Капитан тоже умеет любить

Глава 11

С того самого вечера капитан Леви не просто прекратил их тренировки — он совершил над ней акт полного, тотального игнорирования. Он вычеркнул её из своего мира с такой методичной точностью, словно стирал пыль с полки — без усилия, без эмоций, просто потому, что она там была. Сначала она думала, это — новая, изощрённая форма его унижений. Более тонкая, чем грубая сила, но оттого не менее жестокая. Она ждала, что за этим молчанием последует взрыв, новая порция ледяного, уничижительного гнева, который, как ни парадоксально, был бы признанием её существования для него. Но дни складывались в неделю, а стена между ними лишь росла, становясь монолитной и гладкой, без единой трещины, за которую можно было бы зацепиться. На утренних построениях его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по шеренгам и, долетая до неё, не задерживался, не менялся, не сужался от привычного раздражения. Он просто проходил сквозь неё, как сквозь струйку утреннего тумана, не оставляя следа. В столовой, если их пути пересекались, он не ускорял шаг и не замедлял его. Он просто шёл, и пространство вокруг него становилось вакуумом, в котором гасло всякое её присутствие. Если она входила в комнату, где он был, он не вздрагивал, не оборачивался. Он либо продолжал деловой разговор с Эрвином или старшим сержантом, либо, если был один, просто вставал и выходил, его уход был таким же бесшумным и неоспоримым, как смена времени суток. И это молчаливое отрицание её существования било больнее, чем любая его ярость. Раньше его гнев, его колкости — всё это было энергией, направленной на неё. Отрицательной, ядовитой, но энергией. Она была его «проблемой», его «раздражающей мухой», его «обузой». Эти слова, какими бы обидными они ни были, определяли её место в его вселенной. Она занимала пространство в его сознании, пусть и как досадная помеха. А что она теперь? Ничто. Тишина. Пустота, которую он даже не удосуживался заметить. Она ловила себя на том, что в сотый раз за день прокручивает в голове их прошлые стычки. «Слишком медленно, Адлер! Ты думаешь, титан будет ждать, пока ты соберёшься?» — его голос, резкий и безжалостный, звучал в её памяти яснее, чем реальные голоса вокруг. «Идиотка. На смерть напрашивалась». — шипел он ей в лицо, и его дыхание смешивалось с её. Раньше эти слова заставляли её сжиматься изнутри, вызывали горькие, бессильные слёзы, которые она проглатывала, стиснув зубы. Теперь же они казались... почти ностальгическими. Потому что за ними стояло внимание. Пусть и уродливое, болезненное, но внимание. Оно означало, что он видит её. Сейчас же он смотрел сквозь неё, и от этого в её груди образовывалась странная, ноющая пустота, куда более невыносимая, чем обида. Линн скучала. Осознание было настолько абсурдным, нелепым и горьким, что она чуть не рассмеялась вслух, стоя одна в полумраке лазарета, бесцельно перебирая склянки с лекарствами. Пальцы сами находили баночку с мазью, которую она когда-то втирала в его рану. Она скучала. По его ледяному, сканирующему взгляду, который, казалось, видел все её изъяны и страхи. По тому адреналину, что бежал по жилам, заставляя сердце выпрыгивать из груди, когда он бросал на неё вызов, ставя на грань её физических и моральных возможностей. По тому мучительному, пьянящему ощущению, что она — единственная, кто может вывести из себя самого Сильнейшего бойца человечества, заставить ту самую непробиваемую маску дать трещину. Теперь же она была просто одной из многих. Ещё одной тенью в форме, безымянной медсестрой в корпусе. Невидимой. Как-то раз она увидела его на тренировочной площадке — он отрабатывал базовые приёмы с группой новобранцев, совсем юных, испуганных мальчишек. Его голос, ровный, чёткий и абсолютно безразличный, доносился до неё. Он поправлял чью-то стойку, делал короткое, сухое замечание другому. Всё так, как раньше бывало с ней. И её сжало острое, жгучее, почти детское чувство ревности. Её тренировки были другими. Они были личными. Яростными. Напряжёнными до предела, наполненными невысказанным смыслом. Каждое его движение тогда было обращено именно к ней. А это... это была просто служба. Рутинная передача навыков. Её заменили. Сделали заурядной. Отчаявшись пробить эту стену, она попыталась сама подойти к нему — под предлогом отчёта о медицинских запасах, который Ракель велела передать. Сердце её бешено колотилось, когда она пересекала плац, чувствуя его взгляд на себе — или ей это только казалось? Он взял у неё из рук папку, не глядя ни на неё, ни на бумаги, пробормотал короткое, лишённое всякой интонации «Принято» и развернулся, чтобы уйти, даже не кивнув. — Капитан, — не выдержала она тогда, и её собственный голос прозвучал жалко и тонко, перекрываемый шумом в ушах. — Насчёт тренировок... я готова продолжить, когда вы... Он остановился, но не обернулся. Его спина, прямая и неприступная, была таким же ясным ответом, как и его слова. — В них больше нет необходимости, — произнёс он тем же ровным, казённым тоном. — С твоими базовыми навыками ты справишься. Не отвлекай меня по пустякам. И он ушёл. Не грубо, не зло. Просто ушёл, оставив её стоять посреди плаца с комом в горле и с холодным, окончательным осознанием: это не тактика. Это — приговор. Это — конец. По вечерам, глядя из своего окна на пустующую, освещённую луной площадку, где когда-то разворачивались их немые, напряжённые битвы, она понимала, что проиграла. Но что именно — она не знала. Она пересекла какую-то невидимую грань в их странных, извращённых отношениях, и его ответом было не нападение, а полное, тотальное отступление. И тишина, что теперь окружала её, была оглушительной. Она стояла в ушах постоянным гулом, была тяжелее свинца и громче всех его когда-либо произнесённых оскорблений. Он отнял у неё даже право быть его проблемой. И в этой новой, беззвучной реальности, она чувствовала себя потерянной и бесконечно одинокой.