Шнапс на поминальном столе

1947

      Ариель смотрит в одну точку перед собой, на узел Кравата под шеей. Осознание настигает со слезой, стекающей на губы, которые не подарят материнский поцелуй. Ладони накрывают живот, складки кожи прощупываются через блузку.       Пятый месяц. Большой срок для Посредника. Меня лишили жизни. Нас лишили. Двое мёртвых лицом к лицу.       — Ты забрал… нашего ребёнка?..       Она шокирована, ей физически больно и пусто. Пять месяцев вынашивала. Красота беременной вмиг перевоплощается в уродство погубленной. Отступаю к стене, задевая локтем статуэтки на гримёрном столике. Глаза чешутся, адреналин зашкаливает, тело сковано судорогой.       — Вольф?       — Я предупреждал, — тараторю. — Этого не должно было случиться. Нельзя беременеть.       — Он… в тебе? Его энергия. Вольф! — Ариель вцепляется в жилетку.       — Не трогай меня.       Грубо отталкиваю. Упавшая на пол не вызывает испуг и сожаление. Что я наделал? Слёзы горя не растапливают мужское хладнокровие.       — Сообщи Аннабель.       В комнате Пансиона разбиваю Брунгильду на подставке. Все цветы, которыми Ариель разбавила интерьер, и винтажная мебель перевёрнуты и разворочены. Этажом ниже шум, через стенку в комнате Грегори визг, поблизости треск колб и склянок. В коридоре быстрый топот, обеспокоенный и испугавшийся сильнее хромает на правую ногу, чем на левую.       — Нет! Нет! Не-е-е-е-т! — колочу кулаками по каминной кладке. — Bastard! Ты похоронил её своим поступком! Он умер из-за тебя!       Не сразу обращаю внимания на влетевшего в комнату Джанлука. Вокруг погром, сбитые костяшки кровоточат, очки расколоты.       — Вольф? — Джанлука не успевает дотронуться, как одёргивает руку и шипит от боли. — Ты всех пугаешь. Много отрицательной энергии. Скажешь что-нибудь?       Мотаю головой. О положении Ариель знали Грегори и Франк.       Джанлука опускается ко мне на пол:       — Разрешишь забрать отрицательную энергию?       — Ты умрёшь, — голос хрипит. — Оставь это со мной. Помоги Ариель. Камин настроен на Кан. Ариель нужна помощь. Побудь с ней столько, сколько посчитаешь нужным, и ни слова обо мне.       — Как пожелаешь.       Джанлука с трудом пользуется разрушенным камином. Из ванной течёт вода. Не прилагая усилий, я порчу имущество Совета и не уважаю труд шевалье.       За дверью мяуканье и глубокие вздохи. Удар. Не зачтено. Сильный удар. Хорошая попытка. Пробей некротику. Тремя ударами подряд Грегори выбивает ногой дверь. От удивления присвистывает. От удивления Малышка Пиаф вытягивает шею, заглядывая в комнату.       — Джанлука вошёл сюда и не выйдет?       Мотаю головой, опустив взгляд в мокрый пол.       — Она мяукает и мяукает, — показывает руками на каракала. — То ли Джанлука ждёт, то ли есть хочет. Покормить? Что она ест?       — Мясо, наверно, — верчу бутылку вина. — Обратись к Ирмгарад, она в курсе дел Джанлука.       Вода доходит до щиколоток, выпитая бутылка отправляется в море невезения. В пустом проёме возникает Этьен в трусах. Увидев меня на софе, быстро ретируется без вопросов.       — Кушать хотела. Покушала. Ирмгарад посидит с котёнком, — Грегори встаёт напротив, засунув руки в карманы. Босиком, рубашка расстёгнута, брюки закатаны. — У меня лианы высохли, у Этьена пальма завяла, у Джанлука обои почернели, у Софьяна окна выбило, у Лорана зелья устроили бунт — разъели пол.       Мои соседи: Грегори и Лоран, ниже Софьян и Джанлука, ровно подо мной Этьен. Западная часть второго этажа не пострадала.       — Напиться вином глупая затея, — Грегори забирает бутылку. — Сработает под утро, — отпивает. — Да, эта хрень совершенно не вставляет, — кладёт руку на плечо. — У тебя жар. От хозяина вернулся? Неприятный разговор? Видимо, не поладили, — шутки про служение сатане и сомнительную деятельность.       Поднимаю взгляд. Не до шуток. Получаю бутылку обратно.       — Сосуды лопнули. Глаза — задницы бесов. Прекращай, вонючий нацист.       Покачав головой, делаю глоток:       — Не выйдет.       — Штафен-хахафен? — зачерпывает ногой воду на ботинки. Нелепое прозвище вызывает горькую улыбку и слёзы.       — Она потеряла его. Я забрал. Впитал в себя.       Грегори присаживается на софу, сжимает шею сзади. Не страшится некротической энергии и не подаёт виду, что мутит. В мировом потопе мы с Грегори пьём вино на узком плоту.       — Успокоительное снадобье? Лошадиную дозу? У Лорана припасена. Прижмём к стене Баптиста и обчистим лазарет.       — Нельзя. Не сработает.       — Передоз? — он умеет находить нужные слова.       — Я поглотил своего сына, отчего возник переизбыток некротической энергии, — допив остатки вина, разбиваю бутылку о картину. — Нужно поспать, но не хочу.       — Захоти, пожалуйста, я не переночую на улице, потому что ты разворотил передозом мою комнату.       Идея возникает моментально. Я представляю Ариель в Кане и Джанлука, забирающего её боль и слёзы.       — Выруби меня, — прошу тихо.       — Побить?       — До потери сознания. Это мощнее сна. Разбей лицо всмятку, выплесни ненависть за нацистов и войну.       — Я таким не занимаюсь, придурок, — закидывает ногу на ногу и цокает языком.       — Я знаю, чем ты занимался, видел и не останавливал. Я такой же нацист, каких ты убил.       — Мне казалось, другой.       — Я обманул тебя.       — Постараюсь сдержаться, чтобы не оторвать голову. Потом не обижайся на меня.       Не помню побоев. Вино помогло забыться. Утром не могу разлепить глаза. Не вздохнуть, рёбра сломаны. Галантный шевалье Карузо уложил в кровать и починил сантехнику.       — Brunhilde, — не отзывается. Она же сломана, как мои нос и рёбра.       Пальцы холодные. Жар спал, адреналин не стучит в висках. Меня впервые побили. Шлёпая по лужам, добираюсь до ванной. В потрескавшемся зеркале окровавленное и опухшее лицо, под глазами чёрно-фиолетовые синяки, щека вздулась, справа нет усов. Лишние заботы побриться-подровнять. Почему синяк на стопе и пальцы отдавлены?       По пути в кабинет Франка приказываю Ренэйт навести порядок в комнате и собрать Брунгильду. Нижняя часть лица замотана платком, на носу новые очки. Палка выполняет функцию опоры.       — Проходи, садись, — приглашает Франк. — Просьбы? Внимательно слушаю.       — Меняюсь уроками с Жан-Луи. Завтра он проводит у младших, в четверг я веду у старших. К четвергу синяки сойдут.       — Договорюсь. Далее по списку?       — Джанлука вернулся?       — По-моему, я его видел. Чьи-то клетчатые брюки промелькнули.       — Уточню. На этом у меня всё.       — Вольф, — голос Франка останавливает у выхода. Колеблется. Из вежливости хочет пособолезновать, но не в манере Франка лезть в дела Посредника. — Лечись. Ты нам нужен. Вы нам нужны.       Сонный Джанлука в трусах и рубашке не предпринимает попытки проснуться. Игривая Малышка Пиаф ворочается в кресле.       — Когда вернулся?       — Недавно. Извини, что переночевал в твоём доме. Верховная Хорхолле не отпускала. Я старался не разбудить тебя, когда вылезал из камина.       Бледный из-за поглощённой энергии. Густые волосы истончились, под слипшимися глазами мешки. Будь Джанлука учителем, отказался бы от уроков на три дня. Ирмгарад временно возложит на себя обязанности форматора, потому что Эмпату необходимы изоляция и «отключение» от внешних раздражителей.       — Спал на полу, не в кровати.       — Ты не спал, с пола неудобно забирать негатив. В плохом настроении Ариель не вылезает из кровати.       Джанлука выдыхает гнев, печаль, злость на любимого мужчину, вину за купленную кроватку, апатию, слабость — чувства, которые испытывает женщина после выкидыша. Зловоние плотнее перегара.       — Я обнимал мадам Дармон в вашей кровати. Я на её стороне, верховная — на твоей, мадам Дармон между нами.       — Ей стало немного получше?       — Она перестала плакать к середине ночи. На вопросы о тебе я не отвечал.       — Vielen herzlichen Dank.       Мы не общаемся. Взяли перерыв, как бывает, когда вы вместе два столетия. Аннабель и Дэни не докучают, однако Дэни прислал письмо, где сообщил, что Ариель проживает в подобии Усадьбы на окраине Локронана, и заверил, что она под присмотром. По примеру Джанлука я изолировался на неделю в комнате. Раз в день навещает Грегори, проверяет жив ли я. Прогулки по округе в одиночестве стабилизируют скачки некротической энергии. Отёки с лица спали, переломы срослись. Усы не отрастают из-за ежедневного бритья. Позади двадцать два дня. Франк освободил от уроков.       На южном берегу Сены песок аутентичен несбывшимся мечтам. Мечтаешь о заветном, а ветер уносит его в Ла-Манш. Моя Сена затопила Париж, когда Ариель выбрала имя сыну. Моя мечта не доберётся до Парижа, чтобы развеять триколор над головой. Мамин или папин триколор. В обоих красных цвет, как любимая помада Ариель.       Субботним вечером Этьен улетает в кабак до понедельника. Иногда перекладывание мучения на наслаждение понижает скорость ветра Ла-Манша. Песок под ногами превратится в землю без гроба для нерождённого.       Подпольный салон «Kneipe» в Мюнхене соревнуется по качеству пива с легальной «Hofbräuhaus». Работает без выходных и на благо клиентов. Если бы Этьен разузнал о салоне, его бы незамедлительно выгнали из шабаша за профнепригодность.       — Комнату, — говорю Хеллесу, разливающему пиво по пяти стаканам.       — Лагер!       Лагер разбирается в проститутках, Хеллес — в солоде. Худощавый и мускулистый. Братья не по крови, а по благочестию.       — Вечер, — Лагер жмёт протянутую ладонь. После войны петлицы срываются, но уважение переносится на гражданскую одежду.       — Комнату до понедельника и трёх фройлен, — кладу марки в газете.       — Именно фройлен? Две свободны, остальных разобрали. Возраст критичен? Фрау за тридцать пять просиживает задницу.       — Сойдёт.       — Центральная комната. Выпивка после полуночи, — Лагер подставляет рот под пиво из крана.       — Магда не появлялась? — облокачиваюсь на стойку. — «Дочь того самого». «С глазами, как у кошечки».       — Нет, — ответ с сожалением. — После взрыва не видел. Под завалом не обнаружили труп.       Для Лагера потеря Магды — личная трагедия. Магда не умерла, до сих пор числится в летописи как живая. Убежала от расправы. Убежала на мягких лапках.       Голым встречаю трёх проституток. Менее привлекательную беру сзади у стены. Старшую ставлю на колени, пока самая младшая затягивает ремень на моей шее. Магда выполняла все функции и приказы. Зря вспомнил её. Лагер приносит поднос с пивом, не удивляется стонам, граничащим с агонией. Грубый, нетерпеливый, непреклонный клиент. Некротика пахнет сладким ячменём. Белки в глазах красные, как размазанная членом помада на губах проститутки. К двум часам ночи фрау неустойчива на четвереньках. В комнате парфюм из спермы и пота, на нижних нотах грудное молоко. Ненависть к себе утруждает причинять боль и жечь внутренности. Просьбы о помиловании отклоняются, заполняются вандализмом без отказа. Если бы Ариель сняла фильм с моим участием, его бы запретили в кинотеатрах и на поучительных уроках для старших шевалье. Ариель обустраивает Усадьбу и не ищет салемскую ведьму Магду. Каждый заполняет пустоту по-разному, мужчины для этого используют член. У «трое на одного» равное противостояние темпераментов. Ослабленные руки разгоняют по бёдрам преимущества бездействия. Горячие рты пересекаются в одной точке, именуемой вершиной порока. По губам течёт неприличная смазка тридцатисемилетней фрау. Быть под Ариель намного традиционнее. Секс с беременной Ариель не повторится.       На моём месте она поступила бы так же. Я бы не осудил. Не забыл, изредка припоминал, в трудную минуту смеялся. В трудную минуту я поступаю как любящий мужчина. Ухожу и не докучаю расспросами. Люблю её, разделяя оплаченные часы с тремя неизвестными. Если бы Аннабель привела в Усадьбу мужчину для Ариель, я знаю, она бы не воспользовалась предложением. Я знаю всех, кому она отдалась, называясь моей фавориткой.       Наутро ноют мышцы. Четверо в кровати, на полу разлитое пиво. Срок истечёт через двадцать часов.       В Кане нет кроватки для салемского колдуна. Ариель сажает в саду нарциссы. Тридцать дней. Мы не отметили наступление шестого месяца.       — Скажи, что у него всё хорошо, — пачкает куртку на спине грязными перчатками. Вдыхает с рубашки запах смирения и буттеркухена Гертруды.       — Alles ist okay.       У Видо фон Штафенхагена всё хорошо.