Капитан тоже умеет любить

Глава 4

Следующие дни слились для Линн в череду рутинных, но жизненно важных дел. Под чутким руководством Ракель она научилась не просто зашивать куски кожи, а обрабатывать настоящие, пусть и неглубокие, раны — ссадины от снаряжения, порезы после тренировок. Каждое удачно наложенное средство, каждый аккуратный стежок приносил ей тихое, сдержанное удовлетворение. Она стала частью сложного механизма, маленьким, но работающим винтиком. Она впервые за долгое время начала чувствовать не беспомощность, а странную, хрупкую уверенность. Именно в один из таких дней, когда она, стоя на цыпочках, пыталась аккуратно закрепить повязку на растянутой кисти неугомонного Рида, в лазарет вошёл командующий Эрвин. Воздух в помещении мгновенно изменился, словно его наполнили статическим электричеством перед грозой. Запах лаванды и ромашки был сметён резким, холодным дуновением предстоящих боевых действий. — Отряд, построение через пятнадцать минут. Полная проверка снаряжения, — его голос был ровным, будто отлитым из металла, но за каждым словом чувствовалась стальная пружина воли. — Готовьтесь к вылазке. Линн замерла с бинтом в руках, её пальцы непроизвольно сжались. «За стену». Эти слова, даже спустя недели, всё ещё звучали для неё как приговор, отголосок того самого кошмара, что навсегда поселился в её памяти. Она украдкой наблюдала, как солдаты, ещё минуту назад мирно завтракавшие и перебрасывавшиеся шутками, резко затихли. Шутки смолкли, улыбки испарились. Линн заметила капитана в дверном проеме. Он был собран. Сканирующий взгляд медленно скользнул по лазарету, выхватывая малейшие детали. Линн казалось, что он уже представляет как через несколько дней медкорпус будет забит его ранеными товарищами. На мгновение его глаза — холодные, как осколки льда, — встретились с её. Сколько бы Линн не вглядывалась, она не могла различить ни одной эмоции. В его глазах была пустота. Пустота человека, который уже мысленно там, на окровавленном поле боя, в мире, где нет места ничему, кроме цели, инстинктов и воли к победе. Это осознание было страшнее любой ненависти. Они ушли. Казармы опустели и оглохли. Тишина, наступившая после грохота лошадиных копыт, давила на уши. Линн и Ракель остались в напряжённом ожидании. Каждый знал — эта тишина обманчива. Она лишь предвестник бури. Буря пришла через два дня. Сначала доносился отдалённый гул, похожий на гром. Затем появились первые дозорные, кричавшие о возвращении отряда. И потом — поток раненых. Лазарет превратился в ад. Воздух загустел от запаха крови, пота и боли. Крики, стоны, сдержанные команды Ракель… Линн работала на автомате, её руки двигались сами, промывая, перевязывая, поддерживая. Внутри же Линн тряслась как осиновый лист, такой ответственности она не чувствовала никогда в своей жизни. Не было времени на страх или отвращение. Был только долг. — Линн! — голос Ракель прозвучал глухо сквозь стоны раненых. Она стояла над солдатом с тяжёлым ранением ноги. — Капитан вернулся, у него рана на спине, неглубокая, но её нужно зашить. Справишься? Сердце Линн упало. Капитану Леви? Ей? — Я… — она хотела сказать «нет», что не готова, что он убьёт её одним взглядом. Но увидела вымотанное лицо Ракель поняла, что выбора не было. — Справлюсь, — выдавила она, пытаясь успокоить трясущееся тело. Он сидел на краю пустой койки в дальнем углу, спиной к комнате. Кто-то уже разрезал и стянул с него окровавленную куртку. Его спина была мускулистой, испещрённой старыми, побелевшими шрамами — немыми свидетельствами прошлых битв. И среди них, чуть ниже лопатки, зияла свежая, довольно длинная рана. Кровь сочилась медленно, но упорно. Линн сглотнула комок в горле, набирая в руки всё необходимое. Подойдя, она почувствовала исходящее от него напряжение. Линн замерла на секунду, разглядывая сильную мужскую спину. Он не обернулся, не подал виду, что заметил её приближение. — Капитан, — тихо произнесла она, присаживаясь на табурет сзади. — Мне нужно… обработать и зашить. Ответом ей была тишина. Молчаливое разрешение. Она начала. Спирт на вате. Впервые прикоснувшись к его коже, она почувствовала, как её собственные пальцы дрожат. Он не дёрнулся, но мельчайшее, почти неосязаемое движение пробежало по его мышцам — едва уловимое сокращение, признак того, что он живой, что он чувствует. Это придало ей смелости. Игла вошла в плоть. Линн затаила дыхание, ожидая реакции. Ничего. Тишина. Она сделала первый стежок, затем второй. Её движения становились увереннее, возвращалась мышечная память, отработанная на кусках кожи. Она погрузилась в ритм: прокол, протягивание нити, узелок. И вот, завязывая очередной узел, она нечаянно провела тыльной стороной ладони по неповреждённому участку его спины, чуть ниже раны. Просто чтобы убрать мешающиеся кусочки ваты с кожи. И он… дрогнул. Это не было судорожным вздрагиванием. Это был глубокий, подавленный вдох, от которого на мгновение изменился ритм его дыхания, и мускулы спины под её пальцами напряглись и поплыли, как сталь, раскалённая докрасна. Микроскопическая трещина в его ледяном панцире. Длилось это меньше секунды. Затем он снова замер, став прежней неприступной скалой. Но этого было достаточно. Линн поняла: его холод — не вся правда о нём. Под ним скрывается что-то ещё. Что-то живое, что может откликаться на прикосновение. Она закончила работу в гробовой тишине, положила последнюю полоску пластыря и тихо сказала: — Готово, капитан. Он молча встал, не глядя на неё, натянул свежую рубашку и, не оборачиваясь, вышел из лазарета. Но в самой его спине, в том, как он нёс свою рану, Линн прочитала не только боль, но и невысказанное, яростное признание. Признание в том, что она сделала свою работу. Линн сделала её достойно, и он это почувствовал.