Немного надежды

Денис тонет. Это всегда ощущается так — постепенное погружение. Сначала даже без ощущения сырости, просто звук. Звук того, как в открытое окно влетает поток воды. И сердце сразу колотится в осознании, что скоро воздуха станет критично мало. Потом он мокнет по пояс сразу, потому что сидит, и жалеет только об одном, что десять минут назад не пустил себе пулю в рот из дробовика, это не так мучительно. Наверное. Курт бы рассказал, но он не тонул. Денис ему расскажет, как это. Вода очень быстро поднимается до шеи, и в этот момент Алябьев перестаёт хрипеть. В этот момент его запрокинутая голова уже оказывается целиком под водой, и Денис может посмотреть на него и подумать: супер, хоть что-то он сделал правильно. А потом он начинает умирать сам. И время идёт очень, очень медленно. Иногда Денису кажется, что он всё-таки умер. Иногда — что продолжает существовать в том моменте, когда губами уже прижимался к крыше машины изнутри, и пытался сделать последний вдох. Это бы объяснило, почему всё… так. Денис судорожно вдыхает, открывает глаза, нащупывает рукой на столе сигареты. Ему, кажется, всё это время что-то говорили. Он кивает, не вдумываясь, не вслушиваясь, просто чтобы они ушли. — Денис Александрович, — зовёт секретарша. Он не помнит, как её зовут, по большей части потому, что ему поебать. Денис глубоко затягивается, лёгкие горят, а голова наливается тяжестью. То, что нужно. — Все вон, — говорит он, хотя легкие горят, и совсем не хочется говорить. Денис снова думает — почему он не пустил себе пулю в рот, пока были на это силы? В кабинете становится пусто и тихо. Дениса это полностью устраивает. Он снова закрывает глаза, но не успевает начать погружение. Пальцы в волосах сильные, от их прикосновения кожа головы неприятно зудит. Денис помнит, что когда-то любил, когда Кольцов так делал. Денис помнит, что когда-то любил Кольцова. Но он не уверен в этом, как и в остальных своих воспоминаниях. Иногда ему кажется, он всё ещё лежит на дне озера. Иногда — что не было никакого озера, и Кольцов появился в его жизни как раз после попойки, когда Титов впервые смешал антидепрессанты и виски, и блевал так изнурительно долго, что все обычно пасущиеся возле него девочки потеряли надежду и пошли искать кого-то более перспективного в этот вечер. А придурок, с которым Титов до этого закусился на тему этики в журналистике, поддерживал его за плечи, отсчитывал таблетки угля и гладил, гладил, гладил по волосам. И пиздел, не замолкая, это Денис точно помнил. Тогда не бесило, сейчас — невыносимо. — Только не пизди, — просит Кольцов, и Денис молчаливо затягивается, глядя на него из-под полуопущенных ресниц, — Не было твоего кус-куса, я рис взял. Ешь давай и пей таблетки. Один Денис умел функционировать отлично. То, что что-то сломалось в его мозгу, и после утопления так и не смогло починиться, что на месте опухоли образовалась черная дыра и высосала всё, что раньше ему нравилось, или хотя бы не раздражало, не мешало ему вставать утром, возить щёткой по зубам, сплёвывать кровавую пену, думать, что надо записаться к врачу, тошнить в пробках, нажимать кнопки ноутбука и кофемашины, листать рилсы, лежать вечером в кровати, думать, какое странное чувство, что у него есть лицо, всегда было? Кольцов мешал. Кольцов требовал внимания, взгляда, ответа. Кольцов дышал, упирался коленками в бардачок, делал громче радио, забирал из пальцев сигарету, чтобы затянуться и сунуть обратно. Целовал в висок, смеялся, включал телевизор. Кольцов был живым, и этим страшно раздражал. Денис закрывает глаза и вода попадает в рот, у неё вкус как у воды из реки, и немного как у избавления. Она такая реальная, что это на мгновение становится страшно. Денис сучит ногами, отталкивается от дна, выныривает. Он сидит в ванной, вода остыла, и его кожа покрыта мурашками. Он выплёвывает воду изо рта и кашляет. Когда открывает глаза, в дверях ванной стоит Кольцов в дурацком фартуке и просто смотрит. — Уйди, — просит Денис. Не отсюда, сейчас. Вообще уйди, ты же всё равно уйдёшь. Потому что каждый, кто клялся быть всегда, уставал, сдавался и уходил. И, так как хотел объяснить, что дело в Титове, всегда очень подробно расписывал причины. — Нахуй иди, — говорит Кольцов, молчит какое-то время, а потом признаётся, — Я суп пересолил. Влюбился, наверное. А потом уходит. Не совсем, не из квартиры, не из жизни. Из ванной, и сидит в кухне, курит и смотрит на свой пересоленный суп. Денис знает это почти наверняка. Если он не выдумал Кольцова, если Кольцов — не воспалённая точка в его мозгу, взбухший сосуд, который спит и мечтает взорваться сверхновой аневризмой. Денису страшно, что он выйдет, и Макса не будет на кухне, так страшно, что он не может выйти, только бессильно плачет, прижавшись щекой к холоду ванной, спасительному в своей реальности. А потом лежит в кровати в мокрой махровой простыне, на боку, и Кольцов со своими дебильными присказками кормит его с ложки супом. Титову хочется сказать ему что-то настолько ужасное, чтобы Макс надел ему эту тарелку на голову и ушёл. Но он просто сжимает губы, и закрывает глаза. Психиатр спрашивает про сны. Говорить с ним нравится больше, чем с Кольцовым, наверное потому, что Титов психиатру платит, и тот просто обязан слушать весь больной бред, который Денису захочется озвучить. Чаще ему хочется тупо смотреть в угол экрана на часы. Иногда монотонно, на одной ноте, болезненно стонать. Он этого не делает, конечно. Наверное, не делает. Иногда Денису страшно, что его закроют в дурку, накачают препаратами, пристегнут ремнями. А потом кажется, что это вполне неплохой вариант, в котором от него точно ничего не будет зависеть. И Кольцов не захочет иметь дел с психом, потому что пока он играет в своё тупое благородство, или хочет написать книгу. Хотя, где Кольцов и где книга, максимум спецреп для «Медузы». Там ещё должна быть фотка Дениса, где он жалкий и голый смотрит расфокусированным взглядом в камеру. Его собственная голая вечеринка. Кольцов влезает со спины и больше не пытается обнять. Поначалу они хотя бы трахались, Денису не хотелось, но он позволял, потому что боялся, что иначе Макс уйдёт, и Макс какое-то время даже довольствовался его жалкими попытками изобразить взаимность, а теперь даже не целует в губы, только как больного ребёнка, в висок или лоб. Моет его, следит, чтобы ел, не пропускал таблетки, не оставался надолго один. Денис чувствует себя фикусом в кабинете Кольцова, бесполезным спутником его ночных кофейных запоев. Макс хрюкает от смеха, и телефон Дениса оживает уведомлением. Не открывая, Денис знает, что там видео с тем, как кто-то получает по яйцам. Он закрывает глаза, и вода подступает, как ни вытягивай шею. — Обними меня, — невнятно говорит Титов, и несколько секунд думает, что Макс не услышал. Потом — что не захотел услышать. Потом — что никакого Макса тут нет, и не было никогда. А потом эта туша наваливается, сгребает, сопит в волосы. — Бля, Динь, я уж думал, ты в этот раз совсем, — растроганно шепчет Кольцов и чмокает в уголок губ горячо и мокро. Денис не уверен, что выплыл тогда, а не лежит сейчас, разбухший и зелёный, на дне озера, глядя заплывшими бельмами глаз на далёкий свет. Но знает, что только ради него снова и снова пытается всплыть.