Это неправильно

Даня шёл домой, и в груди было так тесно, что казалось, рёбра вот-вот треснут. Он не помнил, как вышел из подъезда Вовы. Не помнил, как прошёл мимо пьяных одноклассников, как кто-то окликнул его, как он отмахнулся, даже не обернувшись. Он помнил только вкус. Вкус Руслана на своих губах. Горячий, солоноватый, с привкусом слёз и отчаяния. Язык, скользящий по его языку, пальцы, вцепившиеся в его толстовку, дрожащие руки, прижимающие его к себе так, будто от этого зависела жизнь. Кашин сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он шёл по тёмной улице, освещённой тусклыми фонарями, и пытался дышать. Но воздух застревал где-то в горле, потому что внутри было слишком много всего. Где-то вдалеке слышались голоса — компания подростков шла по противоположной стороне улицы, громко смеясь и перекрикиваясь. Кто-то из них свистнул, но Даня не обернулся. Он смотрел только вперёд, на пустую дорогу, на мокрый от растаявшего снега асфальт, отражающий свет фонарей. Лужи блестели как разбитое стекло, и в каждой из них он видел одно и то же лицо — бледное, с карими глазами, с дрожащими губами. — Какого хера, — прошептал он в пустоту, голос сорвался, прозвучал хрипло, почти жалко. Он остановился, опираясь рукой о стену ближайшего дома. Холодный кирпич обжёг ладонь через тонкую ткань толстовки, и он почувствовал, как дрожь пробегает по телу. Где-то наверху горел свет в окнах, кто-то смеялся, играла музыка. А он стоял внизу, на пустой улице, и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Ветер дул в лицо, холодный и колючий, срывая с деревьев последние листья. Они кружились в воздухе, падали под ноги, шуршали на асфальте. Ноябрь был жестоким, серым, промозглым, безжалостным. Но внутри Дани горел огонь, который не мог погасить даже этот ледяной ветер. Он поднял голову и посмотрел на небо. Там, за тучами, едва угадывались звёзды, крошечные, бледные, почти невидимые. И он подумал о том, что Руслан, наверное, тоже сейчас смотрит на это небо. Что он, возможно, тоже чувствует то же самое. Эту странную, болезненную надежду, которая сжигает изнутри. Потому что он только что понял, что влюблён. В того самого пидора, которого пиздил. В того, кто смотрел на него щенячьими глазами, полными боли и надежды. В того, кто дёргался от тиков, пытаясь скрыть это, и всё равно оставался самым красивым человеком, которого Кашин когда-либо видел. — Блять, — выдохнул он, закрывая глаза. Перед глазами снова возникла картина: Тушенцов стоит, прижавшись к стене подъезда, дрожит, тяжело дышит. Его губы припухшие от поцелуев, глаза влажные, на щеках румянец, первый за последние две недели. И он смотрит на Данилу так, будто он центр вселенной. Будто он единственный, кто может его спасти. А Даня не мог его спасти. Он мог только причинять боль. Он ударил его. Он сжал горло. Он дал пощёчину, когда тот ничего не ел. И при этом требовал, угрожал, заставлял. Какой-то больной, извращённый способ заботы. Но он не умел по-другому. Он никогда не умел. Отец явно показал, что любовь–это что-то больное. Что если ты заботишься о ком-то, ты должен быть жёстким. Мать молчала, глядя на всё это, и Даня вырос с мыслью, что только так и надо. Он вспомнил, как в детстве отец бил его за любую провинность, а потом говорил: — Я делаю это, потому что люблю тебя. Потому что хочу, чтобы ты стал сильным. И Даня верил. Верил, что боль — это проявление любви. Что если тебя бьют, значит, ты нужен. Значит, о тебе заботятся. А потом появился этот парень. С карими глазами, в которых плескалась такая наивная вера, что у рыжеволосого внутри всё переворачивалось.

***

Даня вспомнил, как впервые заметил его в школе. Это было в первый день, когда новенький только появился в школе. Худой, в слишком большой толстовке, с каким-то потерянным выражением лица. Он стоял рядом с компанией одноклассников, и его взгляд метался по сторонам, словно он искал путь к отступлению. Даня тогда подумал, что он ещё один пидор, который будет бегать от него по коридорам. И хотел просто сломать его, поставить на место, показать, кто тут главный. Но уже через несколько дней Даня начал замечать странное. Он не бегал от него. Он смотрел прямо в глаза, с вызовом, с каким-то непонятным интересом. И Кашин злился на это. Злился на то, что этот пидор не боится его так, как должны бояться. Злился на то, что сам не мог перестать думать о нём. Он вспоминал, как когда-то на перемене Руслан сидел в коридоре, доделывая домашку. Его голова дёрнулась в сторону — тик. Он прижал ладонь к лицу, словно пытаясь скрыть это. Даня тогда ещё не знал, что это синдром Туретта. Он думал, что он просто странный. Что он специально дёргается, чтобы привлечь внимание. Но сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что в те моменты младший был особенно уязвим. И это почему-то заставляло Данилу хотеть защитить его. Даже тогда, когда он сам не понимал своих чувств. А потом были эти разговоры. Как-то на большой перемене он стоял у окна на втором этаже и увидел внизу Руслана. Тот стоял у стены рядом с какой-то рыжей девчонкой. Она что-то рассказывала, жестикулировала, смеялась. А он слушал её, и на его лице появилась улыбка, настоящая, широкая, с каким-то детским восторгом. Его глаза светились, щёки порозовели, и он выглядел таким живым, таким настоящим, что у Дани перехватило дыхание. И тут Арина дотронулась до его плеча. Просто положила руку, что-то сказала, и шатен наклонил голову, слушая её. А Даня почувствовал, как внутри закипает злость. Такая, от которой темнеет в глазах. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и понял, что хочет отпиздить её. Прямо здесь, в коридоре, при всех. Потому что она смела прикасаться к нему. К Руслану. К тому, кто должен был принадлежать только ему. — Ты чего? — спросил тогда Гридин, подходя к нему и заглядывая в лицо. — Дань? — Ничего, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как челюсти сжимаются от напряжения. — Просто бесит эта рыжая. Он врал. Бесило не это. Бесило то, что Тушенцов улыбался не ему. Что он смеялся с кем-то другим. Что чужие руки касались его плеча, а не руки Дани. Кашин тогда ушёл, не дожидаясь конца перемены, и курил в туалете до тех пор, пока в груди не перестало гореть. Но огонь не уходил. Он просто затаился, ожидая нового повода вспыхнуть. И повод нашёлся. Через несколько дней Даня увидел, как Руслан разговаривает с Денисом, с навязчивым блондином, который вечно крутился рядом с ним. Они стояли у стены в коридоре, и Денис обнимал его за плечи, что-то говорил, наклоняясь к его уху. А Руслан улыбался. Улыбался так же, как той рыжеволосой. И Кашин понял, что ещё секунда — и он врежет этому Коломиецу так, что тот забудет, как дышать. Он уже сделал шаг вперёд, когда кто-то схватил его за руку. — Ты чего, Дань? — спросил Совергон с тревогой, заглядывая в его глаза. — Все норм? Ты какой-то не такой. — Всё нормально, — выдавил Даня, чувствуя, как руки трясутся от злости. — Отвали. Он отошёл в сторону и смотрел на них издалека. На Руслана, который улыбался кому-то другому, на Дениса, который касался его так легко и свободно, как Даня никогда не сможет. Его пальцы сжимали край толстовки, дыхание было прерывистым, а в груди разрасталась такая боль, что хотелось кричать. Он тогда не понял, что это была ревность. Он думал, что это просто злость на Тушенцова, который смеет быть счастливым без него. Но сейчас, стоя под холодным небом ноябрьского города, Даня знал правду. Это была ревность. Самая острая, самая едкая, от которой внутри всё выворачивалось наизнанку. Ревность к каждому, кто смел прикоснуться к его Руслану. К каждому, кто видел его улыбку. К каждому, кто был рядом, когда Кашин не мог себе этого позволить. Я ревновал тебя к каждому, кто смел прикоснуться к тебе. Он вспомнил, как ещё позже увидел его в столовой. Тот сидел за столом с Ариной и Денисом, и они о чём-то говорили. Руслан слушал их, кивал, иногда улыбался, но в глазах была пустота. Такая глубокая, что Даня почувствовал, как внутри всё сжимается. Он видел, как тот пытается скрыть свои тики. Как он отворачивается, когда голова дёргается в сторону. Как он прижимает руку к лицу, словно пытается спрятаться от всего мира. И Даня хотел подойти. Хотел сесть рядом, обнять его, сказать, что ему не нужно прятаться. Но он не мог. Потому что рядом были его друзья, которые смеялись над ним. Потому что он сам смеялся вместе с ними, когда кто-то из компании говорил: — Смотри, пидрила опять дёргается. Он тогда отвёл взгляд, ушёл из столовой, заперся в туалете и курил одну сигарету за другой. Дым заполнял лёгкие, но не мог заполнить пустоту в груди. Он ненавидел себя за то, что не мог защитить его. Ненавидел себя за то, что был таким же, как все. Ненавидел себя за то, что боялся признать свои чувства. Он вспомнил, как смотрел на Руслана из окна на втором этаже. Тот шёл по школьному двору, и ветер развевал его тёмные волосы. Он был таким хрупким, таким беззащитным, что Дане хотелось спуститься вниз, взять его за руку и увести отсюда. Подальше от всех этих людей, которые смотрели на него с презрением. Подальше от самого себя. И сейчас, стоя на пустой ночной улице, Кашин чувствовал, как эта боль возвращается. Но теперь она была другой, не острой, не жгучей, а тягучей, как мёд. Сладкой и горькой одновременно. Ты не заслуживаешь меня. Ты заслуживаешь кого-то лучше. Но он знал, что не отступит. Потому что Руслан стал его навязчивой идеей. Его слабостью. Он закрыл глаза, и перед ними снова возник образ. Руслан у подъезда, прижатый к холодной стене, его дрожащие руки, его припухшие губы. И голос, который шептал, что тот нужен. Даня глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются. Он сжал кулаки, разжал, снова сжал. Пальцы дрожали, и он не мог это контролировать. Ты тоже нужен мне. И это хуже всего. Он развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как ветер обжигает лицо. Но внутри было тепло. То самое, от которого хотелось жить. Хотелось быть для кого-то важным. Он вспомнил, как Руслан смотрел на него в подъезде. В его глазах было столько надежды, что Дане казалось, он сейчас задохнётся. Тушенцов верил в то, что он может быть лучше. В то, что он не просто агрессивный уебок. И Даня хотел доказать, что Руслан прав. Он зашёл в свой подъезд, поднялся по лестнице. Лампочка на площадке моргала, отбрасывая жёлтые тени на обшарпанные стены. Где-то сверху хлопнула дверь, кто-то кашлянул. Даня открыл дверь квартиры — внутри было темно и пусто. Родители уехали на выходные, и он остался один. Он прошёл в комнату, не включая свет. Лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу серебристые полосы. Он упал на кровать, чувствуя, как матрас прогибается под его весом, и уставился в потолок. И перед его глазами снова стоял Руслан. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами — но живой. Живой и улыбающийся ему. Только ему. — Я люблю тебя, — прошептал Даня в пустоту, и сам испугался этих слов. Они прозвучали так громко в тишине, что он вздрогнул. — Я люблю тебя, Руслан. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Он впервые сказал это вслух. Даже если никто не слышал. Даже если он сам не был готов услышать ответ. Но он знал, что завтра он скажет это снова. Только уже не в пустоту.