Шнапс на поминальном столе

1945

      На башне любострастия       Я выпускаю в дальный путь       Знак преданности под белым оперением.       Он принесёт изящество творца.       Не плачь, я заново учусь дышать.       Вдыхаю запах твоих писем       И улыбаюсь строгости меж строк.       Мой кислород, алтарный Санти.       Геройство вовлекает в риск.       Прощаю, потому что з̲н̲а̲ю̲.       Не спрашивай. Смирись.       Я жду во Франции, встречаю у ворот.       Твой храбрый Люциан. Мой бидермайер Дит.       В детстве Люсьен открыл талант к образности. Он начинал со стихов к матери. В юности стремление нищего мальчика к благородству переросло в эпатаж. Потом прогремела война. Записная книжка того периода утеряна под завалами политического режима. Необразованный шевалье грамотно пишет, плавает в искусстве как рыба в воде, виртуозно укладывает женские причёски и подбирает амплуа под торжественные встречи. Французский король в детстве ходил зимой в одних носках, потому что не было денег на дырявую обувь. До войны Франк долго уговаривал Люсьена стать учителем в Пансионе, но получал отказ. 43-й год решил судьбу Люсьена. Печально и незаслуженно. «Больше никаких стихов о войне». В расписании напротив «Humanitatis» стоит фамилия «Жафри». Люсьен окрепнет к весне. Франк впишет напротив «Habitus et modus» фамилию «Матер».       Письмо написано на французском, но читается по-немецки. Противоположные культуры общаются на одном языке. Первое письмо после официального окончания войны, суммарно за два года — тридцать три. Ответы не приходят с марта.       Люсьен привязывает к лапке депешник. Чувственное признание нельзя доверять друзьям и коллегам. В почтовом ящике Жан-Луи не находит писем для Люсьена. Белый голубь живёт на жёрдочке в поставце и питается двумя видами зелий — невидимости и ускорения. Личное изобретение и тайна. Джанлука не понимает, почему Малышка Пиаф рычит под дверью в комнату Люсьена. Хищник чует, Эмпат не затрагивает тему телесных и душевных увечий.       Низкий рост не помеха дотянуться до ручки для пытливого шевалье. Заворожённый взгляд, взлохмаченные волосы, шнурки на левом ботинке развязаны. Как инспектор, изучает Пансион, проверяет каждую парту — выбирает место, ломает голени Гертруды, прыгает на кроватях.       — Что делаешь?       — Составляю расписание своих уроков для средней группы. Не могу определиться с выходным: среда или четверг.       Жорди — пять лет. Чудом выжил. Больницу, где он родился, тут же разбомбили. Его мать помогала Франку и Джанлука с перевозкой детей. Умерла от сепсиса в июне.       Жорди катит деревянную машинку по партам, приговаривая «чух-чух» и надувая щёки. Игрушку вырезал Этьен перед смертью мадам Беншетри. Война — не преграда завести романтические отношения и невольно усыновить неродного ребёнка.       Кряхтит, но с упорством забирается на парту перед учительским столом. Довольный болтает ногами и хлопает в ладоши.       — Шевалье Беншетри, Вам кого? — откладываю пергамент, скрещиваю руки перед собой.       — Тебя. Хы-ы, — живёт по принципу «хы». В силу возраста не учится почтению к старшим. Детей от взрослых отличает по росту: большой значит взрослый, а взрослые добрые, потому что укрывают от обстрелов.       — У Вас, кажется, более близкие отношения с шевалье Понсом, чем со мной. Вам обоим нравится стирать и пачкаться.       — Среда, — говорит умным тоном.       — Что «среда»?       — Выходной. Среда. Чух! — взмахом ладошки закручивает пергаменты на столе. Смеётся заикающимся «хы-хы».       Левитация, как у Этьена. Через доброту передаются способности и вредные привычки. Предвижу, как Жорди наколет на плече грудастую мадам в четырнадцать лет, за что получит жестокую отработку на конюшне.       Телекинезом открываю дверь в аппаратную:       — Идите. Слюни на стекло не пускайте.       Жорди нравятся мелкие грызуны и насекомые. Дня не проходит, чтобы он кого-нибудь не притащил в Пансион. По щелчку пальцев скелеты крысы и летучей мыши на витрине оживают. В моём классе не положено смеяться, но Жорди рвёт шаблоны.       Софьян и Жан-Луи красят кухню с внешней стороны под строгим надзором Гертруды, выглядывающей из окна. Этьен в купальнике принимает в саду солнечные ванны. Поскорей бы дождливая осень. Люсьен в халате на тонкие штаны и рубашку вертит в руках пустой стакан.       Три дня. Ответа нет.       Шесть дней. Ответа нет.       Мы будем молчать, за нас скажет взгляд.       Твой взгляд, Дит. Мне стыдно за себя.       Люсьен сжигает депешу.       Десять дней. Ответа нет.       Робкий стук. Отпираю дверь класса, не прерываясь от работы.       — Занят? — боязливо вжимает голову в плечи.       — Обновляю анатомические схемы. Во французском Пансионе нет обозначений на немецком.       Совесть не позволяет ходить без халата. Аннабель и Баптиста запретили носить плотные ткани, а Люсьен без костюма не Люсьен. Гардеробом занимается Ариель. Материал тонкий, мягкий, гладкий.       — Возвращаю флакон. Преогромное спасибо верховной Хорхолле, — задерживается, неуверенно обводит взглядом палку с рунами. Сто семь использованных флаконов не вернул, сто восьмой вернул.       — У верховной флаконов в достатке, поэтому не возвращай, — убираю в пиджак на спинке стула.       — Как угодно. А, Вольф, — наигранная забывчивость, — хотел спросить у тебя. Возможно ли проверить жив человек или мёртв?       — Человек?       — Да, именно человек. Не колдун. С колдунами проще, они в летописи, а летописью заведует мадам Дармон, — чешет затылок. Колдуны и в реестре.       — Назови имя, — складываю схему на край стола.       Медлит пару секунд, но, осмелившись, оглашает:       — Дитрих Грубер.       Люсьен пришёл за ответом.       — Не немец ли? — пошутить не получилось, случайно получилось пристыдить отчаявшегося.       — Он, — Люсьен трёт вспотевшие пальцы в карманах халата, — помог мне, проявил человечность. Я хотел поблагодарить, но… не уверен. Он не отвечает на мои письма.       — Когда ты видел его в последний раз?       — В 43-м, незадолго до… наступления.       Обвожу верхнюю руну на палке. На столе появляется кипа пергаментов. От внушительного объёма Люсьен отшатывается, задирая голову к потолку.       — Это 43-й год.       — Я-я… признаться, — прикладывает руку к горлу, — думал, ты пойдёшь туда… в измерение или пространство, где обитают… умершие.       — И позову его, — киваю. — А если он жив, мне долго звать? Реестр, — стучу по кипе. — Под запись каждый. По дате смерти, не в алфавитном порядке. Есть возможность сузить область поиска?       — Дитрих не выходит на связь с марта этого года.       — 45-й год, — на голос реестр меняется. — «Февраль», — кипа в полметра высотой.       — Там будет только дата?       — Там будет всё, — перелистываю. — Если найду.       Дитрих необъяснимо сочетал в себе мерзавца и хорошего друга. Люсьену незачем знать, что мы были знакомы, потому что мы творили страшные вещи. Речь не о геноциде и антисемитстве Дитриха. Я презирал его за дочь и сына. Брошенный Хорст душевнобольной, Магда исчезла — её даже Аннабель не может найти. Дитрих был моим другом, исследователем и отцом салемской ведьмы.       На нужном пергаменте искомое имя и дата. Я видел последние минуты. Зачитываю.       — Дитрих Фолькер Грубер умер 5-о февраля 1945-о в Берлине в 13:41. Одна пуля в затылок, три — в грудь.

ᴜɴᴅ ᴅᴀɴɴ ʀᴇɪß' ɪᴄʜ ᴅᴇʀ ᴘᴜᴘᴘᴇ ᴅᴇɴ ᴋᴏᴘꜰ ᴀʙ

ᴅᴀɴɴ ʀᴇɪß' ɪᴄʜ ᴅᴇʀ ᴘᴜᴘᴘᴇ ᴅᴇɴ ᴋᴏᴘꜰ ᴀʙ

ᴊᴀ, ɪᴄʜ ʙᴇɪß' ᴅᴇʀ ᴘᴜᴘᴘᴇ ᴅᴇɴ ʜᴀʟs ᴀʙ

ᴇs ɢᴇʜᴛ ᴍɪʀ ɴɪᴄʜᴛ ɢᴜᴛ

      Люсьен силится не заплакать, но его выдают дрожащие ресницы и сгорбленная спина. Он видит перед собой Дитриха с возведённым пистолетом. Штурмбаннфюрер со стальным взглядом. Дитрих родился в Рейдте. Земляк. Пруссак. Сглаженная внешность, мягкое произношение, внимание фрау и злоупотребление положением. Дети от разных женщин, порочное зачатие. Магда его ненавидит. Дитрих умер в пятьдесят пять по часам судьбы.       Тридцать три письма и ни слова о любви. О любви не говорят, её чувствуют.       — Ты помнишь его? — Люсьен трёт глаз.       — Нет.       Я оплакивал мерзавца. Мерзавец был моим другом. «Alles für Deutschland — alles für Wolfgang». Не жмём руки после встреч.       В коридоре Люсьен падает в обморок.       — Люсьен. Люсьен! — на помощь прибегает Джанлука.       Белый голубь улетает в шторм.

1964

      В трейлере две односпальные кровати, между ними у окна шарманка на колёсиках, заменяющая стол. На единственном стуле восседает кукла с синими ленточками в волосах. Здесь же кухня и шкаф под одежду. Скромно, со вкусом, с запахом жареной картошки.       — А-ат! А-ат! — Дэни качает бицепсы, используя вместо штанги мою палку.       — Картошка горит.       — А я чую, что у меня жопа горит, — поворачивается лицом к конфорке.       Дениз рассматривает картинки и не запоминает буквы, Бакстер лежит у меня на бёдрах. Учитель в Пансионе, учитель во фрикшоу. Контракт подписан на Посредничество, а не на гуманитарные науки. Мне не доплачивают.       — А-ат! — спортивный час продолжается.       — Я не буду есть сгоревшую картошку.       — Она не сгорела. Вы не выучили алфавит.       — Носик! — Дениз показывает на слона в букве «Н». — Воф. Во-уф.       — Почти, — глажу по голове. — Чтобы научиться Посредничеству, для начала необходимо выговаривать все буквы. Что ты мне устроишь, когда мы доберёмся до некромантских заклинаний и призывов?       — А ты не задумывался, как она будет восполнять некротическую энергию? А-а-а-ат!       — Как? — Дениз дёргает за рукав.       — Рано говорить о таких вещах.       — И ты скроешь от неё?       — Подрастёт, скажу. Придётся. Вряд ли четырёхлетняя девочка обрадуется, узнав, что может делать живой с мёртвым.       — В подробностях?       — Ты один вечно требуешь подробностей, — сверяюсь с настенными часами. — Мне пора, — отодвинув Бакстера, с усилием встаю с низкой кровати Дэни. — Ешьте сами сгоревшую картошку.       — Воф! — Дениз запрыгивает на меня.       — Вопрос с восполнением не закрыт. Как папка я против.       — Mädchen, Mädchen, Mädchen, — кружу Дениз. — Выучишь все буквы, станешь Madame.       Дэни бросает палку на соседнюю кровать и надевает вязанный свитер на майку:       — Малышка, посмотри на рыбок, пока мы с дядей Вольфом не посмотрим за картошкой.       В Бельгии дождь и близится вечер. В трейлере девочка, что любит меня. В Пансионе мальчик играет с собакой.       — Я категорически не хочу, чтобы она занималась сексом. Ну ты понимаешь, — Дэни курит сигару под навесом.       — Разумеется, она же маленькая, — складываю руки на груди. — Проходит старой девой, потому что папка так пожелал.       — Нет, если надо, я ввяжусь в авантюру, которую ты проворачивал с поставщиками и твоим, как его, после него замену было тяжело найти, Дитрихом, Дитером, чтобы Денька не лишалась магических сил.       — Дениз не нужно восполнять некротическую энергию, потому что она — призрак, постоянно излучает некротику. В её случае некротика, как человеческая кровь, всегда при себе. Вот, — наступаю на кол в земле, — это и есть Дениз. Потеряешь кол — потеряешь дочь. К сожалению, я действительно обязан продемонстрировать ей свой способ пополнения некротических запасов, как бы кощунственно это ни выглядело. К слову, Дитрих всегда уходил за дверь, но по характерным звукам понимал, что я не шучу. Не беспокойся за Дениз, когда рядом с ней некромант.       В трейлере призрачная девочка переворачивает вилкой картошку, Бакстер на кровати грызёт палку.       — Вот это колдунья! — Дэни теряет на коврике тапочки Анн Ле.       — Не грызи пал… — Бакстер поднимает морду. Грыз лапу. — А нет, зря оговорил. Еда — отличный способ восполнения любой энергии, — пробую предложенную вилку. — Кстати, ты не посолил, кулинар, а она посолила. Не оставит меня голодным в наших вылазках.       — Н-да, а меня, видимо, оставит, — Дэни поднимает с пола выпавшую из сковороды картошку. — Ну ничего, я знаю, к кому ходить кормиться. У Ле Франция, у Ариель Германия.       — У Аннабель кролики.       — Тошнит уже от них, — сажает Дениз на плечи.       — Не говори. Как от некротики.       Дениз вырывает у отца вилку и подаёт мне:       — Я — колдунья. Заколдую тебя.       — Ха! Глянула на рыбок, пожарила картошку, научилась хорошо говорить. Вся в папку!       — Hübsches Mädchen.