Глава 4
17 ноября 2025 г., 08:39
Сангвин
Никогда бы не подумал, что буду скучать по Серой Пустоши, перебравшись жить в Скайфолл. Казалось бы, насмотрелся на нее за свою жизнь, хватит. Но шли мои бессмертные годы, складываясь из часов, не подчиняющихся законам природы, и я вдруг начал тосковать. Мне не хватало полной, звенящей тишины, как и одиночества, когда я мог полагаться только на себя, делать то, что хочу и когда хочу. Без парня — пусть и очень любимого — и без короля, тоже дорогого мне, которые говорят мне, куда идти и чем заниматься. Даже если это было мне на пользу. Может быть, я просто хотел хоть пару дней не делать ничего полезного для себя… разве это так много? Когда я был Сами, мир не делился на хорошее и плохое. Я просто знал, что нужно охотиться и лазать по развалинам, если голоден, спать, когда устал, играть, когда становилось скучно, и разговаривать с кем-нибудь, если чувствовал себя одиноко. Да, ребенку нужно больше, чем это, — но, боже, как же я тосковал по той простоте. Я вытравил из себя эти мысли, спрятал их поглубже и принял свою новую жизнь — жизнь принца, партнера, брата. Но стоило познать трагедию, утрату и душевную боль, и я уже не смог запереть эти чувства в деревянном гробу. Мне нужно было побыть одному. И, как дом в Серой Пустоши, который вдруг решает, что больше не может стоять, даже если падение будет означать смерть всего живого внутри, — я тоже должен был рухнуть, пусть даже рискуя потерять все, что держало меня на ногах. По натуре я склонен винить себя за решения, которые могут показаться эгоистичными, поэтому расстраивался из-за того, что Джек будет волноваться. Большинство в семье сочувствовали мне из-за прошлого, но как только включался режим выживания, корни пустынника прорывались и впивались в него, словно в плодородную землю. Так что я ушел. Сбежал, как узник, заметивший лазейку в стенах темницы. И вот я бреду по едва заметной тропе среди хвойных деревьев и покрытых лишайником камней, уши улавливают только хруст веток и почвы под ботинками. Да, мне нравились зеленые леса. Я любил гулять по воскресшим островам, которые Силас очистил от радиации. Иногда он сам приезжал сюда и оставался на несколько дней, предаваясь ностальгии по временам, когда жил здесь в молодости — вроде, год или два, — мечтая затеряться среди высоких деревьев и притвориться, что Фоллокоста никогда не случалось. Но мое сердце требовало не бегства от реальности. Оно хотело вспомнить, каково это — жить среди руин, а не фантазировать о том, что мир все еще жив. Так что мой путь лежал на восток, в земли, которые Силас вновь покрыл радиацией, — в новую Пустошь. Туда, где меня ждали безмолвное запустение, пепел, радзвери, падальщики и беззаконие. Жаль только, что почти все здесь было инсценировано. Периш и Гаррет тщательно продумали эту зону, словно Мастера подземелий — локацию для своих друзей в «Подземельях и драконах». Все полезное, что можно было найти, кем-то подброшено, камеры следят за каждым шагом любого живого существа. Я это прекрасно понимал, но все равно… относился к этому как к игре. Не как участник состязаний, нет, но мысль о том, что впереди меня ждут испытания и интересные находки, казалась заманчивой. К тому же отвлекала от главного, от воспоминаний… о нем. О моем Валентине. Вырвав сознание из омута памяти, как руку из кипящей воды, я полез вверх по склону, где кто-то до меня уже ободрал тонкий налет бледного мха. Несколько раз ноги соскальзывали, сухая, рассыпчатая земля не обеспечивала практически никакого сцепления, и к тому моменту, как я добрался до вершины, руки были в грязи, носки — тоже, а штанины облепили зеленые колючки. Я выпрямился и оглядел пейзаж внизу, улыбаясь во весь рот. Ничего! Сплошной полог из крон деревьев. Почему это показалось мне смешным, знает только вселенная, но я вдруг расхохотался. Без причины, без смысла — и именно этого смеха мне в тот момент не хватало. А кто меня осудит? Никого ведь рядом. Хотя, погодите… камеры. Мгновенно смех оборвался, и я насторожился, прислушиваясь к тихому гулу электроники. Но ничего не услышал. Только жужжание мух. И я снова рассмеялся. Затем, продолжая улыбаться, повернулся и пошел по тропе вниз. На этот раз повезло — хватался за молодые деревца и добрался до подножия, не поскользнувшись и не добавив грязи на уже изрядно пострадавшую одежду. По крайней мере, не придется искать новый наряд. На мне был самый обычный набор: черная толстовка с капюшоном, футболка с коротким рукавом под ней, штаны и ботинки. Когда одевался, я вовсе не планировал убегать в лес, но теперь задумался — может, подсознательно я все-таки знал, что сбегу? Спустя два часа блужданий по зеленому миру, где мне не попалось ничего примечательного, кроме куста черники, с которого я пощипал немного ягод, я начал замечать первые признаки смерти. К этому моменту солнце нагрело спину, толстовка висела завязанной на талии, и я насчитал три камеры на деревьях. Одну из них заметил поздно, когда уже оказался в зоне видимости. Я помахал в объектив на случай, если кто-то из братьев смотрит. Лишь бы не Джек. Иначе довольно скоро из-за деревьев можно ждать дрон с включенным электрошокером. Вокруг меня ели, ольхи и кустарник начали терять листву и хвою; опавшие иглы покрывали землю шуршащей подстилкой. Внезапно показалось, что я иду сквозь времена года — будто осень настигла меня прямо посреди лета. Листья исчезали, и вместо здоровых деревьев с коричневой корой стояли черные, мертвые стволы. Солнце палило нещадно, и уже не было изумрудных крон, чтобы прикрыть меня от его безжалостного пекла. Чаща сменилась колоннами смерти, словно предвещающими вход в царство Аида; кусты тянулись ко мне скелетообразными пальцами, сведенными в судороге, а камни лежали голые, лишенные мха. Птицы больше не пели — их трели затихали, как слабый радиосигнал, и воздух заполнялся жужжанием мух, словно статическими помехами в эфире. Птицы держались подальше от радиации, а мухам все равно, им лишь бы была пища и место, где можно можно размножаться. Мне всегда нравилось греться в лучах солнца, но сегодня оно сияло с особым энтузиазмом и казалось мне чересчур щедрым на тепло. В Серой Пустоши дневное светило скрывала пелена пепла, и каждый его луч был как праздник. В Скайфолле же и на окружающих его островах без радиации оно било во всю мощь. Ослепительное сияние, пробиваясь сквозь черные деревья и выжигая мох на камнях, вновь вызвало во мне тоску по серым пейзажам, по пеплу и мраку. Но поделать с этим я ничего не мог. Фальшивая Серая Пустошь — лучшее, чем ничего. По крайней мере, пока я не угоню лодку и не доберусь до пограничных земель. Прошел еще час, может, два — часов у меня не было, — прежде чем я наткнулся на первый дом. Старый двухэтажный, с облупленной белой краской и крышей, которую явно чинили. Во мне проснулось любопытство, захотелось заглянуть внутрь, но настороженность взяла верх — слишком часто такие строения кишели радзверями, готовыми сожрать любого, кто осмелится сунуться к ним в поисках еды. Я остановился и прислушался. Перед домом стоял повидавший жизнь белый Лэнд Ровер, в заросшем дворе — бассейн, голубое дно которого покрывал слой растрескавшейся грязи. Рядом на боку валялся проржавевший гриль, а на него опиралась новая решетка. В дом вела раздвижная стеклянная дверь — стекло было в пятнах, но целое. Я не успел до нее дойти — услышал характерное жужжание электроники. Поднял голову и увидел дрон, летевший прямо на меня. Я помахал ему. Раздался голос: — Сангвин Деккер, ты что творишь? — прошипел через динамик Гаррет. — Это все для участников! Кыш оттуда! Возвращайся на виллу, Джек с ума сходит от волнения и уже побежал сдавать тебя Силасу! Ну конечно, побежал. Солнце било прямо в глаза, я прикрыл их рукой и крикнул в ответ: — Я ничего не буду есть. Мне просто нужно немного побыть одному. В своей стихии. Понимаешь? Раздраженное рычание Гаррета ясно дало понять — нет, не понимает. — В километре от тебя заброшенная заправка, — процедил он. — В ней полно домовых. Помнишь их, Сангвин? Я, кажется, слышал эту историю раз шесть, но если ты вдруг забыл — могу освежить память. Я вздрогнул и, к собственной досаде, почувствовал, как краски сходят с лица, кожа немеет. В отличие от Силаса и Илиша, я еще не научился держать эмоции под контролем, как и мимику. Попытался скрыть испуг демонстративно равнодушным фырканьем, но оно не сработало — Гаррет громко расхохотался. Ладно, я заслужил это. — Даже не пытайся, — сказал он. — Я видел этот взгляд. Возвращайся домой, Сангвин. Я пошлю за тобой Неро. Ты не участник и своими шатаниями по лесу отвлекаешь Периша — камеры срабатывают на движение. — Привет, Периш! — крикнул я весело. В динамике послышался смех, потом — знакомый добродушный голос: — Привет, Сангвин. — Пусть Неро попробует поймать меня, — сказал я, подмигнув. — Принимаю вызов. — Сангви-ин! — Гаррет звучал почти отчаянно. — Обязательно все усложнять? У нас и так забот хватает! Я засмеялся. — Тогда не заботься обо мне. Дайте мне побыть одному. Я постараюсь держаться подальше от камер. — Я снова помахал дрону и, пятясь, пошел к белому двухэтажному дому. — Если домовые разорвут меня пополам, можешь потом триста лет припоминать мне, что ты меня предупреждал. — Думаешь, я не буду? Ошибаешься, — сухо бросил Гаррет. — Ладно, но я все равно отправлю к тебе Неро. Хочешь повторить ваше приключение из детства? Тогда дождись второго главного героя. Я закатил глаза и отмахнулся. — Сангвин Деккер! Если домовые разорвут тебя на части, я отберу у них останки и сам тебя сожру! Я, смеясь, взбежал по ступеням, слышал, как он еще раз крикнул мое имя тоном недовольного уставшего папаши. На крыльце ухватился за ручку и сдвинул стеклянную дверь. Она поддалась, и я юркнул внутрь. Хорошо, что она оказалась не заперта, иначе мой уход не получился бы таким эффектным. Едва переступив порог, я снова рассмеялся, вспоминая перепалку, и вошел в гостиную с улыбкой. Пребывание в фальшивой Серой Пустоши уже заметно улучшило мне настроение. И пусть рядом никого не было — а оставаться наедине со своими мыслями никогда не шло мне на пользу — голова, на удивление, прояснилась. Я начал осматривать внутреннее убранство дома, старенького, деревенского, очень подходящего уединенному острову. Судя по найденным мной вещам, здесь когда-то жила нетрадиционная парочка Даника и Шелли, хранившая в фотоальбомах всю свою насыщенную событиями жизнь. Когда я был маленьким, я обожал забираться в подобные дома и узнавать, кто в них жил до Фоллокоста. Иногда представлял себя секретным агентом, собирающим информацию, или частным детективом, и даже делал заметки, будто должен потом кому-то отчитаться. С годами найденные вещи обретали новый смысл. Когда-то я всерьез думал, что дилдо, которые попадались в прикроватных тумбочках, — это протезы, которые мужчины прячут в штаны, чтобы выглядеть… внушительнее. Помню, как засунул один — розовый, пятнадцати-сантиметровый — себе в трусы и взвыл от смеха, глядя в зеркало. Надеюсь, тот, кто пользовался им до меня, хотя бы протер его, потому что руки я потом точно не мыл. Впрочем, если в этом доме и сохранились игрушки для взрослых, я не стал проверять. В прикроватные тумбы я теперь заглядываю, только когда заканчивается смазка. Разжившись банкой красной фасоли и ложкой, я уселся у окна на солнышке и начал листать фотоальбомы. Вот так, лениво ковыряясь в консерве, узнал всю историю Даники и Шелли: у них было трое детей — две девочки и мальчик, они ездили в Диснейленд, отмечали день рождения сына, Майкла, с черепашками-ниндзя (я нисколько не завидовал, нет), а старшей девочки — на пляже, с пиньятой и шоколадным пирогом в стеклянной форме для выпечки. Последний снимок заставил меня улыбнуться. На нем маленькая девочка, Эшли, держала на руках щенка золотистого ретривера с бантом на голове, под фото была подпись — «Эшли знакомится с Мэриголд». Ни одной фотографии дня рождения младшей дочери я не нашел, но не удивился. Когда я только появился в Скайфолле, Силас показывал мне детские фото Илиша, Гаррета, Неро и Эллис, потом — Сефа. А когда вытащил альбом Аполлона и Артемиса, я заметил, что их заполнял уже не он, а его бывший сенгил Киррел. Ну а когда дошла очередь до Джека… король смущенно заметил, что целлофановая пленка с альбома даже не снята. Позже я, конечно, видел все его детские фотографии. Джек был худеньким ребенком — без характерных пухлых щек, с густыми серебристыми волосами, которые Силас обычно укладывал муссом. Поскольку у него было много старших братьев и он был первым стелсом, из него сделали мини-икону моды, наряжали и фотографировали. Артемис с Аполлоном даже запустили линию детской одежды — бренд назывался «Серебро» и, насколько я знал, существовал до сих пор, хотя Силас давно запретил привлекать химер к рекламе. Хотел бы я иметь хоть какие-то снимки из своего детства. Не было альбома «Сангвин», даже с нетронутым целлофаном. Его попросту никто не купил. Меня ведь не собирались оставлять в семье. Все, что у меня было, — несколько фотографий с Джеком внутри стальной матери и одна, где Силас держит меня на руках после рождения: глаза у меня там огромные, тревожные, красные. Даже эти снимки Силас держал под замком, в подвале Алегрии, чтобы Джек не задавал вопросы. В какой-то момент они вообще перестали говорить Джеку, что у него есть брат-стелс в Серой Пустоши. Все думали, что я мертв, пока Неро и Эллис не нашли меня. А потом, когда Неро приехал ко мне в Весенний Домик и нашел его пустым… они снова решили, что я умер. Ну вот, испортил себе настроение. Я мысленно отругал себя за то, что не слежу за собственными мыслями. За годы терапии с Мантисом я проделал огромный путь, разбираясь с прошлым — не только с заточением у Джаспера, но и со своей затаенной обидой на Силаса за то, что он отдал одно из своих так называемых «любимых созданий» незнакомке из Серой Пустоши. Благодаря терапии я начал понимать, как работает мозг Силаса, и то, как глубоко в нем сидят депрессия и самоненависть. У нас даже были совместные сеансы — я рассказывал ему о своей боли, а он — какие меры предпримет, если снова захочет, чтобы ребенка воспитывали в Пустоши. Я попытался вернуть себе хорошее настроение, напоминая, как далеко продвинулся и какой замечательной стала моя жизнь с семьей. Повторял это, пока ставил альбомы обратно на пыльную полку. Пыль защекотала ноздри, и я чихнул в рукав. Потер переносицу, бросил пустую банку из-под фасоли в раковину и направился наверх по деревянной лестнице, в поисках чего-нибудь интересного, чтобы окончательно прогнать из головы лишние мысли. Но был быстро наказан за любопытство. Поднимаясь по ступеням, я заметил справа белую дверь с бледно-розовой надписью. Именно в тот момент мне стоило развернуться и уйти из этого дома. Но я поднялся и подошел к двери. Под ботинками хрустели куски гипсокартона и обрывки потемневшей от влаги изоляции, осыпавшейся с потолка, где зияла дыра размером с баскетбольный мяч — вела, наверное, на чердак. Я наклонился и прочитал надпись, выведенную розовым лаком для ногтей: За этой дверью покоятся тела наших матерей, Даники Кляйн и Шелли Олдин, которые решили вместе уйти из жизни, мирно и спокойно, 2 октября 2003 года. Мы спрятались в убежище, но еда почти закончилась, вода заражена, воздух отравляет организм. Наши мамы лишили себя жизни, чтобы подарить детям, Эшли и Майку, еще две недели. Даника и Шелли умерли после своей младшей дочери Райны, которая встретит маму и мамочку в более счастливом месте. Мы не религиозная семья, но — Господи, помоги нам. Господи, спаси нас. Эшли Фридман Майкл Кляйн-Олдин Я всегда был мазохистом — мазохизм родился со мной и со мной же вымахал под два метра. Поэтому, разумеется, я взялся за латунную ручку этой двери. Когда она со скрежетом прошлась по полу, покрытому обломками с потолка и пылью, а сама дверь, деформированная временем, уперлась и не открылась до конца, это тоже было знаком. Но я не из тех, кто умеет читать знаки. Так что я дернул сильнее. С резким скрипом и градом штукатурки, от которой я закашлялся, дверь наконец поддалась. Я шагнул внутрь — и застыл. Горло свело спазмом. Видеть человеческие скелеты мне было не впервой. Напротив, эти дома казались слишком пустыми и ненастоящими без своих последних хозяев. Иногда, играя в детектива, я пытался разгадать, как они умерли — сами себя убили, или скончались от радиации, или, как многие пустынники, приняли поцелуй забвения в старости. Но тела Даники и Шелли на кровати… тронули меня сильнее, чем я ожидал. Глаза защипало, и я почувствовал, как брови напряглись в сочувственной гримасе. Два скелета лежали рядом, один держал другого на коленях; головы их покоились друг у друга на плечах. Время не превратило их в груду костей. Радиация высушила тела, превратив пальцы в хрупкие веточки, а лица — в застывшие маски тоски. Волосы слезли со сморщенных скальпов и лежали вокруг, как шерсть, осыпавшаяся с мертвого животного. Так же я держал Валена, когда он потерял сознание. Когда его тело начало биться в судорогах. ‘Нет, Сангвин, не трогай эту нить. Ты же знаешь, что будет, если потянешь за нее.’ Я послушался голоса разума и перевел взгляд на лиловую книгу, лежавшую у их ног. Любопытство заставило меня подойти ближе. На обложке, серебряной ручкой, было выведено одно слово. Райна. А вот и ее фотоальбом. Той самой младшей девочки, над судьбой которой я чуть раньше усмехнулся — мол, родители, в суете и заботах, просто перестали ее фотографировать. Но ее не забыли. В последние минуты жизни они вспоминали ее, может быть, находя утешение в мысли, что скоро снова будут вместе. Я открыл альбом. Сквозняк внезапно ворвался через разбитое окно и наполнил затхлую, душную комнату прохладным воздухом. На первой странице — Даника и Шелли, держащие на руках новорожденную дочь. Обе улыбаются. Я взглянул на скелеты на кровати и понял, что Даника держит Шелли. На фото у них в ушах длинные серьги из мелких бусин; теперь мочки их сжались и съежились, как крысиные ушки, которыми мои братья кормили собак. Я быстро перелистывал страницы, хотя прекрасно знал, что не должен. Ничего хорошего это не принесет. Но все равно листал, пока взгляд не наткнулся на последний снимок. Райна. Когда-то с кудрявыми темными волосами и густыми бровями, здесь — совершенно лысая, без бровей, с темными кругами под глазами. Она лежала в больничной палате, подключенная к аппаратам, которые я видел много раз. Я знал эту больницу. Ванкуверская, а теперь — больница Скайфолла. Я не раз возил туда Валена. Скорее всего… его подключали к тем же аппаратам. Зачем я это делаю с собой?～～～
Илиш, с тобой было так же? Ты тоже повсюду видел напоминания? И, хотя осознанно избегал всего, что могло их вызвать, но подсознательно искал эти следы? Кажется, как только я увидел ту пару, улыбающуюся с первой страницы альбома, я уже знал, что хочу сорвать коросту с плохо зажившей раны. Разодрать ее до крови. Царапать, пока боль не заставит кричать. Думаю, я искал этой боли, потому что боялся: в тот день, когда она исчезнет, я забуду, как сильно любил его.～～～
Я закрыл фотоальбом и оставил его там, где нашел, потом отвернулся от пары, остававшейся вместе до самого последнего вздоха, и прикрыл за собой дверь. Когда вышел через раздвижную дверь и, бродя по двору, неосознанно искал убежище, о котором шла речь в надписи, мысли вернулись к Валену. У меня вообще не слишком хорошо получалось не думать о нем — о его розовых глазах, светлой коже, солнечном блонде и забавном носике, созданном для поцелуев. Честно, я даже удивлялся, как долго продержался. Обычно стоило Джеку заснуть, и я снова терзал себя воспоминаниями о нем, пока слонялся по квартире или сидел на балконе в окружении своих ворон. Прошел год, и хотя разумная часть меня пыталась двигаться дальше, чувство вины тянуло назад. Выматывающее чувство вины. И даже не из-за его смерти, а потому что я боялся: если продолжу жить, о нем забудут. Потому что… потому что я был единственным, кто его любил. От этих мыслей я осел на колени — прямо во дворе дома давно умершего семейства, с которым у меня не было ничего общего, кроме странного родства душ, — и заплакал. По-настоящему, безудержно. Вален не был виноват. Ему просто не дали шанса. Силас отверг его как кикаро, потому что тот был слишком шумным, раздражающим ребенком. Остальные подхватили отношение Силаса. Но Вален не был плохим. Он стал жертвой времени, когда они создали слишком много химер. Мальчик просто хотел выделиться, боялся быть никем, ненавидел отказы, и, когда его отвергли, вспылил. Это только усилило неприязнь Силаса — и так по замкнутому кругу. Если бы он родился, как Сеф, один — единственный, кого воспитывали всей семьей, или хотя бы стелсом вместе с Джеком… все могло бы сложиться иначе. Но его отодвинули в сторону, унижали. Когда обнаружилось, что часть его способностей так и не развилась, а потом проснулись эмпатические — все отвернулись от него, отдав предпочтение более «перспективным» братьям. И что еще хуже, когда Вален проявился как эмпат, Силас запретил ему использовать главный дар Периша и держал особенность мальчика в тайне от всех. Один удар за другим. Пока не настал последний, сломивший моего Валентина. Приступы, тремор, потеря сознания… Его собственные способности убивали его. Без шанса на бессмертие. Без шанса дожить хотя бы до старости. Ему пророчили скорую смерть и вечную славу неудачного эксперимента. Я видел опустошение на его лице, когда поставили диагноз. Вскоре оно сменилось злостью, но тем вечером, когда я застал его с заплаканными глазами, он признался в своей боли. В тот вечер я решил стать его парнем на отведенное ему время. И пусть это ранило Джека, я сделал то, что должен был: оставался с Валентином до самого конца, пока он не упал у нас в квартире и не умер у меня на руках, а я кричал в трубку, прося о помощи. Издав что-то среднее между фырканьем и раздраженным хрипом, я поднялся и, покачивая головой, вышел со двора. Меня достала эта непрекращающаяся хандра. Никогда не считал себя депрессивным человеком. Даже когда впервые оказался в Скайфолле, я не был подавлен — скорее безумно взволнован и напуган новым миром. Я не боролся со своими демонами, я приручал их и сделал каждого верным спутником. Вот и теперь мне просто нужно было понять, как превратить потерю своего парня и бывшего сенгила во что-то, с чем можно жить. Двор остался позади, солнце пробивалось сквозь жидкие кроны мертвых деревьев. Я пошел по главной дороге, насвистывая, чтобы отвлечься. По пути заглядывал в брошенные машины, проверял бардачки и багажники, набитые всякой всячиной от чемоданов и домкратов до старых гнезд радкрыс, пустых бутылок и раскисших коробок. Попадались и книги — я читал по паре страниц, а потом клал обратно и переходил к следующей машине. Так я и отвлекался, пока солнце не стало клониться к закату. Но меня это не беспокоило, я уже знал, где хочу заночевать. На горизонте маячила красная крыша, и что бы там ни оказалось, мне вполне подойдет. Даже если здание наполовину развалилось — я совсем не привередлив, спал и в худших местах. По правде, мне нравилось ночевать в Серой Пустоши. Особенно если ночь была теплой и ясной, и сквозь дымку можно было увидеть хоть немного звезд. А здесь, где небо чище, где солнце пробивается без пепельного фильтра, я надеялся увидеть красивый искрящийся небосвод. Поблизости не слышалось звуков электроники, и во время своего автомобильного мародерства я не встретил ни одного дрона. Интересно, чем сейчас заняты команды? Будет забавно, если они как раз спрятались под той самой красной крышей. Гаррет тогда с меня живьем шкуру спустит и насадит труп на кол, всей семье на обозрение. Я усмехнулся, представив, как он взбесится и не спеша направился к красной крыше, пока мир вокруг постепенно погружался в сумерки. Гаррет вообще был довольно экспрессивным, и это было даже мило. Он редко злился, поэтому каждая его вспышка вызывала улыбку. Я никогда не боялся своих братьев, любил их всех — сердитых, спокойных, счастливых. Наверное, это их и раздражало. Особенно Илиша, который считал, что у нас с ним «сложные отношения». Асфальт под ногами начал крениться — правая часть дороги обвалилась, будто была откушена акулой. Здесь дорожное покрытие пострадало больше, чем в Серой Пустоши, наверное, потому что радиации не было уже десятки лет. Да и чинить его, как в Скайфолле, никто не спешил. Когда-то этот остров был местом отдыха от городской суеты для богачей на пенсии, летних дачников или хиппи. Перед Фоллокостом здесь, кажется, жило около трех тысяч человек, а теперь это место превратили в природный заповедник. Вдоль побережья построили исследовательские центры для изучения и наблюдения за животными. О! Вот она. Красная крыша наконец вынырнула из-за деревьев — под ней оказалось уцелевшее здание с бензоколонками и открытым гаражом. Когда-то здесь была заправка и, видимо, с магазинчиком. К великой своей радости я увидел вывески Кока-Кола, поблекшие наклейки разного мороженного, рекламу лотереи BC-49 и синие морозильные витрины с нарисованными белыми медведями, покрывшимися черно-зеленой плесенью, но различимыми. Все заправки выглядели одинаково, но так, наверное, и было задумано. Компании хотели, чтобы их бренды узнавали даже те, кто просто проезжал мимо. Вот едет себе какой-нибудь Джон Смит из Монтаны — и хочет Кока-Колу. Он не уверен, продают ли эти странные канадцы такое, но, слава Америке и слава киоскам при заправках, — табличка с логотипом его успокоит. Canadian Club? Old Dutch chips? И, боже, блядь, что еще за «Wunderbar»? Да уж, для американцев и так было шоком, что мы называли газировку «шипучкой» и этикетки делали на английском и французском. Я усмехнулся и покачал головой. Никто не оценил шутку, кроме меня и моего внутреннего голоса. Подошел к двери магазина самым что ни на есть небрежным шагом. Заглянул внутрь — там царил разгром, будто внутри прошелся торнадо, а дальше, в глубине, темнота не позволяла ничего разглядеть. Ночное зрение не работает при дневном свете, так что хвалиться особой зоркостью я не мог. Я обошел здание и увидел второе, побольше и кирпичное, похожее на автосервис. Обе гаражные двери были наглухо закрыты, синяя боковая дверь тоже, к ней приколота выцветшая табличка. Решив, что там вряд ли найдется что-то интересное, я повернул обратно, лавируя между опрокинутыми баллонами с пропаном — и взгляд зацепился за огромный резервуар, синяя краска с которого облупилась, придав емкости пиксельную окраску. Интересно, сколько хранится пропан? Без понятия. Думаю, если бы его можно было добыть, Силас давно бы это сделал. Первые десять лет после Фоллокоста Периш со Скаем мотались по всему миру, собирая все, что им могло понадобиться, прежде чем срок годности истечет. Я постучал костяшками по огромному резервуару с пропаном, но он даже не звякнул. И, будучи беззаботным идиотом, каким я всегда был — с тех пор, как скитался сиротой по Серой Пустоши, — я, разумеется, пошел искать что-нибудь железное, чтобы устроить оркестр погромче. Гараж поначалу показался мне перспективным в этом плане местом, но, приглядевшись, я понял, что ломиться туда ради пары ударов по баку явно не стоило. Не желая устраивать себе экспедицию ради одной шалости, я вернулся к фасаду магазинчика. Почти все окна там были выбиты. Тишину нарушал только хруст стекла под ботинками и шорох мусора, когда я перешагивал через перевернутую морозильную камеру. Я и без того уже весь извозился в грязи, так что она меня не смущала. Но, отряхивая ладони от пыли, я заметил странное. Большие следы. И не ботинок, а босых ног. И вот, ровно в этот момент, я вспомнил, что Гаррет говорил через дрон. Так вот где, сука, обитают домовые. Как вообще я выживал столько лет в Серой Пустоши, будучи настолько тупым? Я действительно задавался этим вопросом, осматривая разгромленный зал: опрокинутые стойки с шоколадками, железные стеллажи без еды — только мыло, подгузники и… ириски. Видимо, домовые не фанаты ирисок. Еще один повод не любить их. О, ну посмотрите-ка — они не только ирисками не интересовались, но и алкоголь не тронули. За прилавком стояла целая батарея бутылок, и все полные. Очевидно, их принесли сотрудники «Острова чудовищ», чтобы заманить участников поближе к монстрам. По крайне мере, тех, кто отважится заглянуть внутрь. Ну что ж, значит, выпивка будет вкусной и в изобилии. Напихав карманы толстовки ирисками, я двинулся к прилавку, подпрыгивая через мусор. Каждое мое движение отзывалось звуком, будто слон топчется по пупырчатой пленке. Я переступил через груду ветхих журналов и начал снимать бутылки с полки. Джек Дэниелс… Капитан Морган… О, Смирнофф с лимонным ароматизатором! И вишневым! Боже, блядь, тут была водка даже со вкусом… торта?! Это все явно нашли где-то в Чумных Землях. В Серой Пустоши, конечно, можно было еще отыскать запасы, особенно подальше от Скайфолла, но такие изыски там редкость. Мне пришлось сделать несколько ходок, и когда я закончил, на острове Кортис уже стемнело. В итоге я уселся на крыше машины, жевал ириски и мешал самое отвратительное пойло, какое способны предложить постапокалиптические реалии. Водку с порошковым апельсиновым соком, разведенным зараженной речной водой, в огромном стакане с логотипом давно канувшего в Лету заправочного магната. У меня даже трубочка была. Итак, я сидел на крыше, напивался и сосал ириски. И вдруг почувствовал себя ребенком — из тех времен, когда меня выгнали из Дома Солнца, но до того, как познакомился с Джаспером. Я улыбнулся, предаваясь ностальгии, хоть и понимал, что смотрю на те годы сквозь розовые очки. Я был свободен, все в моей жизни сводилось к самым простым составляющим. Нужно было только следить, чтобы была еда, вода, крыша над головой и хоть какие-то игрушки. Больше ничего не имело значения. Никаких долгосрочных целей. И даже мысли не возникало, что жизнь когда-нибудь изменится. Да, я хотел семью. Мечтал о ней. Но это было до того, как Неро и Эллис нашли меня, поэтому тоска не ощущалось так остро. А пока я выживал в Серой Пустоши, Вален, чуть младше меня, влачил жалкое существование изгоя на задворках королевской семьи. Когда я впервые приехал в Скайфолл, я смеялся над его нытьем. Ну правда, на что ему жаловаться? Он вырос в безопасности, комфорте, без особых перемен в жизни и с кучей братьев. Даже если потом они стали холоднее к нему, его же не били и не издевались над ним, в конце концов. Только один раз, когда Валентину было лет десять, он сильно нагрубил Силасу, и тот его ударил. Вален упал, ударился головой о край стола и повредил барабанную перепонку. Его химерий слух так и не развился, и он остался глухим на одно ухо. Силас не исправил это. А спустя годы приговорил его к смерти. Я почувствовал, как челюсть сжалась. После всего, через что он заставил нас обоих пройти… он не мог дать мне хоть это? Не мог сделать Валена бессмертным? Я умолял его. Я выплеснул ему всю обиду за то, что он оставил меня в Серой Пустоши, за то, что не забрал даже после того, как Неро и Эллис нашли меня. Но Силас ничего не сделал. Валену нельзя становиться бессмертным. Так сказал Силас, когда помиловал Валентина после того, как тот предал семью и временно примкнул к мятежникам в Железных Башнях. И ни секунды потом не колебался в своем решении. Даже когда я… умолял. Я спрыгнул с крыши машины и вдруг понял, насколько сильно меня шатает. Мир вокруг окутала синяя тьма. Я оглядел звездное небо, высматривая дрон, чтобы бросить в него камнем. В другой руке держал пластиковый стакан. Здесь же должны быть камеры, верно? Иначе зачем тут алкоголь, домовые и ириски — если не ради зрелища? Прислушался. Но не услышал не только гудения — вообще ничего. Эти гребаные домовые вообще здесь? Ни сердцебиения, ни дыхания. Может они просто ушли? Я запустил камень в бак и довольно хмыкнул, услышав звон. Бросил второй, потом ржавый болт. Пинг. Пинг. БАМ. Да, вот это — хороший звук. — Ты дебил? Если бы я не был в стельку пьян, я бы подпрыгнул. Но вместо этого просто дернулся и повернулся, покачиваясь на нетвердых ногах. По дороге ко мне шел Неро — уверенной, прямой походкой, без фонарика. Он ему не нужен. В темноте мой брат-изверг выглядел как живая копия Тирана из «Обители зла 2». И я на миг снова почувствовал себя мальчишкой, которого спасали от домовых… таким… Хотелось бы сказать, что на сердце у меня при виде брата потеплело, оно наполнилось любовью. Но нет. Я почувствовал себя маленьким и беспомощным… уязвимым. И не был готов к этому. Так что я отвернулся, подобрал еще один камень — и метнул в резервуар с пропаном. — Сангвин! — рявкнул Неро. — У тебя мозги вообще на месте? Играть в пустынника — одно, но ты же в курсе, что тут домовые, да? Гаррет и Периш уже с ума сходят, а я пропускаю оргию! И между прочим, я уже словил отличный приход, а Интоксикон опять выворачивает мне желудок! У меня пересохло в горле. Со всем тем грузом вины и обиды, который я нес, его слова задели меня, будто кошку погладили против шерсти. — Ну прости, что из-за меня ты упустил очередную возможность потрахаться, — прошипел я зло. — Тебя ведь только это волнует, да? Если бы его похороны пришлись на воскресенье, ты бы настоял, чтобы их перенесли. Тебе ведь всегда было насрать на него. Я поднял руку, чтобы бросить еще один камень, но Неро перехватил ее за запястье. — Сангвин, ты… — он запнулся, а я дернулся. Не люблю, когда меня хватают вот так — слишком похоже на Джаспера. — Да ты же в говно, — заметил Неро и заглянул в мой стакан. — Что это за дрянь? Водка с соком? Серьезно? Ну-ка, пошли, дебилушка, будешь пить на вилле. Пока не перебудил тут всех домовых в округе. Я отпил свой коктейль, оранжевая трубочка ткнулась мне в нос. — Не хочу туда возвращаться. Тут нет домовых, и я хочу побыть один. Неро попытался выхватить стакан, но я отдернул руку. Не смотрел на брата, но исходящее от него раздражение чувствовал на расстоянии. — Санджи, домой, — сказал он твердо. — Я тебя здесь не оставлю, особенно в таком виде. — Я не пьяный. — Тогда ты самоубийца, — пробормотал он и облокотился о машину, на крыше которой я сидел раньше. — Похоже, тебе не терпится встретиться с домовыми. Ну ладно, я здесь, повторим, как в детстве. Думаешь, усидишь сейчас у меня на плечах? — Он скрестил руки. На нем были только футболка и шорты. Теплый воздух не остывал даже после заката. — Наверное, — пробормотал я, делая глоток. — Но я теперь бегаю быстрее. — Ты всегда был шустрым, — Неро пожал плечами. — Стоило отвернуться — и тебя уже нет. Пока я рассматривал дно стакана, он оттолкнулся от машины, подошел сзади и обнял меня. Внутри все сжалось. В носу защипало. — Не могу смотреть, как ты грустишь, — прошептал он. — Чувствую себя паршивым старшим братом, когда вижу тебя таким. Что мне сделать, а? Скажи. Изменить прошлое? Вернуть меня назад? Или перенести в другую реальность, где все сложилось иначе? Если бы только можно было. Реальность такая… бесповоротная. — Ты ничего не можешь сделать, — ответил я тихо. Сам удивился, как тихо. — Вот что меня убивает, Неро. Уже поздно, и я ничего не могу изменить. — Я горько рассмеялся. — Даже если бы он был жив, какая разница? Силас сказал «нет», а если Силас сказал — значит, так и будет. — Знаю, — шепнул Неро. — Я понимаю. — Тебе было на него насрать. Всем было насрать, кроме меня. — Я вывернулся из его объятий и пошел прочь, с трубочкой во рту. — Силас когда-нибудь говорил, что сделает Сефа бессмертным? — крикнул он мне вслед. — Так что, брат, не говори, будто я не понимаю. Вот уж сравнил! Я громко фыркнул, но, помня про камеры и Силаса, прикусил язык. Неро, видимо, тоже помнил, потому что снова подошел, обнял меня сзади и прошептал на ухо: — Ты хоть представляешь, как мне невыносимо знать, что Силас не сделает его бессмертным? Первого ребенка, которого вырастило первое поколение. Знаешь, как я беспокоюсь, что он должен стареть, а я могу только дать ему очки, подкрашивать седину и держать постоянно в Кардинал-холле? Однажды Силас все равно узнает — и мысль о том, что он сделает, вызывает у меня панические атаки. Правда. Я понимаю, что ты чувствовал, Санджи. И мне жаль, что Вален умер. Малыш, правда, жаль. Я сейчас в том же подвешенном состоянии, только мне страшно от того, что он не умрет. И говорю я все это не для того, чтобы доказать, что мне хуже, а чтобы донести до тебя, что понимаю. Я понимаю тебя, братишка, и очень люблю. К этому моменту у меня уже дрожали губы. Боль в его голосе тяжелым пластом ложилась на мою скорбь. Вален был мертв, а Сеф жив, но оба эти факта вызывали страх и тревогу. И все из-за одного человека, которому подчинялся весь мир. — Пошел он, этот Силас, — прошептал я. — Я залью его бетоном раньше, чем он успеет что-то сделать с Сефом. За то, что позволил Валентину умереть. — Тсс! — Неро говорил тихо, как и я. Одно это уже показывало, насколько мы боялись бессмертного полубога, который правил нашими жизнями. — Тише, Санджи, не сейчас. Силас в последнее время спокойный, не надо снова толкать его на темную сторону. Ты же знаешь, что бывает, когда он срывается. Я вырвался из его рук. — Да нахуй его! — Наклонился, поднял болт. — Нахуй этого бездушного ублюдка. Ебаный депрессивный психопат. Наделал себе химер, дал им жизнь, а потом отнимает, когда захочет! Бросил меня в Пустоши, не дал вам с Эллис забрать домой. Пошел он! Из-за него меня больше десяти лет держал у себя ебаный педофил. В пизду его за то, что позволил Валентину умереть, за Феликса, за Людо, за Сефа! За Тома! — Я уже шел к баку, по дороге подняв с земли что-то длинное и ржавое. Гаечный ключ. — Сангвин… — поспешно сказал Неро, но я его уже не слышал. — Слышишь, Гаррет?! — выкрикнул я. — За Тома! За сенгила, которого ты любил! Я помню его! Сколько можно позволять Силасу помыкать нами и играть нашими жизнями?! Нас много, а он — всего лишь один жалкий ублюдок! — Неро заорал, чтобы я заткнулся, но я не собирался. Я был в ударе. — А как твоего звали, Илиш? Ты ведь тоже меня слышишь, да? — Сангвин Деккер! — крикнул Неро, и я услышал, как он побежал. — Не смей, блядь, не говори этого, пьянь сраная! — Кристо? Кристо, да? И Финн? Он ведь и его угробил, я уверен! Почему вы позволяете ему это делать?! — Неро схватил меня и резко развернул. И в его глазах горело пламя. — Сангвин, заткнись. Не часто я видел Неро в ярости, но да, в его глазах был настоящий гнев. И, возможно, из-за алкоголя, или просто потому, что я уже дошел до точки, — мне было все равно. Я оттолкнул Неро, развернулся и со всей силы ударил ключом по баку. Если честно, я ожидал, что он взорвется. Пересмотрел боевиков, видимо. Но древняя сталь лишь огласила ночь пронзительным звоном. — Перестаньте позволять ему это делать! — закричал я в темноту. — За Валена, Сефа, Тома, Кристо! За Феликса и Людо, за Дрейка! Вы все, блядь, знаете, что он был бы нормальным, если бы Силас не… Неро резко развернул меня и ударил по лицу. — Заткнись! — прорычал он и встряхнул меня. — Хочешь, чтобы тебя самого залили бетоном за такие слова?! Если не Силас, то Илиш точно не станет терпеть твои выходки! Заткнись нахуй, алкаш! Он тряс меня так сильно, что зубы стучали; я стиснул их и до крови прикусил язык. Его пощечина и последующая тряска привели меня в чувство. Но вместо пьяной тирады и криков я вдруг всхлипнул и зажал рот ладонью так резко, что выронил стакан. — Нет… Ох, Санджи, малыш, — прошептал Неро и тут же прижал меня к себе. — Щеночек, сладкий, только не реви. Шшш, тихо, не надо плакать. Но было уже поздно. Стоило почувствовать его руки, теплую, защитную тяжесть его тела — и я потерял самообладание. — Он умер у меня на руках! — выкрикнул я сквозь рыдания. — Он не хотел умирать! Он боялся умереть, а Силас ничего не сделал! — Знаю, малыш, знаю, — шептал Неро, и если бы его губы не были прямо у моего уха, я бы не расслышал. — Это пиздец. Мы оба знаем, какой это пиздец. Но меня разрывали не только горе и злость — вина тоже. Столько вины, что казалось, будто к телу привязали свинцовые гири. Они мешали дышать, двигаться, даже просто существовать и постоянно напоминали мне о нем. Вален мертв. Умер у меня на руках. И Силас — тот, кто рвал себе сердце от ужаса, на который обрек меня в детстве, — заставил меня страдать дальше, отказав Валентину в бессмертии. — Ш-ш-ш, — убаюкивал меня Неро. А я все рыдал взахлеб. Одновременно плакать и дышать оказалось почти невозможно. — Я знаю, Санджи. Это пиздец, я знаю. — И ничего нельзя сделать, — выдохнул я. — Ничего, понимаешь? Мы ничего не можем. Я не могу спорить с Силасом, это бесполезно. Мы все рабы его прихотей, все обязаны ему подчиняться, и стоит хоть чуть-чуть возмутиться — он же нас, блядь, в бетон зальет. — Знаю, — Неро понизил голос. — Но ты ведь любишь Силаса. Так же, как и я. Я знаю, малыш, сейчас ты этого не видишь, но он старается. Не злись, но ты ведь знал, что он принял это решение много лет назад. Ты знал… Он запнулся, но обнял меня крепче. И я понял, что замолчал он не из-за сомнения, как продолжить. — Ладно, все нормально, — прошептал Неро, быстро, слишком быстро. — Я надеялся, но… нет, нормально. — Он склонился ко мне, и у меня внутри похолодело от того, как резко изменился его тон. — Пойдем к дороге. Только… не смотри назад. Позади скрипнул металл, и тело само развернуло меня лицом к магазину. Ох, это хуево. Но я сам напросился. Играешь в тупые игры — получай тупые призы. Домовые — да, во множественном числе — выглядывали из-за угла магазинчика. В ночном зрении их головы казались бледными, почти светящимися, глаза — черными впадинами. Трое. Наблюдали за нами. Двое стояли неподвижно, третий засел на крыше, цепляясь за карниз длинной, как у паука, рукой. — Вспоминая… — тихо запел Неро слова из мюзикла «Кошки». — Повернись к луне лицом… — Тсс! — шикнул я. — Пусть память поведет тебя… — продолжил он все тем же спокойным голосом. — Откройся ей, впусти ее… — Ты серьезно сейчас? — Ты сам это устроил, щеночек. Прямо как в детстве. Я тяжело выдохнул, глядя, как домовой с крыши вытягивает еще одну руку, медленно, как насекомое. — Знаю, — буркнул я. — Скажи, у тебя, случайно, нет машины где-нибудь поблизости? — Я оставил ее у белого дома, где тебя заметил Гаррет, — сказал Неро, пятясь и не сводя глаз с домовых. Я тоже пятился. Двое следили за нами, как пумы из кустов. — Но ты же теперь бегаешь быстрее. — А ты медленнее. — Хочешь наперегонки? В этот момент двое домовых исчезли из виду — так резко, что у меня перехватило дыхание. Эти оказались… быстрыми. Неро не стал ждать моего ответа. Одного взгляда на то, как быстро эти двое скрылись, хватило, чтобы мы оба рванули с места. Мы неслись к дороге. Позади раздался визг и лязг металла — домовой карабкался по крыше заправки. Я все-таки оглянулся, хотя знал, что не стоит. И увидел, как он спускается, пригнувшись и переставляя искривленные руки и ноги, словно огромный жирный комар. Двое его собратьев быстро приближались к нам. Мне никогда не нравилось, как они двигаются в погоне за добычей. Эти высокие, хлесткие, как у насекомого, шаги вызывали тревогу на уровне подсознания, будто человеческий мозг знал, что перед ним мерзость, которой не должно существовать. Но, с другой стороны, я тоже мерзость, противоестественная природе. Только философствовать сейчас было некогда, главное — определить, кто из нас быстрее. Казалось, что они. И я не был уверен, как долго мы сможем держать такой темп. Я знал, что рейверы бегут, пока ноги по колено не сотрут или не развалятся на части, они не чувствуют усталости и не прекращают охоту даже после переломов. А вот про домовых ничего не знал. До белого дома оставалось несколько километров. Я помнил, что по пути не будет ни одной машины или строения, где можно укрыться. Так что у нас оставался только один вариант — добраться до дома, иначе нас разорвут пополам и сожрут. Да, мы воскреснем. Но испытать каково это — быть съеденным заживо, не входило в список моих сексуальных фантазий. Особенно этими человекоподобными тварями: зубы у них тупые, а рты маленькие. Смерть будет медленной, мучительной, и слишком осознанной. Идиот. Я так любил твердить себе, каким взрослым и рассудительным стал, а потом вот — буквально звоню в чертов колокол к ужину для чудовищ. И еще удивляюсь, что они пришли. Мы выбежали на дорогу, перепрыгивали через трещины, лавировали между выбоинами. Неро молчал, и я тоже, но за дыханием слышал его тяжелые шаги и гулкий топот голых стоп за спиной. — Меня надолго не хватит, щеночек! — выкрикнул Неро. — Я ж тебе не хренов стелс, чтобы порхать, как бабочка! — Я глянул на него, заметил капли пота на виске. — Когда я воскресну, напомни мне отпинать тебя за то, что ты позвал этих ублюдков! Я хотел отшутиться, улыбнуться, но чувство вины застряло в горле. Мы оба знали, что это случилось из-за меня. — Беги, — крикнул я. — Чтобы это было не зря. Неро нахмурился. — Чтобы что это было не зря? Я резко остановился. Неро по инерции побежал дальше, а я развернулся лицом к домовым, несущимся за нами. — Только попробуй! — заорал Неро. — Даже не думай играть в героя! Я сжал зубы. — Не дай мне сдохнуть впустую! — крикнул я ему в ответ. — Беги! — Да пошел ты! Ты че первый день меня знаешь? — выкрикнул он. — Сдохнем вместе — охуенная история выйдет, будем рассказывать ее нашим детям! Не знаю, почему, но я расхохотался, хотя времени на ответную реплику не было. Я даже не успел закрыть рот, как пришлось отпрыгнуть назад: домовые приближались слишком быстро. — Сюда! — крикнул Неро. — С дороги, там земля неровная! С их пропорциями у них по-любому хреновый баланс! Я повернулся на его голос — и увидел, как мой брат, мой лучший друг, срывается с дороги и скользит по пологому откосу вниз. Он был прав. Домовых я видел только в городах. На ровном асфальте они бегали как черти, но с лестницы кувыркались, как блоки башни «Дженги». Я бросился вслед за Неро, но не успел сделать и пары шагов, как длинные тонкие пальцы вцепились в мою толстовку. Меня дернуло назад, ноги оторвались от земли. Я увидел, как ботинки беспомощно взмыли в воздухе, а Неро, обернувшись, выругался, когда меня подбросило. Мозг даже не успел сформулировать приказ — тело само среагировало. Я резко выпрямился, отвел руки назад и выскользнул из толстовки. Упал на землю, перекатился, вскочил и рванул к Неро, который уже бежал обратно ко мне. Позади что-то глухо рассыпалось — мои ириски. Они мне нравились. Вдыхая теплый воздух, мы с Неро неслись вниз по склону. Сзади слышался шум — сыпалась земля, катились камни, и к этому прибавился незабываемый шуршащий звук трущейся наждачной бумаги, какой издавали домовые, когда двигались. Гравий летел мне в спину, вокруг меня небольшими лавинами стекали вниз грязь и щебень. Я не хотел оборачиваться и не хотел признавать, что их дыхание слышится все ближе. — Прыгай влево! — крикнул Неро. Инстинкты химеры включились мгновенно. Я нырнул влево, ударился о землю и покатился кубарем, мир завертелся перед глазами. Пока кувыркался, успел увидеть, как двое домовых летят вниз по откосу, болтая конечностями, будто кто-то перевернул тараканов на спину. Я затормозил, вскочил на подгибающиеся ноги. Двое тварей по-прежнему барахтались, издавая хриплые стоны. Земля дрожала, когда они били по ней ногами, пытаясь подняться. Неро тоже поднимался, и, слава мертвым богам, гораздо успешнее домовых. Я бросился к нему, пошатываясь и проклиная водку за свою неуклюжесть. Он стоял у черного дерева, в которое врезался, чтобы остановиться, и я помог ему выпрямиться. — Надо было дать домовым тогда тебя сожрать, — пробормотал он, морщась. — Сколько бы ты всем нервов сэкономил. — И себе тоже, — отозвался я. Мой взгляд метнулся к монстрам — двое все еще корчились на земле, а третий… Третьего не было видно. И это, пожалуй, было лучшим, на что можно было надеяться в тот момент. Неро встряхнул ноги, и мы поспешили прочь, оставив позади валяющихся домовых. Со временем склон стал более плоским, пока не сравнялся с шоссе. Я узнал это место — скоро должна была показаться машина Неро. Однако… — Я правда не хочу возвращаться на виллу, — пробормотал я. — Мне нравится зде — ай! Неро с размаху стукнул меня по затылку. — Ты идешь домой, — отрезал он жестко. — Я больше не собираюсь шляться по этим местам, выискивая тебя, придурок. Я поморщился и потер затылок. — Я тебя, между прочим, не звал. Мне и одному тут было неплохо. — Да? Напиваться в стельку и светить задницей перед кучкой домовых? — Неро вскинул руки в ночное небо. — Я бессмертный, — обидчиво заметил я. — Может, пару недель воскрешения мне бы не повредили. Неро фыркнул так громко, что эхо прокатилось по дороге. — Прекрати нести чушь, Санджи. Просто поехали домой. Если хочешь отдохнуть — иди в Гриндейл, куда угодно, только не сюда. Это место, блядь, буквально создано, чтобы убивать. Тут опаснее, чем в Серой Пустоши. Наверное, поэтому оно мне и нравилось. Но говорить ли это Неро? Нет уж. Заработал уже один синяк на затылке. А молчание, как всегда, оказалось худшим ответом. — Хватит дуться, — сказал он и тут же споткнулся о торчащий кусок асфальта. Выругался, оглянулся — наверняка, чтобы запомнить, где этот чертов бугор, и потом прийти отомстить ему. — Из-за тебя я чувствую себя хреновым братом. …Оу. — Я не хочу, чтобы ты так себя чувствовал, — сказал я абсолютно искренне. — Ты знаешь, как я тобой дорожу. Я просто пытаюсь прийти в себя, а в квартире с Джеком не особо получается. Вот я и пробую по-другому. — Рискуя своей шкурой? — Неро вздохнул и потер руку, там, где на бицепсе у него был вытатуирован лев. — Очень по-химерьи. Виновен. На этот раз споткнулся я — нога угодила в трещину в асфальте. Да, ночное зрение у химер отличное, но вот с глубиной восприятия все плохо. — Твою мать, — пробурчал я, наклоняясь и потирая грязную голень. — Если у тебя есть идея получше, с удовольствием послушаю. — Не знаю. Перебить кучу тварей? — бросил он. И вдруг за нашими спинами раздался громкий рев — протяжный, наполненный болью. Я узнал этот звук. Или, по крайней мере, узнал, кто мог его издавать. Мы с Неро повернулись. — Домовой? — спросил я, чувствуя, как голос срывается. — Похоже, он не сильно доволен. Следом за низким ревом прокатились тонкие визгливые крики — и эти я тоже узнал. — Вот дерьмо, — прошептал Неро и схватил меня за руку. — Уходим. Это же… — он запнулся. Рейверы. — Они напали на домовых? — спросил я, когда еще один пронзительный вопль заглушил звериные, возбужденные визги. Судя по звукам, их там собралось минимум полдюжины — и каждый из них радовался добыче. — Мы вообще знали, что они не ладят? — Вряд ли кто-то когда-то помещал их на одну территорию, чтобы проверить, — ответил Неро. Мы развернулись и быстрым шагом двинулись по дороге. — У меня при себе только пистолет, так что, пожалуйста, без героизма. Внезапно раздался грохот — будто валун рухнул с холма. Мы оба вздрогнули. Сразу за этим послышался вопль, и крики приглушились. Теперь они звучали так, будто кто-то кого-то жрал, и мне даже стало жалко домовых. Против стаи рейверов они не имели ни малейшего шанса. Недо-люди накидывались толпой, терзали жертву живьем — и, похоже, именно это и происходило. Мы ускорились, стараясь идти как можно тише, но дорога тянулась бесконечно. Пара километров теперь казались двумя десятками, каждый поворот открывал новые тени и искривленные стволы, ни крыш, ни огней в поле зрения не появлялось. Раздался еще один хриплый стон боли — и домовой замолк. Следом стихли и рейверы. Но вместе с тишиной пришло низкие, сытые урчания, доносившиеся сквозь набитые рты. Я легко мог представить, как они рвут плоть домового, сдирают с него толстую кожу, добираясь до того, что осталось под ней. И только когда я решил, что рейверы будут заняты своим пиршеством, раздался новый звук. Резкий, чудовищный визг, такой, что я едва не закрыл уши руками. И не только услышал — но и увидел. Высота склона и редкие черные деревья предоставили отличный обзор Двое других домовых, вдалеке, бледными силуэтами среди ветвей, прорвались через лес. Рейверов я не видел, как и их жертву, — только как человекоподобные исполины размахивали руками, а им отвечали глухие, звериные рыки. Потом третий домовой, израненный, поднялся на ноги. Темные тела извивающихся рейверов повисли на нем, и его собратья принялись отрывать их от него и швырять прочь. — Нихуя себе, — выдохнул Неро. — Они как люди. Ты посмотри! А я смотрел. Еще как смотрел. Пока троица домовых вдруг не сорвалась с места и не побежала… прямо к нам. Вот блядь. Мы с Неро секунду просто стояли, глазея, как они несутся — точно доктор Грант и дети в «Парке Юрского периода», когда на них побежала стая куро-динозавров. Но мозг быстро перезапустился, мы развернулись и побежали. На этот раз домовые всерьез взялись за дело. Земля дрожала под нашими ногами. Высокие твари мчались, стараясь обогнать ревущих рейверов, а мы — их. Воздух пропитался густым запахом крови. Раненный домовой хрипел, пытаясь не отставать от остальных. Стало очень шумно и суматошно. Когда я оглянулся, чтобы понять, насколько они близко, увидел троих домовых, мчавшихся прямо на нас, и за ними — шестерых, может, семерых рейверов, белых и чернокожих, с горящими глазами и открытыми ртами, из которых вырывались крики и рык. — С дороги! — рявкнул я Неро. — Нас затопчут! — Нихуя! Я вижу пикап! — крикнул он. Я повернул голову, надеясь увидеть свет фар — и в тот же миг что-то тяжелое врезалось в меня. Скорее всего, чья-то рука. Меня отбросило вперед, и я рухнул на жухлую траву у обочины. Домовые пронеслись мимо, грязная ступня топнула в сантиметре от моей руки. Через пару секунд мимо побежали рейверы. Я вскочил, решив, что пронесло, — но сразу услышал за спиной возбужденный рык, и следующий удар сбил меня на землю. Чувства обострились до предела, я вскинул руки, и тут же бледное, как фантом, лицо навалилось сверху, зубы потянулись к моей шее. Я зарычал и оттолкнул рожу рейвера, но тот вцепился в мою ладонь. Тогда другой рукой я ткнул ему в левый глаз. Но это же рейвер… ему было похуй. Я вырвал свою руку из пасти — с мясом, — и тут же вогнал пальцы ему в оставшийся глаз. Ослепший, он скатился с меня, и за ним в темноте я увидел десятки теней, бегущих ко мне с визгами и воплями. Ну вот и все. Будет больно, но я заслужил. Несколько недель в белом пламени пойдут мне на пользу. Сверху навалилось гнилое, тяжелое тело. Плечо пронзила боль, визг оглушил. Воздуха катастрофически не хватало, мир сжался до учащенного боя крови в ушах. И вдруг раздались выстрелы. Не из пистолета. Автоматная очередь. Это не Неро. Стреляли рядом, так близко, что я заорал от неожиданности и боли. Тело рейвера дергалось на мне, будто его в спину молотили кулаками. Грохот, крики, визги — все это смешалось в один общий поток хаоса, но не слышалось ни голосов, ни рева двигателей — только непрерывная пальба и истошные вопли рейверов, теперь уже не яростные, а обреченные. Потом я увидел свет фар. И еще тонкие лучи пробивались между тел рейверов. Крики стихли, остался только гул мотора. И еще… жужжание? — Сангвин? — голос Силаса. Но не живой, а искаженный, будто издалека или сквозь воду. — Милый, он жив. — Придурок, — прохрипел Неро. Он был рядом, задыхался. Тяжесть на мне легчала, видимо, тела оттаскивали. Когда убрали последнего, я увидел Неро. Он стоял надо мной, освещенный лучами, сияющий, как призрак, ангел… Он казался мне неземным существом, но Сатана, говорят, тоже был красив. За ним в воздухе завис дрон, направив на меня два ствола. Оттуда я и услышал голос Силаса. — Ты цел, любимый? — спросил он через динамик. — У тебя кровь на руке, но серьезных повреждений не вижу. А ты, Неро? Неро стряхнул пыль с футболки и ответил сухо: — Все отлично. Думаю, костяшки поболят немного, когда я забью этого идиота до смерти. — Он подмигнул дрону. — Мы скоро будем дома, правда, Санджи? Неро спросил это при Силасе, зная, какие последствия меня ждут, если я попробую заявить, что останусь в Пустоши. — Да, — ответил я угрюмо. — Видимо, теперь у меня нет выбора. — Даже после всего этого ты хочешь остаться там? — голос Силаса звучал спокойно, но с легким оттенком яда. — Ты действительно так хочешь сбежать от меня? Я напрягся. — Это было приключение, и оно помогло мне отвлечься, — сказал я, чувствуя, как дрожит голос. А потом в голову закралась другая мысль — случайная, но, может быть, способная спасти настроение от очередного падения. — А можно… подлечить того домового? Если у вас есть камеры поблизости — посмотрите, как они вели себя рядом с тем, который упал. Они… они ему помогали. Рисковали, чтобы вытащить его. — Правда? — задумчиво произнес Силас. — Перишу и Мантису стоит на это посмотреть. Пауза. — Хорошо, любимый, но только ради тебя. И… — он помолчал, однако даже тишина звучала весомо. — Возвращайся в Улей, Сангвин. Если хочешь остаться на острове, я найду чем тебе заняться. — Bellua, — обратился он уже к Неро, — возвращайся на виллу. Оргия в самом разгаре, и тебя там не хватает. Неро скривился в хищной ухмылке, его нос забавно сморщился. — Ладно, — буркнул он и кивнул мне на пикап. — Пошли, балбес. Повезло тебе, что ты такой милый. При этих словах он ущипнул меня за щеку. Я не мог не улыбнуться. Даже когда Неро злился, он оставался моим старшим братом. — Ладно, — сказал я, потирая щеку. — Силас, я… я скоро буду.
