Сингулярность.

***ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ***

- Больно было? - Тоннели? - Ну да. Выглядит так себе. - Я поправил ему волосы, обратно закрывая ими разорванное ухо, и сел рядом. - В остальном ничего критичного.       Наконец-то. Я вытянул ноги и расслабленно прижался к спинке дивана. Я знал, что он не начнет говорить сразу, но он явно помнил, что должен мне что-то сказать. Я знал это, потому что он сидел смирно, молчал, теребил свою несчастную грязную водолазку, елозил свой ебучий шерстяной шарф, поправлял свой ёбаный капюшон… Сука, я был готов взорваться.       Я прикрыл глаза, вслушиваясь в его тихие хриплые вздохи, выжидая какого-то знака, что он вот-вот откроет рот и заговорит. Ничего подобного. Только кашель обгоревшего пожарного, да тихое шарканье одной из сестёр на кресле. - Ты уверен, что хочешь знать? - О чём ты? - Мне кажется, от волнения в тот момент у меня пошли мурашки по коже, я слегка приоткрыл глаза, искоса поглядывая на парня, он сидел всё так же неподвижно. - Про секрет? - Мгм… - Конечно. А что может пойти не так? - Не знаю… Это никогда хорошо не заканчивалось… - В плане? - Все, кто знали… - Мерзляк слегка приподнял голову, вглядываясь куда-то в сторону двери. - В общем… не важно… - Бросали тебя? Слушай, я тут кого только не видел. Да и деваться мне некуда. Это же мой дом, на улицу хер выйдешь. Максимум, застрелю тебя, но, по-моему, ты был не против такого исхода. - Давай тогда отойдем немного…       Он сполз с дивана и подошёл ближе к шифоньеру, вставая спиной к близняшкам и уступая мне угол у самой стены. Я встал на предложенное место, упираясь в потрёпанные временем обои лопатками и скрещивая руки на груди.       Какое-то время он мялся, несколько раз оборачивался, что-то мямлил. Я держался из последних сил. - Я покажу её тебе. “Пустоту”. Я уверен, что это из-за неё. Холод и одиночество.. Все это из-за неё. Я просто… Я боюсь, что всё будет, как раньше. Я не хочу этого, правда… Не особо верится, что в этот раз всё будет нормально, но… Я думаю, я готов попробовать… - Рад это слышать. - Просто, пойми, я правда… Короче… Вот, смотри.       Он ещё раз обернулся, взялся за подол водолазки и поднял её по самую грудь, запрокинув голову. Картина была невероятно…       Я не знаю.       На весь живот растянулась огромная дыра, чёрная, и казалось бы, бездонная, при этом абсолютно живая, пульсирующая и подвижная. Признаюсь честно, я испугался. Я боялся смотреть на неё, пытался видеть всё, что угодно, кроме неё. Он был куда более худым, чем я думал… Она явно источала тот самый морозный ужас, протекающий в его венах, вместо крови... Худым, далеко не таким обросшим, как можно было подумать после проверки рук… Дыра явно была живой, я уверен в этом. Она доходила до самых рёбер… И они торчали так сильно, что казалось, они вот-вот разорвут бледную, посиневшую от холода кожу. Мне было страшно, ему тоже было страшно, но я видел это лишь пол секунды, а он жил с этой хернёй в животе сколько себя помнит. Я не видел его лицо, но чувствовал, что он зажмурился.       Где-то на фоне прозвучал тихий хрип и удар изуродованного огнём тела на пол, одна из сестёр закатила глаза, так же оставаясь сидеть на диване, вторая вжалась в кресло, завизжала, череп её треснул, все внутренности нечеловеческой головы разнесло по стене, как от взрыва под большим давлением.       Мне хватило этой секунды. Он тут же опомнился, опуская водолазку и оборачиваясь. Он тараторил что-то о том, что ему жаль, что он правда не хотел этого, что он был уверен, что этого не случится. Он смотрел на меня, я видел, как он плачет, не просто мокнет ткань и его плечи подрагивают чуть сильнее, нет. Я видел, как слёзы текли по пухлым щекам, как из глаз с вытянутыми зрачками текут самые настоящие слёзы, а он всё продолжал извиняться, размахивал руками.       Я не стал ничего говорить. Подошел к дивану, взял в руки винтовку. У меня в голове был только один вопрос. Я прицелился. Не знаю, что он хотел сделать, но он зачем-то наклонился или просто пытался сделать шаг вперёд. Я дернулся и попал ему в голову. Не в первый раз я видел, как его безголовое тело занимает место в гостинной.       Я потратил… два грёбанных месяца. И выстрелил. Потому что испугался. Бросил ружьё на пол. Даже не бросил, просто отпустил. Зашёл на кухню. Хотел выпить пива, но передумал.       Кроме меня и иностранца в доме больше никого не осталось. Я зашёл к нему, проверил его глаза, сказал что-то бессмысленное. Не знаю зачем. Видимо, просто нужно было, потому что знал, что он меня не поймёт. Мне не нужно было, чтобы меня поняли сейчас. ещё бы… какой позор, чёрт меня дери… Мне нужно было просто поговорить хоть с кем-то.       И я рассказал ему всё: про механики игры, про первый разговор с Курткой, про то, как его забрали КЧС, про два месяца попыток, про ебучую пулю, которая вошла не туда, куда ей стоило бы, потому что я конченное ссыкло…       Сначала я говорил тихо. Просто сидел рядом и говорил. Уже на втором сложноподчинённом предложении он понял, что мне ничего толком от него не нужно. Он стоял молча, ничего не спрашивал, просто слушал, иногда кивал, иногда задумчиво потирал шею.       Я говорил тихо, потом рассмеялся, начал орать и бить кулаками по полкам, наугад перебирать коробки, раскрывая их и крича, что всё это не имеет смысла, что мне просто не позволят сделать то, что я хочу, просто потому что ничего такого не прописано в коде.       Я взял иностранца за ворот, поливал его матом, убеждал его в том, что я его ненавижу, что каждый ебучий прихожанин снижает мои шансы на достижение цели, которая заняла всё моё ёбаное внимание. Несколько раз я его ударил. Несколько раз я ему врезал, что было сил, просто чтобы не выёбывался, не смотрел на меня своими ебучими зелёными глазами, не занимал место в этой злоебучей игре…       Иностранец лежал на полу, держась за живот. По-моему, я успел сломать ему нос, раны на губах открылись, кое-как он хватался за воздух, кашлял, дёргался в каких-то болезненных конвульсиях.       Второй раз я вернулся к нему с ружьём. Я знал, что он не виноват, что я зря так на него сорвался. До сих пор не знаю, застрелил я его тогда в качестве конечного слова или извинения…       Ночью пришел бледный, и я честно… даже с какой-то радостью, сказал, что я дома один.