Back to being (friends)

Игра в убеги от лучшего друга и не дай ему прознать о своих чувствах заканчивается почти сразу после ее начала. Предательство Аоямы бьет больно. Кто там говорил, что хуже быть не может? Всегда может.  Все в классе казались разбитыми. Доверие рухнуло, но не рухнула вера. Громкие слова, наспех составленный план и общие слезы смогли их всех утешить. Ну, или почти всех. Изуку грызло чувство вины. Как он мог не заметить раньше? Аояма же намекал. Как он мог не обратить внимания на то, каким тихим тот стал. Как тяжело ему было. Закрылся в себе, в своих проблемах, вот и не смог увидеть того, что творилось прямо под носом так долго.  Разве герои так поступают? Разве зацикливаются только на себе и своих переживаниях? Изуку не может простить себе того, как спустил на тормозах странное поведение Аоямы. Оно ведь началось гораздо раньше, чем после его возвращения в академию. И он ведь давно знал. Знал, но предпочел поверить неубедительной отговорке, предпочел закрыть глаза. Сомнения в себе, как в герое и друге только усиливаются. Был ли он хорошим другом хоть когда-то? Хоть для кого-то? А героем?  Он уже не пытается остановить слезы. Позволяет им проливаться, оставляя за собой холодные дорожки влаги на щеках. Поджимает колени к груди, роняет на них голову, обнимает сам себя.  Ненависть к себе и бессилие в нем сейчас настолько концентрированы, что почти превращаются в физически видимую ауру.  Ничего не хочется. Он ничего не может. Он кажется себе самым бесполезным в мире человеком. Может быть, прозвище «Деку» именно это и означало все это время.  «Я смогу» никогда не существовало.  Кацуки снова находит его в самом худшем виде. Видит его плачущего, сгорбленного, безуспешно шарящего по постели в попытке найти пачку сигарет, лежащую в метре от него. Кацуки даже забывает зачем пришел.  Собраться с мыслями занимает несколько секунд. После Бакуго бесшумно закрывает за собой дверь, проходит в комнату и садится рядом. Откладывает пачку на тумбочку у изголовья. Этого достаточно, чтобы Изуку сейчас точно не дотянулся до нее.  Они сидят молча пару минут. Мидория не поднимает глаз – боится увидеть во взгляде напротив разочарование или раздражение. Он не знает, что там нет ничего, кроме желания помочь.  – Это не твоя вина, Изуку.  Вместо ответа он получает только непонятное мотание головой. Кацуки повторяет. – Это не твоя вина. О чем ты думаешь? Расскажи мне.  Изуку шумно втягивает носом воздух, подбирает слова.  – Я не знаю, как заставить себя думать, что это не моя вина. Я же видел. Я должен был знать. Должен был помочь. – голос предательски дрожит. – Мы все совершаем ошибки, Изу, – новое сокращение имени вырывается само собой, даже позволяя отвлечься на то, как хорошо и красиво оно звучит. – но ты не мог знать. А он не мог нам сказать. Если вина есть на тебе, то она есть и на всех нас. Мы все были его одноклассниками, и мы все ничего не заметили.  Кацуки останавливается, машинально бродя взглядом по развешенным на стене плакатам. Не встречая ответа, он продолжает.  – Но дело в том, что есть вещи, заметить которые практически невозможно. Ты ему доверял. Нет, мы все ему доверяли. Никто не мог подумать, что его странности связаны с тем, что он служит на стороне Все за Одного. И ты не исключение, Изу. Никто не подозревает своих друзей в предательстве, пока не сталкивается с доказательствами. Да, возможно нам всем стоило быть чуть внимательнее, но даже так у нас нет гарантий, что мы бы узнали, или он сам признался бы нам. Страх - сильная штука. А еще нельзя винить людей за доверие.  Кажется, это работает. Изуку успокаивается, ну или, по крайней мере, перестает дрожать.  – Знаешь, Ка-чан, мне иногда кажется, что все это - слишком.  Кацуки хмурится. – Вплане?  – Мне кажется, этого все слишком много для меня. Мне кажется, я не справляюсь. Я получил причуду всего год назад, едва ее освоил, как добавились новые, а теперь я должен победить в войне. А еще Аояма, настроения в обществе, это все давит. Мне кажется, это слишком сложно для меня одного.  Изуку крепче обнимает колени, взгляд тускнеет. Кацуки физически больно видеть его борьбу с самим собой.  – Это и есть слишком сложно. Но ты не один. – Бакуго придвигается ближе и позволяет себе запустить ладонь в волосы Мидории. – я всегда здесь, помнишь? Ты всегда можешь прийти ко мне. А если нет, и ты решишь гнить в одиночестве, я сам к тебе приду. И я буду сражаться с тобой на одной стороне. И с Шигараки, и с твоими тараканами.  Изуку вскидывает голову и смотрит неверяще. В глазах снова собирается соль и миллион невысказанных «почему». Почему он так неберзразличен Ка-чану? Почему Бакуго снова и снова приходит и спасает его? Чем он заслужил все это? Изуку кажется себе самым слабым существом на планете. Чувство вины за эту слабость смешивается с большой благодарностью. В эту же смесь попадает желание разделять эту слабость только с Кацуки. Боже, он совершенно безнадежно влюблен. – Спасибо тебе, Ка-чан.  И потом добавляет едва слышно. – Пожалуйста останься сегодня со мной.  Всего на один раз.  И Кацуки остается. А Изуку в который раз позволяет о себе заботиться. Позволяет усадить себя на стул, наблюдает, как Бакуго поправляет смятую постель. Позволяет наклеить себе что-то на заднюю часть шеи. – Что это?  – Никотиновый пластырь. Я заметил, что ты стал более беспокойным, если долго не куришь, но продолжить этим заниматься я не могу тебе позволить. Пойдем в кровать, нам надо поспать. Я тебя убью, если будешь пинаться. – последнее было сказано совсем без злобы и даже намека на реальную угрозу. Такой уровень внимательности почти пугает Изуку. Он так сильно старался скрыть следы ломки, и все равно его читают легче, чем детский комикс. Тысячи «почему» складываются в одно. – Почему ты стал так обо мне заботиться?  Кацуки вздрагивает. Он не может позволить себе сказать правду. Не сейчас, когда все только наладилось.  – Потому что должен. И потому что хочу. У Изуку все сжимается от мысли, что Кацуки чувствует себя обязанным ему. Что он так старается, только чтобы заклеить старые раны и искупить вину. Меньше всего Изуку хотел бы быть ему обузой и вечным напоминанием о старых поступках. Мидория может и слабый, может и бесполезный, но он точно не будет обременять Ка-чана своими травмами прошлого. Даже если Ка-чан эти травмы и нанес. – Ты же знаешь, что я давно тебя простил. Я и не злился по-настоящему никогда. Тебе не нужно жить с чувством вины всю жизнь. Прошлое в прошлом, Ка-чан.  – Нет, нужно. Я заслужил эту вину, Изуку. Но я забочусь о тебе не только потому, что чувствую ее. Я делаю это, потому что вижу, что ты нуждаешься в помощи, и я хочу быть тем, кому ты доверишься и позволишь помочь. Я хочу быть для тебя хотя бы другом, пожалуйста, позволь мне.  «Хотя бы» вырвалось само и Кацуки тут же прикусил язык. А Изуку сразу же пожалел, что решил переспросить. – Хотя бы? Бакуго передернуло, будто током ударили, выражение лица стало нечитаемым. Будто он сказал то, чего не хотел. А в глазах на секунду промелькнуло что-то странное. Боль? Почему? – Не бери в голову, слова уже путаются. Пойдем спать.  Изуку позволяет этот уход от темы и соглашается. Уже когда они легли под одеяло, снова прошептал благодарность. Кацуки мысленно пошутил про то, что «спасибо» и «извини» - любимые слова его ботаника.  Они уснули спиной друг к другу, и этот сон был самым крепким из всех, что у них был за последнее время.  А проснулись в объятиях.