Глава 4. Это всё инстинкты
28 ноября 2025 г., 19:17
Феликс спал глубоко и безмятежно, уткнувшись лицом в теплую шерсть, убаюканный ровным дыханием волка и чувством абсолютной защищенности. Ему снились поляны, залитые солнцем, и тихая, древняя музыка, которая вибрировала в самой земле.
Его сон прервали резкие голоса за окном. Сначала неразборчивый гул, потом они стали громче, четче, пробиваясь сквозь дрему.
— ...откуда я мог знать, что у него начался гон?! — это был взволнованный, почти визгливый голос Джисона. — Надо было говорить прямо, а не бегать вокруг да около! И почему так внезапно?!
— Потому что он думал не об этом! Думал, дела стаи важнее его собственной природы! А тут еще этот... — голос Минхо понизился, и Ликс не разобрал окончания.
Послышался звук тяжелой двери, которую рывком открыли, и быстрые шаги в прихожей. Сон как рукой сняло. Феликс лежал, застыв, не понимая смысла слов, но интуитивно чувствуя нарастающую панику в голосе Джисона.
Дверь в спальню распахнулась, и на пороге возникли Минхо с грозным лицом и бледный, испуганный Джисон. Его взгляд метнулся к блондину, примявшему в волчьих объятиях одеяла, и его лицо исказилось от ужаса.
— О, боги... Феликс! Прости, я не знал! Я не думал, что он... что это уже настолько... — Хан заламывал руки, его слова путались.
Волк, разбуженный голосами, поднял голову. Низкое, предупреждающее рычание вырвалось из его глотки. Его тело напряглось, готовясь к защите.
— Что? Что происходит? — прошептал омега, окончательно запутавшись. — Мне не было больно, все хорошо...
— Феликс, дорогой, слушай меня, — Джисон говорил быстро, не сводя с альфы испуганных глаз. — Аккуратно. Постарайся встать и медленно отойти сюда. Очень медленно.
Непонимание боролось в Ликсе с доверием к Хану. Он кивнул и осторожно попытался приподнять торс, чтобы выползти из-под тяжелой лапы.
Это движение стало спусковым крючком.
Хван взревел — не громко, но с такой глубинной, первобытной силой, что стекла в окнах задребезжали. В одно мгновение он был на лапах, заслонив собой Феликса своей огромной массой. Его шерсть стала дыбом, клыки обнажились в свирепой гримасе, а взгляд был прикован к Минхо, стоявшему в дверях. В воздухе повис густой, удушливый запах ярости, бергамота и дикого, ничем не сдерживаемого обладания.
— Хван Хенджин, хватит на меня рычать! — рявкнул Хо, не отступая ни на шаг. Его собственные феромоны, запах дыма и кедра, ударили в ответ, но не с вызовом, а с жестким, властным терпением. — Не веди себя как щенок! Ты прекрасно понимаешь, что к концу завтрашнего дня тебе захочется явно большего, чем его защищать! Тебе нужно его отпустить, пока ты не наделал дел и потом себя не винил!
Казалось, слова Минхо, как ледяная вода, окатили разгоряченный разум зверя. Рычание стихло, сменившись глухим, хриплым ворчанием. В горящих глазах волка на мгновение мелькнуло не просто осознание, а мучительная борьба — между слепым инстинктом и человеческим разумом, между желанием удержать и пониманием, что это может уничтожить то, что он так яростно защищает.
Взгляд Хенджина метнулся к испуганному Феликсу, потом обратно к одному из своих друзей. Он сделал шаг назад, затем еще один. Его могучая голова низко склонилась, уши прижались к черепу. Он выглядел не просто отступившим, а... виноватым. Пораженным.
Джисон, не теряя ни секунды, рванулся вперед, схватил ошеломленного блондина за руку и потащил его к выходу, бормоча под нос бесконечные извинения.
Уже на улице, под холодным светом утренних звезд, Ликс смог перевести дух. Из дома доносился приглушенный, но яростный голос Минхо, который, судя по всему, продолжал отчитывать своего альфу. Воздух был свеж и спокоен, резко контрастируя с тем адом обладания, что царил в спальне.
— Джисон, ради всего святого, что происходит? — выдохнул омега, дрожа от пережитого. — Что это такое... гон? И почему он так себя вел? Почему вы так всполошились? Он же меня не тронул!
Хан обернулся к нему, его лицо все еще было бледным. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.
— Феликс... Гон — это... — он запнулся, подбирая слова. — Это период у альф. Время, когда их инстинкты, их потребность... найти омегу, создать связь... спариваться… обостряются до предела. Это физиология, мощная и неконтролируемая. Обычно альфы чувствуют его приближение и либо уходят в уединение, чтобы переждать, либо трахаются с теми, до кого только смогут дотянуться противоположного пола, если у них нет пары. Только ты не подумай, альфы никогда не обидят омегу, на которого пал их глаз в таком состоянии, да и ни одну другую. Особенно наш альфа. Но он... он всегда ставит стаю на первое место. Он месяцами себя сдерживает и во время гона, обычно, запирается у себя. Когда у него был последний секс, я даже не вспомню. В этот раз он игнорировал признаки, а стресс от вчерашних переговоров стал последней каплей. Гон обрушился на него внезапно и с утроенной силой. Это пройдет через несколько дней и он снова будет собой, — Он посмотрел на Феликса с безграничной жалостью, — А ты... твой запах, твоя близость... для любого альфы в таком состоянии омега как источник воды в пустыне. Его зверь проснулся и... выбрал тебя. Как объект своей защиты и... обладания. То, что произошло там, — он кивнул в сторону дома, — это не было рациональным поведением. Это был чистый, нефильтрованный инстинкт. И Минхо прав. Если бы ты остался... — Джисон сглотнул. — Инстинкт взял бы верх над разумом. Хенджин не смог бы себя контролировать из-за долгого воздержания и явно попытался бы с тобой спариться. А потом, когда гон прошел бы, он бы никогда не простил себе, что воспользовался твоим доверием и незнанием. В его голове - это бы выглядело как осквернение чего-то чистого, — Джисон умолк, явно обдумывая слова, — Для наших омег честь - спать с альфой стаи. Но для тебя весь этот мир в новинку, и ты явно не готов к такому повороту событий. И он это понимает.
Феликс слушал, и кусочки пазла начинали складываться в ужасающую картину. Внезапная ласковость волка, его одержимость запахом омеги, потребность держать его близко, под боком... Это было проявлением нежности. Но ещё это было преддверием бури. Предвестником чего-то гораздо более темного, животного и неотвратимого.
И самое страшное было то, что в глубине души, под слоем шока и страха, он почувствовал... не злость и не отвращение. А щемящую, предательскую жалость к Хенджину. К альфе, запертой в клетке своих собственных инстинктов, борющейся с самим собой, чтобы не причинить вред тому, кого он поклялся защитить.
***
На следующее утро в лазарете пахло сушеным чабрецом и зверобоем. Феликс, стараясь не думать о вчерашнем хаосе, с упоением помогал Джисону. Он растирал в каменной ступке душистые травы, превращая их в мелкий, ароматный порошок, и аккуратно раскладывал его по маленьким холщовым мешочкам. Монотонная, сосредоточенная работа успокаивала его взбудораженные нервы. Джисон, наблюдая за ним с одобрением, что-то напевал себе под нос. Казалось, он вернулся к своему обычному, беззаботному состоянию, будто вчерашний инцидент был просто мелкой неприятностью. Их тихую идиллию нарушили приглушенные, но явно взволнованные голоса за окном. Феликс инстинктивно поднял взгляд. На улице, прямо напротив лазарета, у входа в дом Хенджина, стояли несколько человек. В центре небольшой группы была девушка с длинными каштановыми волосами и вызывающе ярким, по меркам поселения, платьем. Она пыталась пройти к двери, но ее путь преграждала мощная фигура Криса. Его поза, скрещенные на груди руки и суровое выражение лица говорили сами за себя. — О чем они? — тихо спросил Феликс, отложив в сторону ступку. Джисон, не отрываясь от перевязки свежих листьев подорожника, лишь презрительно фыркнул. — А, это Соён. Наша местная мечтательница. Снова надеется, что ее скромный визит растопит лед в сердце нашего альфы. Уверена, что стоит ей переступить порог его дома во время гона, как он тут же не устоит перед ее чарами. Он бросил пучок листьев в корзину с такой силой, что несколько штук вылетели на пол. — Неприятная особа. Думает, что ее статус одной из самых красивых омег поселения дает ей особые права. Надоела уже всем. Феликс снова посмотрел в окно, и в его груди поднялся странный, неприятный комок. Он не мог понять, что это было. Резкость в голосе Джисона была нехарактерной, и она лишь подчеркивала, насколько серьезной была ситуация. Он наблюдал, как Соён что-то горячо доказывала Крису, жестикулируя. Рядом с ней переминались с ноги на ногу две другие девушки, явно ее подружки, с любопытством и некоторым страхом поглядывая на мрачного альфу. Крис, казалось, был непоколебим. Он качал головой, его лицо оставалось каменным. Но девушка, видимо, ободренная своей уверенностью или глупостью, внезапно сделала резкое движение и, юркнув под его подмышку, рванулась к двери дома Хенджина. Кристофер лишь тяжело вздохнул, устало провел рукой по лицу, но не стал ее силой удерживать. Он остался на своем посту, его плечи были напряжены, будто он в любой момент был готов ворваться внутрь. В лазарете воцарилась напряженная тишина. Феликс замер, не в силах оторвать взгляд от запертой двери. Тот неприятный комок в его груди сжался в тугой, горячий узел. Он не знал, что он чувствует. Ревность? Нет, это было слишком сильное и непонятное слово. Тревогу? Да, но не только. Было в этом чувстве что-то первобытное, протестующее против самого факта, что кто-то чужой, нежеланный, вторгается в пространство альфы, когда тот так уязвим. Прошло всего несколько минут. Пять, не больше. Но они показались вечностью. Внезапно дверь дома с силой распахнулась, ударившись о косяк с оглушительным стуком. На пороге появилась Соён. Ее лицо, еще недавно самодовольное и нахальное, было пунцовым от гнева и унижения. Волосы растрепались, а в глазах стояли слезы ярости. — Как он посмел?! — ее визгливый голос прорезал утренний воздух, заставляя пару прохожих обернуться. — Я сама пришла, я предложила себя! А он!.. Он просто зарычал на меня! Приказал убираться и не портить в его доме воздух! Одна из ее подруг попыталась ее успокоить, но Соён грубо оттолкнула ее. — Я первая красавица этого поселения! Все альфы мечтают обо мне! А этот... даже не ценит моих стараний! — она с ненавистью бросила взгляд на закрытую дверь, затем, всхлипывая от злости, бросилась прочь, подружки поспешили за ней. Крис, все так же стоявший на страже, медленно выдохнул. Он повернулся и встретился взглядом с Феликсом в окно. Взгляд альфы был усталым, но в его глазах мелькнуло что-то вроде горького удовлетворения. Он коротко кивнул в сторону лазарета, словно говоря: «Видишь? Вот что бывает». отшатнулся от окна, чувствуя, как его щеки полыхают. Его сердце бешено колотилось. Слова Соён эхом отдавались в его ушах: «...не портила в его доме воздух». И тогда его осенило. Воздух. Его запах. Вчера вечером, когда он лежал в гнезде из одеял, его клубнично-мятный аромат должен был пропитать все вокруг. Для обостренных чувств альфы во время гона этот запах был бы как отметина, как сигнал: место занято. Чужой, навязчивый запах другой омеги на его территории, в его логове, было бы не просто вторжением. Это было бы осквернением. Тот горячий узел в груди Феликса внезапно распустился, сменившись странным, щемящим чувством облегчения и... чего-то теплого, почти осязаемого. Хенджин, даже в пучине своих инстинктов, изгнал ту девушку. Он защитил свое пространство. Пространство, которое еще вчера пахло им, Феликсом. — Видишь? — голос Джисона вернул его к реальности. Хан стоял рядом, вытирая руки о тканевый фартук. На его лице играла легкая, понимающая улыбка. — Я же говорил. Он не тот, кто будет принимать ухаживания от первой попавшейся. Особенно сейчас. Его зверь на этот раз уже сделал свой выбор. И, судя по всему, его волк очень принципиален в вопросах чистоты своего логова. Блондин не нашел, что ответить. Он просто смотрел на пустой порог дома Хенджина, и впервые за все время его пребывания здесь чувство страха перед альфой окончательно уступило место чему-то новому, сложному и пугающе глубокому. Он больше не был просто чужим омегой, за которым присматривают. Он стал чем-то большим. Причиной, по которой альфа, теряющий контроль, отказывался от всех других. И это осознание было одновременно самым страшным и самым волнующим, что он когда-либо испытывал. «Его дом пах мной», — снова пронеслось в голове у Ликса, и по телу разлилась странная, смущающая теплота. Это было не просто осознание — это был физический факт, врезавшийся в него с новой силой. Хенджин, даже в состоянии помутненного гоном разума, отверг другую омегу, потому что его логово, его святилище, уже было отмечено его, Феликсовым, запахом. Для зверя внутри альфы это было равносильно тому, чтобы повесить табличку «место занято». Джисон, наблюдавший за ним с проницательностью, присущей опытным омегам, мягко тронул его за локоть: — Эй, все в порядке? Выглядишь так, будто увидел призрака. — Я... — Феликс сглотнул, не в силах подобрать слов. — Она сказала... про воздух... и после твоих слов я просто… задумался. — Ах, это. Снова вернемся к изучению нашего мира. Во время гона альфы как очень вредные дети, которым нужна их игрушка. Они выбирают омегу по запаху, понравившихся их зверю. Пока омега с ними, они всячески будут его охранять и дарить море внимания. Ну и секса, конечно же. В данный момент его волк уже пометил территорию как свою. А точнее, как ту, где находишься ты. Для него сейчас любой другой запах омеги на его земле — это угроза. Нарушение границ. Он не просто так на нее рычал. Он защищал то, что считает своим. «Своим». Слово повисло в воздухе, тяжелое и неумолимое. Оно должно было пугать. Пугало ли? Да. Но в страхе теперь была примесь чего-то острого, сладкого и запретного — чувства принадлежности, избранности. — Но я же не... его, — слабо попытался возразить Феликс. — Для его инстинктов в данный момент — его, — спокойно констатировал Хан, будто это что-то самой собой разумеющееся. — Не мучай себя. Это инстинкты, а не сознательный выбор. Хотя... — он задумался, — с Хенджином никогда нельзя быть уверенным. Он всегда контролирует себя больше, чем кто-либо. Даже сейчас. Эти слова не принесли утешения, а лишь запутали сильнее.***
Прошло два дня. Два дня странного, зыбкого затишья. Поселение жило своей обычной жизнью, но в воздухе витало напряженное ожидание. Все знали о состоянии своего альфы, и все, от мала до велика, невольно прислушивались к тишине, что исходила от его дома. Феликс старался сохранять привычный ритм. Он помогал Джисону, проводил много времени с волчатами, даже попробовал — с переменным успехом — испечь лепешки на общей кухне. Но его мысли постоянно возвращались к запертому дому на возвышении. Он ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху, идущему оттуда, и каждый раз, когда ветер доносил оттуда слабый, почти неуловимый запах бергамота, его сердце делало тревожный скачок. Тот инцидент с Соён и слова Джисона перевернули что-то в его восприятии. Страх не исчез полностью, но он трансформировался. Теперь это был страх не за свою физическую безопасность, а перед тем необъятным, первобытным чувством, которое он, сам того не желая, пробудил в Хенджине. И перед смутным, тревожащим ответом, который зрел в его собственной душе. На третий день, ближе к вечеру, когда омега возвращался из лазарета с охапкой свежесобранной ромашки, он увидел знакомую фигуру, сидящую на крыльце своего дома. Его шаг замедлился, а потом и вовсе замер. Хенджин сидел на верхней ступеньке, прислонившись спиной к косяку двери. Он выглядел... опустошенным. Темные круги под глазами говорили о бессонных ночах, плечи были ссутулены, а в обычно уверенной позе читалась усталость до самых костей. Но самое главное — буря в его глазах утихла. Теперь в них была лишь глубокая, бездонная усталость и... стыд. Он поднял голову и увидел Феликса. Их взгляды встретились через всю улицу. Ликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он ожидал увидеть в них холод, отстраненность или даже раздражение. Но вместо этого он увидел лишь тяжесть и молчаливую мольбу о прощении. Сердце блондина сжалось. Все его сомнения и страхи в этот момент показались мелкими и незначительными по сравнению с той внутренней битвой, которую только что проиграл и выиграл этот человек. Он медленно, давая альфе время отвести взгляд или уйти, подошел к крыльцу. Они молча смотрели друг на друга — один, стоя на земле, с охапкой белых цветов, другой — сидя на ступеньках, как изгой у собственного порога. — Ты... в порядке? — тихо спросил наконец Феликс, и его собственный голос показался ему неузнаваемо хриплым. Хван усмехнулся, но это был горький, безрадостный звук. — Спрашиваешь меня? — он провел рукой по лицу. — А ты? Я напугал тебя. Поставил под угрозу твое доверие. Я... — он замолк, с трудом подбирая слова. — Прости меня, Феликс. За все. В его голосе не было ни капли привычной власти. Это был голос сломленного гордостью человека. — Тебе не за что извиняться, — ответил Ликс, и сам удивился искренности своих слов. — Джисон все объяснил. Это... инстинкты. Ты не контролировал себя. — Не оправдывай меня, — резко оборвал его Хенджин, и в его главах на мгновение мелькнула знакомая сталь. — Я всегда все контролирую. Должен контролировать. А в этот раз... я позволил инстинктам взять верх. Позволил своему зверю решать за меня. И чуть не... — он не договорил, снова отведя взгляд. Феликс понимал, о чем он. «Чуть не воспользовался тобой». Эти слова висели в воздухе между ними. — Но ты не воспользовался, — твердо сказал блондин. — Ты отпустил меня. Даже тогда, в самом пылу... ты послушал Минхо. Твой разум одержал верх. Альфа снова посмотрел на него, и в его усталых глазах появилась капля недоумения, будто он не мог понять, почему блондин не бежит от него прочь, а стоит здесь и пытается его утешить. — Я слышал, — помолчав, сказал Ликс, переходя на более безопасную тему, — что ты... выгнал ту омегу. Соён. Лицо альфы исказилось от легкой гримасы брезгливости. — Ее запах... резал нервы. Она пахла притворством и жаждой власти. А в моем доме... — он запнулся, и его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его белым волосам, будто пытаясь уловить невидимые ароматы. — В моем доме пахло чем-то другим. Чем-то чистым. Они снова замолчали. Признание было сделано. Косвенное, но от этого не менее весомое. — Гон... прошел? — осторожно спросил Феликс. — Да, — Хенджин кивнул, и его плечи наконец расслабились. — Прошел. Я снова в своем уме. Насколько это вообще возможно, — в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Ликс почувствовал, как камень падает с его души. Опасность миновала. Но вместе с ней ушло и то напряженное, электрическое состояние ожидания, что витало в воздухе последние дни. — Я... я рад, — сказал он просто. Он хотел что-то добавить, но в этот момент из-за угла дома появился Крис. Его взгляд скользнул по сидящему альфе, по стоящему рядом омеге, и его обычно невозмутимое лицо смягчилось. — Хенджин, — обратился он к нему, — пора. Стая ждет твоего возвращения. Накопились вопросы, требующие твоего решения. Альфа тяжело вздохнул, словно снова взваливая на себя груз ответственности. Он медленно поднялся, его суставы хрустнули от долгой неподвижности. — Иду, — он бросил последний долгий взгляд на Феликса. — Спасибо. За... за то, что не убежал. И он ушел с Крисом, его фигура постепенно выпрямлялась с каждым шагом, снова становясь фигурой лидера, а не затравленного зверя. Омега смотрел ему вслед, сжимая в руках стебли ромашки. Он понимал, что их странные, запутанные отношения вышли на новый уровень. Между ними больше не было стен страха и непонимания. Теперь между ними была тихая, невысказанная связь, сотканная из инстинктов, запахов и взаимного, еще не осознанного доверия. И он с удивлением ловил себя на мысли, что ему не хочется, чтобы эта связь рвалась. Даже ради амулета и старой жизни.***
Вечером того же дня в главном доме царила деловая, но спокойная атмосфера. Альфа, бледный, но собранный, выслушивал отчеты своих приближенных. Минхо, Крис, Чанбин и Сынмин сидели за большим деревянным столом, обсуждая проблемы с поставками соли и тревожные слухи о стае-конкуренте с севера. Кроме стражей, в доме было всего два человека. Феликс сидел у очага (притащенный Ханом чуть ли не за шкирку) и наблюдал за ними. Джисон, сидевший рядом, тихо комментировал происходящее, объясняя Ликсу тонкости управления стаей. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появилась та самая омега — Соён. Она была одна, без своих подружек, и ее лицо выражало ледяное спокойствие. Все разговоры за столом мгновенно смолкли. — Альфа, — ее голос был сладким, но с отчетливой стальной ноткой. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Хван медленно поднял на нее взгляд. Его выражение лица было невозмутимым. — Все, что ты хочешь сказать, можешь говорить перед моими близкими. И перед гостем, — он кивнул в сторону Феликса. Соён смерила блондина презрительным взглядом, затем вернула внимание к Хенджину. — Очень хорошо. Тогда я скажу прямо. Ты публично унизил меня. Вышвырнул меня из своего дома, как какую-то... постоялицу. — Ты сама вошла без приглашения, — спокойно парировал Хван. — В то время, когда мой дом был закрыт для гостей. — Но я не гость! — вспыхнула она. — Я одна из лучших омег этой стаи! Мой статус дает мне право... — Твой статус, — холодно перебил ее Хенджин, — дает тебе те же права, что и у любого другого члена стаи. Не больше. И уж точно не дает права вторгаться в частную жизнь альфы твоей стаи. — Я пыталась предложить тебе утешение! — ее голос снова стал визгливым. — А ты предпочел... это! — она резко указала пальцем в сторону Феликса. — Чужака! Слабого, беспомощного пришельца, который даже не знает наших законов! Что он может дать тебе? Что он может дать стае? Он даже не настоящая омега в полном смысле этого слова! Воздух в комнате сгустился. Минхо нахмурился готовый в любой момент прикрыть блондина, Крис смотрел на Соён с нескрываемым осуждением. Феликс почувствовал, как кровь отливает от его лица. Ее слова, как ножи, резали его по живому, вскрывая все его самые глубокие страхи и сомнения. Но прежде чем он смог что-то сказать или встать, заговорил Хенджин. Его голос был тихим, но он прозвучал, как удар хлыста, заставляя всех вздрогнуть. — Замолчи, Соён, — Он не кричал. Но в этих двух словах была такая мощь, такая неоспоримая власть, что даже девушка отшатнулась.— Ты перешла черту, — продолжил альфа, медленно поднимаясь из-за стола. Его фигура казалась вдруг больше, заполняя собой все пространство комнаты. — Ты осмелилась оскорбить того, кто находится под моей защитой. Того, чье присутствие здесь я лично одобрил. Ты ставишь под сомнение мое решение, — Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила. — Ты права в одном, — его голос снова стал мягким, но от этого стало только страшнее. — Феликс — чужак. Он не знает наших законов. Но он показал нам больше чести, достоинства и силы духа за короткое время, что находится здесь, чем некоторые, кто родился в этой стае. Он не кичится своим статусом и не пытается использовать его, чтобы манипулировать другими. Ты настолько ослепла от своей гордыни, что нападаешь на не в чем неповинного человека. Просто потому, что он кажется тебе угрозой. Даже если этой угрозы и нет, — Хенджин остановился прямо перед ней, его взгляд был ледяным. — Так что вот мое решение, Соён. Ты будешь отстранена от своих обязанностей в совете омег на месяц. И ты принесешь публичные извинения Феликсу за свои слова. Потому что он, в отличие от тебя, заслуживает уважения. И пока он здесь, он под моей защитой. И если я еще раз услышу, что ты или кто-либо другой позволяет себе оскорбительные высказывания в его адрес необоснованно, последствия будут куда серьезнее. Ясно? Лицо Соён стало маской ненависти и унижения. Она сжала кулаки, ее губы дрожали. Она бросила на Феликса взгляд, полный такой ярости, что тому стало не по себе, затем, не сказав ни слова, развернулась и выбежала из дома, громко хлопнув дверью. В комнате повисла тяжелая тишина. Ликс сидел, не в силах пошевелиться, его разум перемалывал услышанное. Хенджин... защитил его. Альфа повернулся к своим стражам. Его лицо снова стало спокойным и деловым: — Продолжим. Крис, ты говорил о проблемах с солью? Но его взгляд на секунду задержался на блондине, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, обнадеживающее. Словно он говорил: «Не обращай внимания. Все в порядке». И Феликс, все еще дрожа от адреналина и смущения, вдруг понял, что чувствует себя в полной безопасности. Защищенным. Ценным. Он смотрел на Хвана, который снова погрузился в обсуждение дел стаи, на его властный профиль, на уверенные жесты. И то странное, сладкое и тревожное чувство, что прорастало в его сердце все эти дни, вдруг расцвело пышным цветом, согревая его изнутри и заставляя забыть обо всех страхах и сомнениях.
