Больница ложных надежд

Вечером воскресного дня Кристина сидела на полу своей крошечной, неуютной квартиры. Она скрестила ноги и смотрела на экран старенького ноутбука, мерцавшего, как умирающая звезда. Её настроение было едкой смесью тотальной апатии и леденящего ужаса. Завтра – аборт, хирургический конец их истории. А Феликс, судя по его ледяным, выжженным словам сообщениям, должен был исчезнуть в другом городе, стерев их общую жизнь, как ненужный, заражённый вирусом файл. Она отчаянно цеплялась за фантазию: а вдруг чудо? Вдруг он вернётся, этот ад схлопнется, и их любовь, которую она всё ещё отчаянно, вопреки всему, чувствовала, возродится? Но тут же, как холодный душ, наступало осознание: а какой в этом смысл? Боль от его отказа была настолько обжигающей и всепоглощающей, что затмевала даже физический страх смерти, который поджидал её в больничной палате. Это было даже не горе, а ощущение ампутации души. Она механически листала ленту новостей, пытаясь утопить гул мыслей о завтрашнем дне. Вдруг её взгляд пронзила яркая, кричащая надпись, выделенная ядовито-красным: “Четыре жертвы, загадочная серия убийств в городе N.” Её пробило током. Дыхание перехватило, и на лбу выступил холодный, липкий пот. Четыре? Если в этот раз это была не она, то кто? В последних СМС Феликс упоминал Зубл, Генгл и Рагату — всего трое. Странная, острая тревога вонзилась ей в грудь. Несколько часов назад. Утро воскресенья Феликс шёл к метро той же дорогой, что и всегда, но его шаги были непомерно тяжёлыми и размеренными, как стук метронома, отсчитывающего последние секунды для приговорённого. В голове не было ни проблеска страха, ни даже эскиза плана. Ну а что? Ну даже если случится, то что? Истощение было тотальным. Он уже принял свою судьбу. Кстати, маячок он так и не убрал. Не руки не доходили, а простая усталость бороться со всем- поглотила его. Он устал быть Джеком, мастером хаоса и цинизма. Он устал быть Феликсом, влюблённым и слабым. Он шёл на работу, чтобы получить последний расчёт, превратиться в ничто и исчезнуть. Идя по знакомому, серому переулку между домами, он не дошёл. Пуля настигла его внезапно, оглушительно. Она вошла резко, горячим, предательским кинжалом, и тут же заставила лёгкое схлопнуться в агонии. Джекс, Джекс… Ты ведь так любил различные пистолеты, не правда ли? Если в реальности это пристрастие было приглушённым, то в Цирке он баловался ими как бог, чувствуя опьяняющую власть над хаосом. Сейчас же он был хаосом, лежащим в пыли, с рваным, невыносимым звуком собственного хрипа. Мужчина в чёрной маске, отправивший в него пулю, стремительно, методично подошёл. Феликс ещё был в сознании, чувствуя, как мир сужается до одной пульсирующей точки – жгучей боли в груди. Парень притворился мёртвым. Убийца, с той же аккуратной, пугающей методичностью, вырезал имя “Джекс“ на его руке. Боль была острой, режущей, но Феликс даже не вскрикнул, только издал низкий, гортанный хрип, полный бессильной ярости, который больше напоминал хрип летального исхода. Затем он почувствовал, как с его лба грубо, безжалостно сдирают кожу в поисках чипа, от которого остался лишь маячок. Убийца, как обычно, позвонил с нового кнопочного телефона и новой симки, сообщая в скорую, что "парнишке стало плохо в переулке". В этот раз забирал не он, а его. Реанимация. Он, чудом, невероятным стечением обстоятельств, остался жив. К его несчастью, пуля прошла сквозь лёгкое, чудом не задев сердце или другие жизненно важные артерии, но он впал в глубокую кому. Телефон был заблокирован, родственников, коих не было, или приближённых лиц найти не удалось. Его исчезновение было идеальным: смерть на работе, а в реальности – застывшая жизнь в коме. Наше время. Вечер Воскресенья. Кристина сидела и читала статью, её пальцы впивались в пластик ноутбука. Три трупа описывались детально. Но про четвёртую жертву – ни слова. Абсолютно ничего. Сердце сжалось от странного, ноющего, почти пророческого предчувствия. Почему четыре? Четвёртая жертва... Внезапно, как электрический разряд, её пронзила мысль, заставившая её вскочить: Феликс. Сегодня он должен был выйти на работу. Он не писал. Он не уехал. Он в этом списке? Кристина резко вышла из статьи и начала трезвонить Феликсу. Первый гудок, второй... тишина. На четвёртый звонок трубку подняли. — Алло, Феликс, ты где?! — Её голос вспыхнул, прорвав тонкую оболочку сдерживаемой боли. — Здравствуйте, это ресепшн Пятой поликлиники, отделение реанимации. Кем вы приходитесь пострадавшему? — Голос женщины был усталым, официальным и безразличным. Кристина застыла, не зная, что ответить. Пострадавшему? Реанимация? Значит, статья была о нём. Четвёртая жертва. Он жив! На неё обрушилась волна удушающего облегчения, тут же сменившаяся острой, режущей страхом за его жизнь. — Девушка. Я его девушка, — солгать пришлось мгновенно, не задумываясь. Она чувствовала, как к лицу приливает жар крови. — Мы... мы живём вместе. — У вас есть доступ к его документам? Нам нужна его медицинская карта, для истории болезни, — тон женщины стал настойчивым. — На данный момент — нет. Я нахожусь не дома. — Нам нужна его медицинская карта, возможно, вы всё-таки можете её как-то предоставить? — Женщина не отступала. — Я не знаю, но постараюсь, — она резко сбросила вызов, едва дождавшись конца фразы. Кристина рухнула на диван, мелко дрожа. В голове билась одна, сверлящая мысль: мед. карта. Куда он мог её деть?Конечно она в квартире, но как туда попасть? — Крис, ты же знаешь, как я отношусь к ключам от квартиры. Второй экземпляр всегда у соседки на всякий случай — Всплыло в памяти его ворчливое, но такое тёплое замечание. Соседи! Она вспомнила, что он оставлял ключи у пожилой соседки, Нины Семёновны, на всякий случай, мало ли что. Вспомнив, у кого они, девушка, не раздумывая, вскочила. Она натянула капюшон на голову, завязала волосы в тугой пучок и надела маску — не от вируса, а от призраков, от убийц. Паника и адреналин подгоняли её, заставляя почти бежать по ночным улицам. Добравшись до его дома, она дрожащей рукой позвонила Нине Семёновне. — Здравствуй, Кристиночка, что случилось, Федя не звонил? — запричитала соседка, открывая дверь, её лицо выражало беспокойство. — Нина Семёновна, Феликс... в больнице. Сказали, что очень нужна его медицинская карта. Он говорил, что у вас есть ключи от его квартиры. Очень надо! Соседка всплеснула руками в шоке. Кристина воспользовалась этой секундой оцепенения, быстро забрала ключи, которые лежали в прихожей, с приклеенной запиской “121кв. Феликс." — Я вам потом всё объясню, хорошо? Мне нужно бежать, он там один! — крикнула она, пулей спускаясь по лестнице уже забрав документы. Кристина направилась в больницу. Там её ждали. Она быстро, почти на автопилоте нашла ресепшн, отдавая папку, как эстафетную палочку. — Вот его карта. Всё, что у меня есть, — выдохнула она. Медсестра, не поднимая глаз, быстро пролистала документы. — Спасибо. Теперь вам лучше покинуть помещение, у нас тут... покушение, убийство, вы сами понимаете. Родственников первой линии пока нет. — Я его девушка! — снова сказала Кристина, пытаясь протиснуться к лифту, её голос был умоляющим. — Ничем не могу помочь. Только мать, жена или законный опекун, — отрезала медсестра, провожая её строгим взглядом. Пока она была в больнице, она сделала кое-что ещё, самое важное. Отойдя в тихий, безлюдный коридор, она достала телефон и, преодолевая мелкую, внутреннюю дрожь, отменила запись на аборт, назначенную на утро. Она смотрела на дату, и в этот момент осознание ударило её с новой силой: её тело принадлежит ей же, но теперь в нём есть новая жизнь. И эта жизнь, которая могла стать частью Железного Стыда, теперь стала её единственным, непреложным смыслом. Вспомнилось, как она впервые обнаружила задержку. Она сидела на полу в ванной, глядя на тест с двумя полосками, и первое, что она почувствовала, была паника, и тихая, глубинная уверенность: "Феликс хотел бы этого." Только потом она начала сомневаться, что это его ребёнок. В любом случае, мать хотела внуков, так и быть тому. Прошло полторы недели. Срок отработки Феликса уже подходил к концу, а вестей от него не было. Кристина звонила в больницу каждый день, но ей отвечали одно и то же, бесстрастно, как роботы: "Состояние стабильное. В коме." Ей было невыносимо сидеть в ожидании. Она решила сама прийти и разузнать, может, они просто забыли позвонить? Она пришла в отделение реанимации, сердце билось о рёбра, как пойманная, обезумевшая птица. — Я Кристина. Я его девушка. Я звонила, — тихо, с трудом сказала она дежурной медсестре. Медсестра нахмурилась, проверила список, её взгляд стал колючим. — Вы его... девушка? Он просил никому не сообщать о том, что он вышел из комы. Сам рассказал? Кристина почувствовала, как её ноги подкосились от внезапного, захлестнувшего облегчения, тут же смешанного с новой, острой, горькой обидой. Он вышел из комы. И не сказал ей. — Он... он просил не говорить никому. В том числе и вам, — медсестра смягчилась, видя её потрясение, написанное на лице. И заодно поняла, что ничего и никто ей не говорил. — Он вышел из комы три дня назад, но попросил молчать. Сказал, что надо какое-то важное решение принять. Кристина стояла, как вкопанная, и ощущала, как земля уходит из-под ног. Он был жив, это было величайшее чудо, но он снова, методично отталкивал её. В этом больничном коридоре он выстроил стену выше, чем была до покушения. Он даже не попытался выяснить, почему она принесла его карту, почему знала о четвёртой жертве. Он просто решил, что она больше не в его жизни, и его "важное решение" заключалось в её окончательном исключении. Горечь была почти физической. — Мне... мне можно его увидеть? — её голос был еле слышным, надломленным. — Одну минуту. Он очень слаб, — вздохнула медсестра, смягчившись от сочувствия к её несчастному виду. Кристина медленно, словно неся на себе невидимую тяжесть, вошла в палату. Феликс лежал на больничной койке. Он был пугающе бледным, с уродливым, тёмным синяком на руке, где убийца вырезал его имя, и тонким, белым пластырем на лбу. Он смотрел в потолок, и его взгляд был пустым, отрешённым. — Феликс, — едва слышно, почти молитвенно прошептала она. Он повернул голову. В его глазах не было ни проблеска радости, ни капли того тепла, которое она так любила. Только глубокая, изнуряющая усталость, словно он не выходил из комы, а впал в ещё более страшное оцепенение. — Ты здесь, — его голос был сухим, лишённым интонаций. — Зачем? — Я... я принесла твою карту. И я узнала, что случилось, — она подошла ближе, сердце её сжималось от жалости и обиды. — Ты четвёртая жертва. — Теперь ты знаешь, — он тяжело закрыл глаза, словно даже этот разговор требовал непосильных усилий. — Иди, Крис. Я скоро уеду. — Прекрати уже! — Её голос вспыхнул, прорвав тонкую оболочку сдерживаемой боли. — Что прекратить? — Он открыл глаза, и в них промелькнуло раздражение. — Вот это! Ты меня отгоняешь и отгоняешь, когда я хочу всё наладить! Если бы мне не было дела, я бы не принесла твою карту, не стояла бы сейчас здесь, не врала бы на ресепшне! Я просто позорюсь, Феликс, ради тебя! Я просто хочу помириться и жить дальше вместе, ну как ты не поймёшь?! — Её голос сорвался на крик, полный отчаяния. — Ничего не напоминает? — Он устало усмехнулся, и эта усмешка была очень горькой. — Ты на меня держала зло полгода в Цирке и полтора года здесь, в реальности. Ты меня так же отталкивала, Крис. — Да перестань ты! Это нечестно! Ты в Цирке и в реальности в корне отличаешься! Я не знала, что он это ты! Я не знала! Я не хотела этого всего! Я хочу всё исправить, а ты мне и шанса не даёшь! — А смысл? — Его вопрос был не провокацией, а констатацией факта. Он уже просто смирился, что это конец, и больше ничего не хотел. В его голосе звучала опустошённость. — Смысл будет, если мы оба забудем прошлое и начнём сначала, по-нормальному. — А переезды? — Он чуть приподнял бровь, иронично намекая на свой скорый побег. — Да какие, к чёрту, переезды, ты себя видел?! — Кристина резко осеклась, поняв, что прозвучало это грубо, но её паника была сильнее такта. — Нет, — ответил он совершенно спокойно. Кристина застыла, поражённая таким ответом, словно он ударил её. — Эвоно как, — вырвалось у неё ошеломлённо. — Кстати, насчёт того, что ты сказала: всё сначала и по-нормальному. Ты всё-таки аборт сделала? — Он смотрел на нее пристально, ожидая. Это больше больше звучало не как вопрос надежды, который желал отрицательного ответа, а просто уточнение, которое знает свой положительный ответ. Кристина вздрогнула, но её голос стал внезапно твёрдым. — Нет, отменила за день. Я вообще не понимаю, что мне делать. Феликс молчал, его взгляд скользил по её лицу, изучая новую информацию. Наконец он вздохнул, тяжело, глубоко. — Давай тогда так, Крис. Давай мы эту ночь соберёмся с мыслями, обдумаем всё нормально. А завтра уже и поговорим. Окей? —... Ладно, — она колебалась, но впервые за долгие дни почувствовала, что он не захлопнул дверь окончательно. —Ладно. Всё. Пока. Кристина вышла из палаты. Вроде бы всё закончилось полуоткрытой дверью, а вроде бы... не очень. Ненавистное ожидание снова навалилось на неё. Тем временем, в другом, тёмном и глухом месте, Парень скрежетал зубами, держа в руке кнопочный телефон. — Я убил только троих, — его голос был хриплым от ярости и разочарования. — Джексу удалось выжить, и я не нашёл у него чип. — Да, я забыл тебе сказать, — раздался спокойный, равнодушный голос на другом конце провода. — Его и Помни чипы уже у нас. Он ощутил, как его кровь закипает. — А раньше сказать нельзя было?! Чёрт! — Нет, нельзя. Убей его и девчонку, пока они не сбежали, — голос стал жёстче. — Тогда вы меня освободите? — В его тоне появилась отчаянная, болезненная надежда. — Наверное, Кауфмо, наверное, — издевательски протянул голос. Послышались короткие, сухие гудки. Кауфмо яростно швырнул телефон в стену. — ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ! — Он сжал кулаки до побелевших костяшек, его глаза горели безумием. — Теперь я их найду сам.