Капитан тоже умеет любить

Глава 12

Тишина, которую капитан Леви обрушил на Линн, в конце концов, перестала быть оглушительной. Она стала фоном, привычной средой, как шум дождя за окном. Острая, режущая боль от его игнора постепенно притупилась, превратившись в глухую, привычную тяжесть на дне души — камень, к которому можно было прикоснуться, но который уже не ранил так остро. Линн с головой ушла в работу. Лазарет стал её крепостью, её святилищем и её щитом. Она не просто выполняла обязанности; она погружалась в них с фанатичным рвением, как когда-то он погружался в тренировки с ней. Она училась у Ракель всему: не просто накладывать швы, а различать типы ран, предсказывать осложнения, готовить сложные отвары из горьких трав. Её пальцы, уже умелые для базовых процедур, теперь оттачивали мастерство, учась слышать то, что не говорилось вслух — по напряжению мышц, по блеску в глазах, по типу стона. В этой новой, суровой рутине была своя горькая ирония: становясь лучше, полезнее, профессиональнее, она словно выполняла его последний невысказанный приказ — перестать быть обузой. Она хоронила старую, слабую Линн в работе, и из пепла её обид и унижений рождался новый, более стойкий человек. Когда Эрвин объявил о новой вылазке, Линн автоматически, почти машинально, начала готовить свой походный набор. Мысль о том, чтобы снова оказаться за Стеной, вызывала ледяной ужас, но это был ужас, с которым она научилась сосуществовать. Это была её работа. Её долг. Но накануне отъезда Ракель, перебирая списки, отвела взгляд и сказала мягко, но твёрдо: — Линн, в этот раз ты остаёшься. Приказ командующего. Удар был неожиданным и оттого более болезненным. Её снова отстранили. Сделали ненужной. Настоящую причину она узнала случайно, подойдя к кабинету Эрвина как раз в тот момент, когда из него выходил Леви. Дверь не успела захлопнуться, и его слова, резкие, отчётливые, лишённые всяких эмоций, кроме холодной целесообразности, долетели до неё, словно удар кинжала в спину: — ...не нужно её брать. Лишний фактор риска. Её присутствие отвлекает моих солдат. И меня. Он не видел её, стоявшую в тени коридора. Он говорил о ней, как о неисправном снаряжении, которое решил оставить в арсенале. «Отвлекает». Это слово обожгло её по-новому, иным, более изощрённым способом. Значит, она всё же что-то для него значила. Не как медик, не как солдат. А как проблема. Достаточно весомой проблемой, чтобы просить командующего оставить её в тылу. Не для её безопасности. Для своего спокойствия. Для того, чтобы её образ, её упрямство, её глаза не мешали ему в его смертоносной работе. Отряд ушёл. Наступили три долгих дня, наполненных тревожным, выматывающим ожиданием. Каждый звук за воротами, каждый отдалённый крик заставлял её сердце сжиматься. Она ненавидела себя за эту слабость, за это непреходящее, унизительное участие. Когда разведчики наконец вернулись, это был не разгром, но и не триумф. Потери были, но не катастрофические. Воздух был наполнен не паникой, а усталой, тяжёлой решимостью. И среди вернувшихся был он. Капитан Леви. Его чёрная форма была в пыли и пятнах грязи, а на плече и на левом боку зияли рваные раны — неглубокие, но длинные, будто оставленные когтями или осколком. Ничего смертельного, но достаточно серьёзные, чтобы требовать немедленной обработки. Кто-то из солдат, увидев капитана, стоявшего в стороне с мрачным, отрешённым видом, автоматически направил его в малый процедурный кабинет — тихую, стерильную комнату, где как раз заканчивала раскладывать свежие бинты и готовить новые порции мази Линн. Они оказались запертыми в маленьком, ярко освещённой помещении, пахнущем спиртом и лавандой. Воздух между ними мгновенно сгустился, стал тяжёлым, почти вязким, как сироп. Леви, увидев её, на мгновение замер в дверях, его тело напряглось, словно уловив опасность. Его лицо, обычно бесстрастное, на долю секунды исказила тень чего-то — шока? раздражения? — но тут же снова стало непроницаемой маской. Затем он резко шагнул внутрь, и дверь с тихим, но окончательным щелчком закрылась, отрезав их от внешнего мира. — Обработай это, — коротко бросил он, его голос был низким, сдавленным, будто ему не хватало воздуха. Он прошёл к одинокому табурету в центре комнаты и сел, демонстративно отвернувшись от неё, принявшись расстёгивать застёжки на своей окровавленной куртке. Причина, по которой этим занялась именно она, была проста и неоспорима: приказ и необходимость. Он был ранен, она — медик, находящийся в непосредственной близости. В уставе Разведкорпуса, в самой сути их долга, не было и не могло быть места личным обидам или неловкости. Линн молча, с холодным, почти отстранённым спокойствием, приготовила всё необходимое: вату, антисептик, тюбик с той самой «заживляющей» мазью, банку с которой он когда-то показывал ей. Её руки не дрожали. Внутри всё было пусто и холодно, будто она выморозила все чувства, оставив лишь чёткость профессиональных действий. Пока он с усилием, чуть заметно морщась от боли, снимал куртку, а затем и испачканную кровью и потом рубашку, обнажая мускулистый торс, покрытый старыми, побелевшими шрамами и новыми, алыми полосами, она наблюдала. И видела не тело мужчины, которое когда-то заставляло её сердце бешено колотиться, а просто рану. Объект работы. Она приблизилась. Без слов, погруженная в роль медика. Но с каждым шагом ледяная оболочка внутри нее давала трещины. Она чувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах — сталь, пот и что-то неуловимо свое, его. Воздух трещал от невысказанного напряжения. — Держись прямо, — тихо сказала она, и голос прозвучал хрипло. Он не ответил. Его спина была напряжена как струна. Она смочила вату антисептиком. Первое прикосновение к ране на его плече заставило его мышцы под ее пальцами резко дрогнуть. Не от боли. От прикосновения. Глубокий, сдавленный вдох вырвался из его груди. Она работала молча, механически, стараясь дышать ровно, но собственное сердце колотилось где-то в горле. Ее пальцы, вопреки воле, запоминали каждую выпуклость рельефных мускулов, каждую неровность старых, побелевших шрамов — немую летопись всей его жизни, полной боли и насилия. Когда она перешла к более длинной ране на боку, ей пришлось встать ближе, почти вплотную. Ее бедро случайно, по неловкости, коснулось его колена. Она почувствовала, как все его тело вздрогнуло и замерло, словно дикий зверь, учуявший ловушку. Именно в этот момент ее взгляд, скользнув вниз, самопроизвольно, зацепился за то, что свело на нет все ее попытки сохранить профессиональное хладнокровие. На плотной, грубой ткани его штанов, в паху, четко и недвусмысленно обозначилась напряженная, мощная выпуклость. Тяжелая и плотная. Он был возбужден. Сейчас. От ее прикосновений. От ее близости. Это открытие ударило в голову, как удар хлыста, опрокидывая все барьеры. Не думай. Не смей думать. Но ее рука, все еще державшая вату, вдруг задрожала так, что она едва не уронила ее. В ушах зазвенело, в висках застучала кровь. Вся его холодность, все эти месяцы унизительного игнора — это была ложь. Грандиозная, тщательно выстроенная крепость, и вот она рушилась, подрытая правдой его собственного тела. Его плоть кричала то, что его губы отказывались произносить. И тут в ней что-то окончательно сорвалось с цепи. Та самая плотина терпения, обиды, тоски и невысказанной ярости, что она строила все эти недели, рухнула в одно мгновение. Без мысли, без страха, повинуясь лишь слепому, огненному порыву, который шел из самой глубины ее существа, она опустила руку. Не вату. Свою собственную, дрожащую ладонь. Она положила ее ему на промежность. Прямо на ту самую твердую, горячую, пульсирующую напряженность, что искажала ткань его штанов. Реакция была мгновенной. Все его тело содрогнулось, как от удара током, каждый мускул напрягся до предела. Он издал резкий, гортанный звук — не ярости, а чистейшего, животного, оглушительного шока. Его голова резко откинулась назад, обнажив напряженную шею. — Адлер... — его голос был хриплым, прерывающимся, полным немыслимой угрозы и чего-то еще — паники. Его рука, большая и сильная, стремительно взметнулась, чтобы схватить ее запястье, отбросить, наказать за эту неслыханную дерзость. Но она была быстрее. Ее пальцы не отдернулись. Наоборот, они сжались, ощущая через грубую ткань его размер, его пульсацию, его животную, первозданную мощь. И затем она начала двигать ладонью. Медленно, с неприличным, вызывающим, властным давлением. Плавный, но уверенный путь вверх, к основанию, и затем вниз, к головке, которую она ясно чувствовала. — Прекрати... — он прошипел, но в его голосе не было ни силы, ни убежденности, лишь отчаянная, надломленная хрипота. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, но не оттолкнули. Они впились в ее кожу, дрожа, сжимаясь так, что кости болезненно хрустнули. Он пытался остановить ее, но его собственная рука предавала его, не в силах выполнить приказ разума, будучи захваченной бурей плоти. Его бедра непроизвольно, предательски, подались навстречу ее руке, короткий, толчкообразный жест, выдававший его истинные желания. Линн не смотрела на него. Она смотрела на свою руку, на то, как под ее ладонью его тело отвечало ей, становясь еще тверже, еще горячее, еще больше. Она чувствовала его дыхание, ставшее неровным, прерывистым и хриплым, слышала тихий, непроизвольный стон, который он пытался заглушить, закусив губу до крови. По его спине, по идеально очерченным мышцам, струился пот. Это была ее победа. Мучительная, грязная, невыносимо интимная и властная. Она доказывала ему то, что он так долго и яростно отрицал. Она стирала его своей дерзостью в порошок. — Если ты сейчас не прекратишь, я… — сквозь очередной стон выдавил капитан, изогнувшись в спине. Линн понимала, о чем он. Она сжала ладонь еще сильнее и ускорила темп. Всё тело Аккермана напряглось, казалось, что мышцы вот-вот порвутся. И тогда это случилось. Спустя всего несколько движений капитала сотрясла мощная судорога. Глухой, сдавленный крик, полный стыда, ярости и неконтролируемого, запредельного наслаждения, вырвался из его горла. Она почувствовала, как под тканью его штанов все сжалось в тугой, пульсирующий узел, а затем ее ладонь стала влажной и горячей от обилия теплой, липкой жидкости, просочившейся сквозь ткань.. Все замерло. Звук, движение, время. Его хватка на ее запястье ослабла и окончательно разомкнулась. Дыхание вырывалось из его груди тяжелыми, разбитыми, беспомощными рывками. Он сидел, сгорбившись, опустив голову так низко, что его черные волосы скрыли лицо, его плечи были напряжены так, что, казалось, вот-вот треснут под тяжестью унижения. Он кончил. Так быстро. Почти мгновенно. Всего от нескольких ее прикосновений, от обычной ласки через одежду. В наступившей гробовой тишине, пахнущей спиртом, Линн медленно отвела руку. Ее ладонь горела огнем, была липкой и влажной. Она смотрела на его спину, на его беспомощно опущенную голову. Через несколько мгновений Линн ощутила, как неестественно сжаты её колени. Она была мокрой. Очень. Внизу живота тянуло, будто там был маленький узелок, который больше всего на свете хотелось сейчас развязать. Ей были незнакомы эти ощущения, Линн прежде никогда не была в близости с мужчиной, не понимала, что значит – хотеть. Капитан тяжело поднялся со стула, не поднимая глаз на Линн и двинулся прочь из комнаты. Линн лишь растерянно смотрела ему вслед. Дверь комнаты Аккермана захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка. Леви прислонился к деревянной поверхности спиной, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал все эти минуты, наконец вырывается наружу и сотрясает его с ног до головы. Он скользнул по двери на пол, колени подкосились. Голова упала на руки. Быстро. Слишком быстро. Слово жгло мозг, как раскалённое железо. Он кончил. Как мальчишка-подросток, впервые прикоснувшийся к женщине. От нескольких касаний через ткань. Она... она даже не... Мысль не находила завершения, но её смысл впивался в него острыми когтями. Она стояла там, вся в напряжении, с горящими щеками и распахнутыми глазами. Он видел это. Видел, как пульсирует жилка на её шее, как сжаты её кулаки. Её возбуждение было таким же острым, как и его. А может, и более сильным. Но она не получила ничего. Никакого облегчения. Он сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. Её прикосновение, её власть над его телом были тотальными. Она заставила его тело извергнуть всё его презрение, всю его холодность, всю его легендарную выдержку за несколько жалких минут. Со стоном, полным ярости и самоотвращения, он ударил кулаком по каменному полу. Боль пронзила костяшки, но не принесла облегчения.