Академия «V»

      Удар точно был. На виске должна была остаться корка. Габриэль касается головы, стараясь нащупать свидетельство вчерашнего нападения. Ничего. Выбравшись из кровати, она подходит к зеркалу на двери и задирает футболку. Никаких ран, вспоротой кожи или хотя бы швов, которые могли бы наложить врачи, хотя спина и горит так, что невозможно прикоснуться.       Может быть шея? Габи рассматривает её, оттянув ворот. Две симметричные точки прямо над веной. Аккуратные, маленькие, хотя по ощущениям тварь разворотила ей всё горло. Если бы она не присматривалась, то и не заметила бы их.       И всё ей это не приснилось! Но почему тогда она, хоть и чувствует себя раскатанной по асфальту, жива и здорова? Со всеми наилучшими вариантами она должна была умереть. Точно должна была. Люди погибали и в менее страшных ситуациях, просто разбив голову о камень.       — Габи, ты уже встала? — мама несколько раз стучит.       Габриэль отдергивает руки от шеи, поправляет футболку и хватается за ручку.       — Да… кхм, — прокашливается она и открывает дверь. — Да. Уже.       Ей приходится постараться, чтобы не выглядеть испуганной, хотя по ощущениям, мама всё равно догадается, что она не спокойна.       — Как ты себя чувствуешь, Габи? Ты так напугала меня вчера, — мама касается волос, заботливо гладит её по голове. На лице беспокойство, в глазах - вина. Только мама может чувствовать себя виноватой за произошедшее с ребёнком, хотя совсем ничего не знала. Она не стояла рядом, не смотрела, значит, просто не могла ничего предотвратить. А вот Джонни мог бы и довезти её прямиком до дома.       Но Габриэль решает ничего не говорить по этому поводу.       — Я в порядке, правда. Что случилось? Почти ничего не помню.       То, что она помнит, никому не понравится. Мама сочтет её сумасшедшей. Впрочем, она бы сама поверила, что сумасшедшая, если бы кто-то начал пересказывать события вчерашнего вечера. Габи старается сделать как можно более растерянный вид, чтобы мама сжалилась над ней и все же поверила в частичную амнезию.       Стараться, впрочем, особо не приходится.       Мама проходит в комнату, совершенно обыденно принимается заправлять кровать, но Габи знает, она делает это всё лишь потому что слишком нервничает. В обычное время подушки у них могут быть разбросаны где угодно и как угодно, а сейчас мама выставляет их аккуратным рядочком. Плюшевый заяц голубого цвета удостаивается особого внимания, несколько раз мама поправляет ему уши, но ей не удаётся сделать так, чтобы они торчали.       — Не знаю точно, Габриэль. Тебя нашёл какой-то незнакомец. Сказал, что ты лежала на дороге в нескольких футах от дома. Ты была без сознания, очнулась, когда мы тебя занесли. Это был очень порядочный человек, к тому же ещё и крайне эмпатичный. Сегодня утром он несколько раз позвонил, чтобы узнать, в порядке ли ты и что сказали врачи.       Это Габриэль помнит. Точнее помнит, как очнулась в гостиной на диване, что отец разговаривал с каким-то мужчиной в дверях, его кожаное пальто уже тогда ей показалось каким-то неуместным, но она очень быстро отключилась вновь.       Мама садится на край кровати, и, Габриэль, выдохнув, опускается с ней рядом. Казалось бы, маме самой нужно, чтобы её успокоил какой-нибудь взрослый и уверенный человек. Сама по себе она ещё не слишком скоро справится, и будет бледной тенью маячить по дому. И ведь толком это даже глупостью не назвать. Каждый переживает всё, как может.       — А что сказали врачи?       — У тебя упало давление. Никогда раньше за тобой такого не замечала. Ты мне не рассказывала?       — Нет, конечно нет, мам.       Она бы не стала ничего скрывать. По крайней мере, не в этом вопросе точно. У Габи полно других дурных привычек и других вещей, о которых стоит промолчать.       — Я даже представить не могу, Габ, что было бы, если бы тебя не нашли, — у мамы трясутся губы. И хотя она пытается всеми силами казаться спокойной, видно, что у неё совсем это не получается. Жалостливая, очень тревожная, вечно переживающая, к тому же ещё постоянно беспокойная мама уже не изменится. Она самая чувствительная в их семье. Габриэль кажется, что она скорее умением не обращать внимания других на свою тревогу пошла в папу.       Чтобы не заставлять маму предаваться дурным мыслям и не дать её фантазии разыграться ещё больше, Габриэль обнимает её покрепче. И отпускает, только когда становится уже совсем неловко.       — Всё хорошо, мама, я в порядке. А теперь, если ты не против, я пойду переоденусь.       — Только не забудь, пожалуйста, что сегодня нужно до конца собрать все вещи. Хотя я уже и не уверена, что тебя нужно куда-то отпускать одну.       Габриэль вскидывает бровь. Она куда-то собиралась? Если это какая-то спортивная поездка, то для неё ещё не пришло время, они даже не определились с расписанием тренировок, что уж говорить о том, чтобы отправиться куда-нибудь в другой штат.       — Да, хорошо. А куда мы едем?       — Габи, ты точно в порядке? В конце недели ты едешь в новую школу и у тебя начинается учебный год.       Растерянная Габриэль, однако, быстро понимает по выражению лица мамы, что больше задавать вопросы не стоит.       — Да, точно. Совсем из головы вылетело! Ну, знаешь, от удара, — она старается посмеяться, но выходит слишком наигранно. И потому, чтобы прервать нарастающую заново нервозность, Габи торопится уйти в ванную.       Умыться, переодеться, прислушиваясь, как мама ещё некоторое время перекладывает вещи у неё в комнате, но потом всё же уходит. Габриэль опускает руки на край раковины, маленькие блестящие стразы с них отлетели, а накладных ногтей на среднем и указательном пальце и вовсе нет. Габи ковыряет грязь, подозрительно похожую на засохшую кровь.       Даже если предположить, что это её собственная кровь, на голове нет раны, из которой она могла бы пойти. И только на шее эти аккуратные, покрывшиеся коркой точки.       Габриэль спускается на первый этаж, заглядывает на кухню. На серебристом холодильнике красным пластиковым сердечком прикреплена ярко желтая бумажка. Вчера, когда она уходила из дома, её тут точно не было. Одиннадцать цифр записаны спешно, но педантично.       — Мам, а что это за телефон?       — А? Это доктора Стивенсона, он нашёл тебя вчера. Психотерапевт. Сказал позвонить, если понадобится какая-то помощь.       Кто из запомнившихся ей тот самый доктор Стивенсон? Наверное тот, что осматривал её лицо и пытался открыть глаза. Габи снимает бумажку, выходит в коридор и поднимает трубку стационарного телефона. Ей просто необходимо спросить, что видел мужчина, ведь судя по всему он появился рядом не просто когда она лежала на тротуаре.       — Габи, ты же не думаешь беспокоить человека просто так? — голос мамы доносится из гостиной, она слишком далеко, чтобы видеть её, но Габриэль неловко роняет трубку. Она успевает её перехватить лишь в самый последний момент.       — Нет! Конечно нет.       Смяв бумажку, Габи засовывает её в карман шорт. И как только у мамы постоянно получается вмешаться в тот момент, когда она не должна ничего видеть. Габриэль осторожно выходит на улицу, подтянув на пороге шнурки у кроссовок.       Позвонит. Она совершенно точно позвонит. Только сделает это где-нибудь подальше от всевидящего взгляда мамы. Нужно было захватить мобильник из комнаты.       Перед домом стоит пикап Стива. Сам брат ковыряется в салоне, выгребает из него мусор и сбрасывает в пакет. Габриэль садится на крыльцо и дожидается, когда Стив отвлечется и обратит на неё внимание. Ждать приходится не слишком долго.       — Ты в порядке, Габи, — не вопрос, скорее утверждение. Стив бросает пакет у машины, закрывает дверь и подходит к ней. Он присаживается на корточки. — Ма сказала, что ты до усрачки их напугала. Нужно было самому отвезти тебя домой.       — Можешь дать мне телефон позвонить?       Габи в любом случае не винит Стива ни в чём, но если она сейчас это скажет, то обязательно выслушает, что он, между прочем, должен защищать её, как маленького ребёнка. Ерунда. Брат вытаскивает телефон из заднего кармана и протягивает. Опять экран его смартфона разбит, большая трещина тянется от нижнего угла до верхнего края, а кусочек и вовсе отвалился.       — Пароль знаешь. Можешь написать Мэгги сама, что с тобой всё в порядке.       Кивнув, Габриэль снимает блокировку. Номер с листочка она вводит медленно, задумываясь над каждой цифрой. Если бы не привычка писать сообщения, наверное, она бы так не сомневалась. Габи слышит несколько коротких гудков, прежде чем из трубки доносится женский голос:       — Приёмная доктора Стивенсона. Добрый день, как к вам можно обращаться?       Габи отнимает от уха телефон и сбрасывает вызов. Стоило догадаться, что доктор не ответит сам. Что ж, значит, не судьба. Отсутствие ответа облегчает. И Габриэль уже не кажется таким реальным то, что произошло ночью. Может, её мозг после удара сложил события и болезненный, глупый сон. Фантазия у неё всегда работала лучше, чем следовало бы.

***

      Когда её голова коснулась подушки на часах было шесть вечера. Никакой острой необходимости ложиться так рано не было, но утомлённая не то попытками осознать, как закончился прошлый вечер, не то слишком ярким солнцем, Габриэль закрыла шторы и легла в постель. И вот она уже заснула, но зыбкий, липкий сон ускользает сразу же, как только раздаётся слишком громкий, неприятный рингтон мобильника.       Рука в кожаной чёрной перчатке касается экрана, но звонок сбрасывается не сразу. Несколько раз мужчина нажимает на красную кнопку, пока телефон не смолкает. Габриэль вскидывает голову, садится, распахнув глаза.       В комнате нет никого, кроме неё самой.       — Мам? Стив?       Габриэль поднимается с кровати, выглядывает за приоткрытую дверь. Темнота за ней, всегда непроглядная, сейчас кажется нелепо размазанной тонким слоем чёрной краской по предметам. Она видит и дверь в комнату напротив, и лестницу на первый этаж. И даже очертания трёх белых бутонов - каллы - в маминой интерпретации фальшивого арт-деко. Никогда прежде ей эти цветы не казались такими чёткими и видимыми, как сейчас.       Быть может, это последствия удара головой? Габи касается затылка, а потом замечает, как по коридору плывет тень. Точнее тянется, неестественно изломанная, чёрная тень. Страх охватывает Габи, и первое, что приходит ей в голову - это убежать и спрятаться под одеяло, словно она маленькая девочка.       Словно бы всё в этом мире можно спрятать, просто укрывшись с головой.       Габи чувствует дуновение холодного ветра за спиной и нерешительно оборачивается. Разве она открывала на ночь окно?       Два красных глаза смотрят на неё из темноты. Мужской силуэт невысокий, но широкий в плечах. Выглядит сгорбленным, но источает её — скрытую жуткую силу. Он протягивает худющую руку с длинными обломанными ногтями и манит пальцем к себе. Габриэль сопротивляется, не желая подходить, но тело не слушается, и ноги сами делают шаги. Кто-то вошёл в их дом тихо, как вор, и вместо того, чтобы закричать и взмолиться, она подчиняется чужой немой воле.       — Маленькая, слабая девочка, не успевшая выпить крови. Мы это исправим.       Мужчина нависает над ней. Нет, не мужчина. Чудовище. Отталкивающее, изуродованное шрамами лицо, морщины, словно борозды, а кончик носа загибается вниз. Габи видит острые желтые клыки. И они же впиваются ей в горло ровно в том самом месте. Снова она переживает это ужасное, мерзкое чувство. Сначала голова идёт кругом, слабость охватывает всё тело. И даже веки становятся тяжёлыми, глаза закрываются сами собой. Но чувство - глубокое, нежное, Габи охватывает желание, чтобы чудовище не продолжало вытягивать из неё кровь, а вместе с ней - жизнь.       Он уже больше и не кажется ей чудовищем, и первое впечатление размазывается, стирается, оставляя перед глазами пелену, а в памяти только чувства. И грязный обрывок воспоминания. Та тварь рвала её тело в экстазе. Но монстр не сбежал, нет. Он вернулся, чтобы завершить начатое. Все еще жуткий, уродливый и опасный. Всё ещё такой же голодный.       Глаза у Габи закатываются, но она чувствует, как мужчина тормошит её, резко дергает, а затем прижимает к губам запястье. И металлический привкус крови возбуждает в ней жажду. Истинную, глубокую, которую невозможно утолить. Габриэль ведёт языком по порезу, а монстр тихо хрипит.