Больница ложных надежд

-Да, вполне Кристина быстро слегка скривилась, ощущая неприятный, холодный укол от его последней фразы— "Так понятно?" — которая звучала как невыполнимое, ироничное отчуждение вопросом. Слёзы, которые она сдерживала, закипали в горле. Внезапный прилив отчаяния заставил её резко встать из-за стола, не в силах больше выдерживать эту опасную, обжигающую эмоциональную близость, сопряжённую с непосредственной угрозой смерти, и она поспешно ушла в зал. Феликс допил кофе, обжигая язык. Он почти не почувствовал вкуса — во рту была только горечь и металлический привкус страха. Он тоже ушёл в зал, стараясь держаться подальше от неё. Действительно ли он не хотел с ней говорить? Да, его нежелание было абсолютным и защитным. Парень понимал, что у неё травма, что она пережила сильнейший стресс, и он с радостью бы всё списал на это, но не тогда, когда тебе месяц говорят, что это твоя вина, а эта вина и так преследует везде. То есть она подкрепляла и умножала его навязчивый и панический страх, который теперь жил в нём, как вторая кожа, как яд в крови. Это не слабо по нему било: каждое её резкое слово отзывалось новым ударом по его самооценке и чувству вины, которое и без того было колоссальным. Иногда хотелось биться в судорогах и кричать от этого ощущения вины. Сказать и слова он не хотел и даже не думал, просто чтобы не навредить ей. И, что ещё важнее, чтобы не навредить себе, не дать ей увидеть свою слабость. Он боялся снова увидеть тот ужас и презрение в её глазах, которое он считал заслуженным. Поэтому говорить он не хотелось. Максимум чего он сейчас желал — это побыстрее отработать последние три дня, получить деньги и уехать в другой город, абсолютно рандомный, туда, где никто не знает, кто такой Феликс, и тем более кто такой Джекс. Квартира, кстати, уже стояла на продаже, но пока никто не отзывался. Позже они легли спать. Кристина легла на кровати в спальне, как было, когда она приехала к нему после пожара в квартире. Но теперь она чувствовала себя нежеланным гостем. Прислушивалась к каждому звуку из зала, где спал Феликс. Тишина была неестественной, натянутой. Только тогда она полностью осознала, как он вёл себя холодно, хоть и вежливо. Это была не просто усталость; это было ледяное, непробиваемое отчуждение, которое она сама, своими руками и своими словами, создала. Её начало накрывать жгучее, липкое чувство вины и тоски. Она пока что не знала о его планах переезда, но утром решила всё же с ним поговорить, в основном про беременность. Утром, едва рассвело, Кристина почувствовала себя опустошенной. Голова гудела, а ранка на переносице слегка саднила, напоминая о ночной операции. Феликс на кухне собирался на работу, стараясь быть максимально тихим, словно не хотел напоминать о своём присутствии. Как обычно, он сидел в телефоне, просматривая сайты аренды в других регионах и попивая кофе. Из-за угла, уже одетая и готовая к рабочему дню, Крис вышла, словно призрак. Она выглядела бледной, но решительной. — Доброе утро, — сказала она тихо, пытаясь придать голосу твёрдость, которую не чувствовала. — Доброе, — ответил он, не отрываясь от экрана. В его голосе не было ни теплоты, ни агрессии, только монотонная, защитная пустота. — Фель, я тебе тут сказать хотела, — повисла неловкая, затягивающая пауза. Кристина собиралась с мыслями, чувствуя, как адреналин снова нарастает. Она ощущала себя уязвимой, как никогда. — М? Со швом что-то? — Он поднял взгляд, но в нём было больше дежурной вежливости, чем реальной заботы. — Нет, нет... — она сделала глубокий вдох, стиснув ладони. — Я беременна. — И? — Его интонация была максимально нейтральной, а выражение лица оставалось непроницаемым. Эта реакция была хуже всего. — В смысле “и?" — Кристина явно возмутилась, и к боли добавилось унижение. Она ожидала шока, гнева, радости — хоть какой-то сильной эмоции, но не такого равнодушия. — А, погоди, не так. Я знаю. Кристина почувствовала, как её лицо вспыхнуло. Шок сменился жгучим стыдом и яростью на саму себя. — Что? Откуда? — Крис, мы живём в маленьком городе, каждое второе рукопожатие, это кто-то знакомый, нашла что скрывать. — Он пожал плечами, возвращаясь к телефону. Его безразличие было идеальным оружием. — То есть и про аборт ты уже знаешь? — Конечно. — И как ты вообще на это реагируешь? — Она настороженно и даже немного отчаянно хотела понять его мнение по поводу ситуации. Её эмоции были натянуты до предела: она чувствовала себя преданной, обнаженной перед ним и раздосадованной его спокойствием. — Спокойно. — Ну я серьёзно! — Я тоже, более чем, — парень не отрывался от телефона. Он действительно договаривался о последних деталях продажи. Кристина не выдержала. Её терпение лопнуло. Вспышка ярости, вызванная страхом быть покинутой, взяла верх. Она резко, с силой, выхватила телефон из его рук и положила на стол, презрительно глядя ему в глаза, требуя внимания. — Эй! — он шумно выдохнул, демонстрируя крайнюю степень раздражения. Скрестив руки на груди, он обпёрся об спинку дивана, теперь полностью повернувшись к ней. В его глазах появилась стальная, отполированная холодность. — Хорошо. Крис, а какая вообще должна быть моя реакция? О Боже мой, спасибо тебе, я так счастлив, а бля, ты делаешь аборт, плачу беспросветно? Ну что за детский сад? Ты взрослый человек, ты сама захотела сделать аборт, и почему-то про него я узнал не от тебя, а от вообще чужого человека, с которым даже близко не общаюсь. Получается, когда ты записывалась, моё мнение тебя вообще не волновало, так а почему сейчас вдруг оно тебе надо? Типа… ну, нахрена? Я уже и так понял, что ты хочешь избавиться от любого моего присутствия в твоей жизни, раз даже, чтобы буквально спасти тебя, мне пришлось покупать две симки и просить не ложить трубку. Возможно, если бы сейчас всё было хорошо, и ты мне вдруг такое сказала, я бы обрадовался. Честно обрадовался. Но когда я узнаю не про беременность, а сразу про аборт, какое мне вообще дело, что ты там хочешь делать? Я больше не участвую в твоей жизни, мы разминулись, и это конец. Через три дня у меня заканчивается отработка, и я уезжаю в другой город, а квартиру продаю, тут оставаться я не горю желанием. Что ты ещё хочешь? Кристину будто пронзило током. Она не просто услышала слова, она почувствовала каждую букву, каждое невысказанное обвинение в свой адрес. Его отчуждение было физическим, оно душило, и оно уничтожило последнюю надежду. В горле встал ком, густой и горячий. Она почувствовала острую, жгучую боль предательства, но не с его стороны, а с её собственной: это она своими словами заставила его закрыться так глубоко. Её сердце сжалось от понимания того, что он уходит — не просто уходит, а стирает их общую жизнь, продавая квартиру, — и она не сможет его вернуть. Всё, что она чувствовала сейчас — это разрушительное, кричащее сожаление, переходящее в панику. Её глаза наполнились жгучими, неудержимыми слезами. — Ничего, — выдавила она, опустив голову. Голос был хриплым, едва слышным. Кристина быстро встала из-за стола и сбежала в спальню, чувствуя, как её тело обмякло от бессилия. Ей было больно это слышать. Слышать то, как когда-то тёплый, любящий и терпящий Феликс стал холодным, жёстким и безэмоциональным. Она уже начинала жалеть, что так взяла и ушла, ведь теперь, похоже, это действительно конец. Он в другой город, она на аборт и, скорее всего, тоже уедет к родителям. Вот он. Настоящий конец истории. Хеппи-энда не будет. Чувство тотальной потери захлестнуло её, оставив после себя только ноющую пустоту. Позже, когда уже надо было выходить на работу, Крис привела себя в порядок от слёз. Она тщательно умылась холодной водой, замаскировала красные глаза и вышла к Феликсу. Они поехали на работу, где и разошлись, обменявшись лишь сухим, формальным "Пока". Каждый из них вернулся к своей отдельной, смертельно опасной жизни. Лишь вечером на телефон Кристины пришло сообщение. Генгл тоже мертва. Такой же вызов “девушке стало плохо”, по приезду обнаружили повешенный труп на лентах. Тоже вырезан чип и на руке вырезано её имя. Скоро будет третий труп. Прочитав это, Кристина ничего не ответила. Её охватило оцепенение, за которым следовал приступ паники. Её дыхание стало частым и поверхностным. Она скорбила по этим двум девушкам. Они были её подругами, они делили один и тот же цифровой ад. Теперь ужас их реальной смерти стал осязаем, как ледяная рука на горле. Чувство паники обострилось, как лезвие: маячок удалён, но они всё ещё под прицелом, и они в одиночестве. На следующий день, во время обеда, пришло новое СМС от Феликса, которое она не хотела открывать, ведь понимала, что там будет. Её трясло от страха перед каждой новой смертью, но инстинкт выживания, настойчивый и холодный, велел ей прочитать. Сегодня труп Рагаты. Спицей проткнули голову через левый глаз. Остальное всё так же. Мы следующие. Кристину накрыла чистая, животная паника, которая заставила её сердце колотиться в ушах. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с остатками косметики на лице, но она даже не пыталась их вытереть. Она уже написала заявление об увольнении с работы, но всё ещё была под прицелом, ведь найти её в городе не так уж и тяжело. В воскресенье у неё был выходной, который она провела дома, в своей крошечной квартире, закрывшись на все замки и не включая свет. Каждый шорох за дверью заставлял её вздрагивать. Рулетка пала на Джекса.