Перекрёсток судеб

Когда-то, очень давно, Чимин был совсем другим человеком — жизнерадостным, нежным мальчиком. У него был лёгкий характер, он много смеялся, легко находил общий язык с другими детьми. Мать не была очень тёплой женщиной, но ему хватало доброты нянь, помощников, друзей. Единственным человеком, которого он не просто не любил, но и немного боялся, был его отец — жестокий, непреклонный, грубоватый. Его решения не подлежали обсуждению. Маленький Чимин любил петь, танцевать, одеваться в яркие вещи, играть с игрушками, фантазировать и придумывать истории. В младших классах ему разрешали посещать любые кружки. Но всё изменилось, когда он перешёл в среднюю школу. Однажды отец вызвал его к себе и холодно объяснил: пока что Чимин единственный наследник. Даже если появятся братья, именно он, как старший, унаследует корпорацию. Тогда парень ещё не до конца понимал, что это значит. Полное осознание пришло позже, когда отец запретил любимые кружки, сменил гардероб, ограничил круг общения. К концу школы Чимин был загружен учёбой, репетиторами и дополнительными занятиями. Выбор университета был очевидным — бизнес. Он не возражал, не имея чёткого представления о собственном будущем. Жизнь в такой семье давала чёткое понимание судьбы. Пока отец был просто строгим, Чимин соглашался — учёба давалась легко, особенно точные науки, экономика, политика. Он мог поддержать любой разговор с отцом и другими взрослыми. Но всё изменилось на первом курсе. Отец объявил, что свободное от учёбы время Чимин должен проводить на стажировке в компании. Он должен был включиться в бизнес-процессы, изучать все аспекты работы, чтобы к окончанию университета быть готовым возглавить корпорацию. Точных сроков не было, отец не доверял конкурентам и не знал, сколько ещё продержится. Он просто должен был быть уверен, что наследник готов. Отец готовил Чимина именно к роли наследника. Если с ним что-то случится, сын должен был быть готов сразу возглавить корпорацию и повести её к процветанию. В начале первого курса Чимин ещё держался. Ему даже нравилось изучать бизнес — это было несложно, он быстро понимал принципы работы компании. Но ему очень не понравилось, как отец «закрутил гайки»: учёба, работа, ноль личной жизни. Друзья, хобби — всё исчезло. И тогда Чимин начал бунтовать. Пирсинг. Экстравагантные стрижки. Крашеные волосы. Он стал сбегать с пар, пропадать в клубах, выпивать. Знакомства, которые шокировали отца. Ссоры. Нередко было, что старший Пак бил его, но Чимин не сдавался. Это продолжалось весь второй и половину третьего курса. К тому же, мать, которая всегда была холодной, но единственным близким человеком в детстве, наконец ушла. Она сбежала в Китай, нашла нового мужа. Отец остался без наследников — ни одна из его любовниц или купленных женщин не согласилась родить ему ребёнка. Чимин стал единственной надеждой. Поэтому старший Пак сдался. Они заключили сделку. Чимин получает отдельную квартиру и деньги, которые тратит как хочет. Может выглядеть как угодно. Отец не лезет к друзьям, отношениям или хобби. Взамен Чимин оканчивает университет с отличием. На работе выполняет все поручения идеально. Но были вещи, которые отец не знал. Танцы. Он никогда не бросал их. В ритме, среди тел, что сливались в едином пульсе, он был собой — не Паком, не воплощением чужих ожиданий, а просто Чимином. Юнги. Они встретились на танцевальной вечеринке, где музыка была громче разума. Тот пришёл туда с другом, местным диджеем, который крутил его треки. Мин Юнги. Музыкант-тень, который работал в студии, аранжировал чужие хиты, писал песни на продажу. А для себя писал что-то другое. Что-то острое, сырое, словно вскрытый нерв под псевдонимом Suga. Его ориентация. Чимин понял, что его привлекают парни, ещё в подростковом возрасте. Но скрывал даже от себя — боялся отца. Лишь во время бунта позволил себе отношения: непродолжительные, иногда на одну ночь. После университета даже это исчезло — найти кого-то, кто не будет гнаться за деньгами и статусом Паков, было невозможно. Но Юнги... Он не хотел денег. Не испугался, когда узнал. Просто сжал крепко ладонь Чимина и прошептал: «Я люблю тебя, а не твою фамилию». Теперь Чимин носит костюмы днём, но оставляет пирсинг. Танцует, но только там, где может быть настоящим собой. Имеет отношения, о которых никто не должен знать. Цена свободы — полная отдача корпорации. И сегодня он пересёк черту. В тот вечер клуб был забит до тесноты, музыка глушила мысли, а стробоскопы резали глаза — идеальное место, чтобы забыть, кто ты. Два парня среди толпы. Ни титулов, ни фамилий, ни проклятых ожиданий. Просто Чимин и Юнги. Они познакомились легко. Просто два тела, что слились в танце. Ничего особенного. Обычная вечеринка. А потом месяцы, когда Чимин молчал. О семье. О том, что значит быть «тем самым Паком». Он боялся: один неверный шаг, и эта крошечная призрачная частичка счастья рассыплется. Но Юнги не давил, не вытягивал из него правду клещами. Он просто был рядом. И когда однажды Чимин раскрылся — выпалил в неровном дыхании: «Я... тот самый Пак» — Юнги лишь пожал плечами. — Ну и что? — его голос был спокойным. — Я люблю не Пака. Я люблю тебя. Он притянул Чимина к себе, и тот почувствовал, как его груди снова стало легко дышать. — Я позабочусь о нас, — прошептал Юнги ему в губы. — Просто дай мне эту возможность.

***

Квартира Юнги была единственным местом, куда не ступала нога охранника, где не было ни одной камеры, о которой никто не знал. Здесь он мог дышать. Здесь был только он и Юнги. Сегодня он шёл именно сюда. Не в холодный фамильный особняк, не в офис корпорации, не в собственную квартиру в элитном жилом комплексе, а туда, где пахло кофе, который Юнги всегда варил слишком крепко, где из телевизора звучали привычные комментаторские реплики о баскетболе, где его не спрашивали ничего. Просто ждали. Просто были рядом. Он знал, что Юнги примет его в любом состоянии. Даже в таком — с пустыми глазами, с руками, что дрожали после того, что случилось сегодня. После первой смерти, которая лежала теперь на нём. Балкон. Ночь. Город внизу — миллионы огней, миллионы жизней, которые он никогда не познает. Пачка сигарет, выкуренная до последнего дыма, до последнего вдоха яда, который, казалось, был единственным, что могло сейчас его успокоить. Он больше не мог. Бизнес сам по себе его не пугал. Наоборот — он всегда находил в нём что-то захватывающее: стратегии, развитие, сложные решения, которые меняют правила игры. Но методы отца... это было что-то гнилое, что-то, что разъедало его изнутри. Сначала были невинные поручения — поговорить, договориться, подкупить. Потом — подставить, сломать, уничтожить конкурента. А сегодня... Сегодня впервые он подписал смерть. Не своими руками, но из-за его действий. Ему было двадцать восемь. У него было всё: образование, деньги, власть, любовь человека, который видел в нём не Пака, а просто Чимина. И в то же время — ноль настоящей свободы. Ноль права сказать «нет». Последняя сигарета догорела. Он потушил её в пепельнице, переполненной окурками, смял пустую пачку и оставил на столике. Вместе с зажигалкой. Вместе с частью себя. Когда он зашёл в комнату, там было спокойно и уютно. Мягкий свет торшера, горький аромат кофе, который, наверное, Юнги всё же сварил, и телевизор, где комментатор ещё вёл репортаж о матче. Юнги поднялся с дивана, подошёл к нему и просто обнял. — Как ты? — Спасибо. Сейчас всё хорошо. Это была ложь. Но именно в этот момент, чувствуя тепло Юнги, его руки на своих плечах, его покой, Чимин знал — решения, принятые там, на балконе, уже никто не отменит. Тело было ватным, взгляд пустым. Сегодня он умер. Но ведь и родился — здесь, на этом балконе, в холодном луче городских огней. — Я очень хочу спать. — Ложись, конечно. — Хорошо. — Будешь ужинать? — Нет, спасибо. Не голоден. Юнги не настаивал. Он никогда не настаивал. — Может, что-то выпить? Пиво, кола, чай, кофе... — Воды. — Хорошо. Иди в душ, а я постелю постель. Чимин смотрел на него долго, молча. Во взгляде — тепло, понимание, благодарность. Потом поднял руки, опустил на плечи Юнги, притянул к себе. — Я так тебя люблю... Его пальцы смяли ткань футболки на спине Юнги, губы касались плеча. — Знаю, — Юнги улыбнулся. — Если захочешь рассказать — расскажешь. А если нет, то и не надо. Мне правда не обязательно знать. Он отстранился, положил ладони ему на щёки: — Главное, что ты здесь, что ты в порядке, что мы вместе. Вместе мы всё преодолеем. Да? Чимин не моргал. Смотрел в эти глаза — безупречные, как первый снег — и наконец улыбнулся: — Да. Теперь я знаю — преодолеем. Потому что с сегодняшнего дня всё будет иначе. Юнги поцеловал его коротко в губы и отправил в душ. Вода была горячая, почти обжигающая. Она смывала пыль, пот, сажу. Смывала этот день. В комнате Юнги приготовил постель, вытащил из шкафа футболку, пижамные штаны, положил возле двери в ванную. Чимин вышел. Оделся. Квартира была небольшой, но просторной. Здесь было уютно. Но дело было не в стенах. Дело было в Юнги. В этом человеке, который любил его без условий. Который, даже если бы Чимин нашёл силы рассказать о сегодняшнем, просто сказал бы: «Мы всё преодолеем». (Он не расскажет. Никогда. Юнги был «слишком чистым», чтобы замораться в этом.) Кровать. Одеяло. Тело Юнги, дышавшее рядом. Чимин обнял его, притянул к себе. Поцеловал в щёку, в висок, в лоб. — Я принял решение, — прошептал в темноту. — Теперь всё будет иначе. Глубокий вдох. Выдох. И он уснул.