Back to being (friends)

Наверное, им следовало бы поговорить о произошедшем. Обсудить чувства, придумать название ярлыку, который они  повесили бы на свои отношения. В конце концов, они должны были ходить на свидания, держаться за руки и угощать друг друга в уличных ларьках с едой. Должны были вместе пережить те опыты, которые нормальные подростки проживают впервые со своей первой любовью. Очень жаль, очень жаль, у войны другие планы на их конфетно-букетный.  Утро началось с планирования полномасштабной операции по победе над Шигараки, Все за Одного и ни много ни мало вообще над всей Лигой злодеев. И они все должны были стать ключевыми фигурами в игре, затеянной не ими.  Весь день у них не было времени не только на разговоры о любви, но даже на мысли о ней. Два дня. У них осталось два дня, чтобы приготовиться похоронить то подобие мирной жизни, что весь класс по крупицам выстраивал в общежитии. Если повезет, то через время они смогут вернуться к матерям, соревноваться за места в геройском рейтинге и заниматься ерундой в свободное время. Если нет, то эти два дня им даны чтобы попрощаться со своими жизнями.  План Аидзавы хорош, несомненно. По правде говоря, это лучший вариант из всех возможных, хотя бы потому, что только он предусматривает ненулевой шанс на успех. Если все пойдет идеально, если никто не ошибется, если никто не струсит и не вскроется новых шпионов. Так много «если», и любое отхождение от склонной передавать только теорию бумаги может стоить сотен тысяч жизней. Возможно миллиардов. То, что Все за Одного великодушно не собирается истреблять человечество полностью не значит, что Шигараки не собирается тоже. И это пугает.  Общежитие заполнила тишина,  несвойственная любому месту, где одновременно находится двадцать старшеклассников. Молчание объединило их единой целью и общим ожиданием неизбежного. Не было слышно ни смеха, ни слез. Разговоры касались только обсуждений боевых связок или бытовых просьб передать соль. Все ощущалось сюрреализмом, место, ставшее им домом, теперь казалось чужим и пустынным. Они все еще тут, но уже не здесь. Жизнь будто покинула их заранее.  К концу второго дня стала очевидна бесполезность тренировок. Стратегии вызубрены наизусть, безостановочное повторение приемов забивает мышцы, но не оттачивает технику. Все разбрелись по комнатам чтобы выспаться. Кто знает, когда в следующий раз удастся почувствовать тепло постели. Удастся ли?  Кацуки провел остаток относительно спокойного времени словно под толщей воды. Восприятие реальности притупилось, звуки казались далекими. Вместо них пришли оглушительно громкие мысли. Ему страшно и это можно понять. Он честно пытается привести себя в порядок, задушить перекрывающую кислород панику гневом. Заменить волнение рутиной. Он выходит на пробежку, готовит почти преступно много кацудона. Сдается. Идет в комнату Мидории. Даже не утруждает себя попыткой постучаться. Просто толкает дверь бедром, кое-как удерживая обжигающие тарелки с едой.  – Эй, Изуку. Хочешь поесть? Я приготовил больше, чем нужно.  Изуку отрывает взгляд от телефона и выражает согласие кивком. Кацуки вручает ему одну из мисок и плюхается рядом. Они едят молча. В какой-то момент тишина даже кажется уютной.  Это почти смехотворно, если учитывать обстоятельства.  – Ты снова приготовил мне еду. Спасибо, Ка-чан.  – Ага.  Они даже почти улыбаются. А потом тишина из уютной становится невыносимой: она звенит в ушах, и хочется что-то разбить, лишь бы ее нарушить. Кацуки больше не может терпеть. – Знаешь, это даже смешно, – на его лице нет и намека на веселье, – мы недостаточно взрослые, чтобы купить себе пива, но достаточно, блять, взрослые, чтобы идти на войну.  – Ка-чан, – Изуку смотрит так, будто Бакуго сейчас скажет то, чего не следовало бы. – Что Ка-чан? Я неправ? Это ебуче пафосное геройское общество громче всех орало о недопустимости войны. О том, что нужно защитить всех.  И что в итоге? Они все трусы. Они сложили полномочия, ушли в отставку, они отсиживаются в убежищах, предпочитая оставить все это дерьмо школьникам и тем немногим, кто еще не сдался, – он делает паузу, чтобы набрать немного воздуха, – Но знаешь что? Мне тоже блять страшно. Я тоже трус, да? Я пиздецки боюсь умереть, Изуку. Но я понимаю, что если не пойду я, не пойдем мы все, то никто не пойдет. Что мы просто бросим мир в пропасть, если сдадимся. И от этого еще хуже. Больше чем смерти я боюсь только не справиться. Что если все пойдет не так и я не успею никого спасти? Что если умрешь ты? Мои родители? Тетя Инко? Я так сильно блять боюсь этого.  Кацуки уже не сдерживает слезы, а Изуку не находится с ответом. Они оба знают, что Бакуго прав. И оба знают, что они нужны на этой войне. Все, что Мидория может дать ему сейчас – объятия и поглаживания по спине крупной ладонью.  Изуку, если честно, выглядит сейчас не сильно лучше Кацуки. Он тоже потерян и тоже может только ожидать завтра. Он тоже чертовски напуган. Ему страшно не справиться, не спасти. Не суметь сделать так, чтобы наступило послезавтра. Бакуго продолжает цепляться за его плечи и Мидория цепляется в ответ.  – Что будет после, Ка-чан? Ну, когда это все закончится. – После, да? Не знаю, Изуку. Чего бы хотел ты? Мидория прижимается щекой куда-то между плечом и шеей Бакуго и задумывается. – Наверное, я хотел бы продолжать быть героем со всеми. А еще сходить с тобой на свидание. Бакуго понятливо хмыкает. – Значит сходим.  Обниматься с Изуку необъяснимо приятно. Кацуки чувствует себя безопасно и тепло, когда имеет возможность сжать рукой чужую талию. Прислонить чужую голову к груди. И тут до него доходит до досады неуместная мысль. Кто он такой, чтобы ее не озвучить?  – Знаешь мы ведь умрем девственниками, если что-то пойдет не так завтра.  Лицо Мидории по шкале красного находится где-то между очень красным и безумно невероятно очень красным. Бакуго тихо смеется то ли над ним, то ли над своей шуткой.  – Извини. Я просто подумал, что хочу, ну знаешь, всех этих слащавых вещей. С тобой. Я хочу ходить на свидания, держать тебя за руку, откармливать тебя кацудоном так, чтобы тебе приходилось тратить действительно много времени в зале, открыть с тобой агентство, целовать тебя, заниматься с тобой сексом в конце концов. Ненавижу войну за то, что не могу сделать это все прямо сейчас.  Изуку смотрит на него каким-то нечитаемым взглядом. Краска отступила от лица, оставив за собой след смущенного румянца. Кацуки думает, что он просто невозможно красив сейчас. – Открыть агентство - по-твоему слащавая вещь, Ка-чан? – Изуку склоняет голову вбок и улыбается. У Кацуки будет сердечный приступ. Мидория выпутывается из объятий, но только для того, чтобы приблизиться вновь и поцеловать его. Ох, сердечного приступа действительно не избежать.  Спустя секунду оцепенения Бакуго отвечает резко, остервенело. Запускает руку в зеленые волосы, не давая и призрачного шанса на отступление. Буквально вылизывает Изуку рот. Грязно и голодно. Они сталкиваются зубами и отстраняются со смехом. Кацуки ловит взгляд Мидории и почти пугается от того, насколько темными стали его глаза. Он не может видеть, что его собственные сейчас мало отличаются. Они тратят немного времени на то, чтобы перевести дыхание, прежде чем поцеловаться снова.  Второй поцелуй напоминает битву не меньше, чем первый. Но теперь у них появляется смелость касаться друг друга. Изуку почти изящно перекидывает бедро через ноги Кацуки и оказывается сидящим у него на коленях. Руки беспорядочно блуждают по телам, касаясь то тут, то там, задевают спины, задерживаются на плечах. Когда Бакуго спускается губами от скулы к шее, Мидория издает первый стон.  Это смущает их обоих, поэтому Кацуки становится осторожнее. Стремится заглянуть в глаза, но встречает в них только густую пелену желания. – Знаешь, одну вещь из своего списка ты все-таки можешь сделать сейчас, – голос у Мидории немного ниже и грубее обычного, когда он по слогам протягивает, – Ка-цу-ки. А Кацуки громко выругивается. Кто, вот просто кто мог знать, что Мидория может быть таким? Пять минут назад он краснел от шутки про девственность, а теперь так бесстыдно просит забрать ее. Просто пиздец. Звук своего полного имени, произнесенного таким тоном, заставляет мозг кипятиться. Или Изуку не знает, что делает, или знает и успешно пользуется своим влиянием. У Бакуго срывает тормоза.  Он подхватывает Мидорию под бедрами, укладывает лопатками на постель и нависает сверху. Снова целует, теперь медленнее, чем раньше. Старается уловить каждую эмоцию на лице, каждый трепет пушистых ресниц. Касаниями губ ведет дорожку от щеки до плеча, соединяя веснушки в созвездия. На секунду кажется, что всего слишком много. Он прислоняется лбом к чужой груди и шумно втягивает воздух носом. Изуку пахнет яблочным гелем для душа и чем-то едва уловимым. Кацуки думает, что он пьян.  Время на передышку выходит, когда Мидория слегка ерзает под ним – напоминает о себе как может.  – Ты точно уверен, что хочешь? – этот вопрос – финальный рубеж перед падением в бездну.  Изуку улыбается мягко-смущенно, словно не он все это затеял и дал Кацуки карт-бланш на любые пошлости. Кивает.  – Блять, словами, Изуку.  – Да, Кацуки, я уверен.  Ну? Спасибо за разрешение? Бакуго приподнимается, но только чтобы помочь Мидории избавиться от футболки и снять свою. И он не сможет отпираться – задрот действительно хорош. Мышечной массы у Изуку немного больше, чем у него самого, редкие шрамы украшают широкую грудь. У Кацуки перехватывает дыхание. Он много раз видел друга (друга ли теперь?) топлес, но никогда – так.  – Какой же ты блять красивый.  Он опускается снова, решая не сопротивляться острому желанию расцеловать весь торс Изуку. Не отказывает себе и в том, чтобы смять узкую талию и ощупать мощные мышцы рук. Кацуки чувствует странное удовлетворение, когда видит отклик. Чужое тело плавится от его касаний, выгибается под поцелуями.  Кстати о поцелуях. Когда они становятся ниже, а терпение заканчивается, Бакуго резко избавляет Мидорию от штанов. И осознает чудовищную вещь.  – Знаешь, я понятия не имею, что делать дальше.  В замешательстве они смотрят друг на друга, разгоряченных и сбитых с толку. Ситуация совершенно нелепа и вместе с тем понятна – для них обоих это в новинку. Изуку вдруг заливается самым искренним и звонким смехом. Кацуки не может сдержать неловкой улыбки.   – Хорошо, – Мидория принимает сидячее положение и принимается теребить свои пальцы, – Как ты обычно действуешь сам? Бакуго находит крайне смущающим говорить о таких вещах вслух.  – Прошу, избавь меня от необходимости рассказывать. Всегда легче спрятать страх неизвестности за раздражением.  – Может тогда в душ? – Изуку покачивается взад-вперед, – у нас будет время попробовать снова.  – Снова да? Ты прав.  И Кацуки улыбается. Так тепло и искренне, что это выбивает у Мидории весь воздух из груди. Вот бы видеть такие улыбки чаще.  Они немного стоят под прохладной  водой в соседних кабинках, усиленно пытаясь не разглядывать друг друга. А потом вредность иссякает, когда Изуку случайно брызгает водой в сторону Кацуки.  – Ты охренел? – и кем был бы Бакуго, если бы не направил на Мидорию свой душ после этого.  Они позволяют себе потратить полчаса на водную перестрелку и смех. Время сузилось до конкретного момента, где они влюблены и счастливы. Завтра будет война. Но сейчас она может подождать, не правда ли?