Бисер

      С того вечера, когда они переспали, прошло пять дней. Наступил декабрь. Очень быстро в магазинах заиграла новогодняя музыка, стали появляться ёлочные базары, а над дорогами в их посёлке развесили праздничные гирлянды. Всё заблестело мишурой, ёлочными игрушками, бесконечными Дедами Морозами, Снегурочками и Санта-Клаусами разных цветов и размеров.       Аркадий смотрел на всю эту праздничную символику с отвращением. Вообще-то он относился к зимним праздникам хорошо: без особого пиетета, но был не против отпраздновать в хорошей компании. Однако сейчас вся эта мишура бесила. Слишком она контрастировала с внутренним состоянием.       После того ужина Аркадий чувствовал себя подавленно и уже почти неделю избегал Элвина. Старался найти причину уехать пораньше в неуютный офис отца, найти важные дела или знакомых, с которыми непременно нужно увидеться в Москве, — всё, чтобы не встречаться с Элвином и не смотреть в его равнодушные глаза. От этого взгляда мужчине становилось дурно.       — Я прошу прощения за то, что случилось. Больше такого не повторится, — сухо сообщил Элвин следующим вечером. Больше такого действительно не происходило.       Он вёл себя как обычно: молчаливо, безучастно. А Аркадию, когда они встречались, хотелось сбежать, чтобы не сталкиваться со всей той палитрой стыда и отвращения к себе, которая заставляла тело сжиматься в спазме. Он не справился и стал ещё одним человеком в череде тех, кто насиловал этого мальчика. Для которого это настолько обыденно, что он даже не замечает всего ужаса и только извиняется за неподобающее отношение к тому, кого считает «хозяином».       В попытках уйти от всего того, о чём так сложно думать, Аркадий вставал с каждым днём всё раньше и раньше. Он хотел избежать случайной встречи с Элвином. А тот, как назло, тоже вставал всё раньше. Как только мужчина слышал тихий шум внизу, начинал собираться быстрее. Лишь бы не видеть это равнодушное лицо и не думать об искорёженной душе Элвина. От мыслей становилось тошно, страшно, больно, и Аркадий слабовольно позволял себе сбежать, в распахнутой куртке и с развязанными шнурками выходя на морозную улицу.       «Слабак. Жалкий трус», — ругал он себя каждый раз, но не находил сил, чтобы развернуться и пойти домой.       Одним утром, когда Аркадий уже стоял на пороге, натягивая куртку, он всё же столкнулся с Элвином. Тот незаметно вышел из подвала и остановился в коридоре недалеко от входа. Юноша щурился от яркого света, но старательно смотрел на Аркадия.       — Простите, хозяин, я снова опоздал… — сипло произнёс Элвин.       — Ничего страшного, — выдавил мужчина, стараясь казаться добродушным и беззаботным, хотя в душе не было и толики этих эмоций, только отвращение к себе. — Отдыхай, сколько тебе нужно.       — Я могу не подниматься к завтраку, как вы приказывали?       — Я ведь не приказывал, только просил, — устыдившись, сообщил Аркадий и тут же усомнился.       В памяти вспыхнул их разговор, произошедший за пару дней до того вечера, когда они переспали. Аркадий, в очередной раз спустившись в подвал, попросил:       — Утром поднимайся, пожалуйста, наверх сам, ладно? К завтраку.       Когда он вспомнил об этом, по телу пробежали мурашки. Мужчину точно накрыло новым осознанием. Он отчётливо вспомнил этот момент и увидел его так, как на него посмотрел бы Элвин. Ведь он, Аркадий, и правда приказал. Ещё и время не назвал: просто к завтраку. Угадывай как хочешь, но приходи обязательно. И теперь Элвин честно пытается успеть к моменту, когда будет завтрак, встаёт раньше, чтобы не опоздать. А Аркадий от него бегает.       Мгновенно он прочувствовал по-новому ту реальность, в которой они существуют. Он, Аркадий, может подразумевать просьбы, предлагать что-либо и высказывать свои пожелания, которые в его понимании совсем не обязательны к исполнению. Но для Элвина всё, что он говорит, — последнее слово, которому надо подчиняться. И Аркадий для него — хозяин, желаниям которого надо соответствовать. И можно внушать всё что угодно. Что Элвин свободен. Что его никто не обидит и не тронет. Но Элвин точно знает: у него есть хозяин, что бы ни говорили. И Аркадию не переломить эту систему, уже пробовал.       Всё это ошеломляющим потоком дошло до мужчины. Он стоял, смотрел на Элвина, но теперь видел в нём слугу, который честно старался исполнять даже самые странные его пожелания. Вставать, когда сказали. Поддерживать диалог, если это необходимо. И даже если Аркадию это всё не нужно — статусу его хозяина придётся соответствовать. Как бы противно это ни было. И не только в экстренной ситуации, как это было тем утром, а постоянно.       «Возможно, хоть это к чему-то приведёт», — подумал Аркадий, сбросил с плеч куртку и решительно сообщил:       — Пойдём завтракать.       Уже через пятнадцать минут на столе были яичница и чай. Как и раньше, Элвин сидел на своём стуле. Только сейчас Аркадий почувствовал, что все эти дни постоянно бросал взгляд на это место, ожидая, что увидит его.       А во время завтрака в голове зрел новый план, и он незамедлительно решил его исполнить. «Если я не могу переломить эту систему, она должна хотя бы работать на меня», — решил он.       — Я хочу, чтобы мы жили по-новому, — сообщил Аркадий, с грохотом сложил тарелки в раковину и развернулся. Он чувствовал себя провокатором, который ходит по тонкому льду, и внутренне ждал сопротивления, но Элвин лишь покорно кивнул в ответ. — Ты должен утром и вечером приходить сюда на ужин, — хотя это было уже привычно, Аркадий решил зафиксировать всё и сразу. Элвин отвечал обычной покорностью:       — Как скажете.       Хотя Аркадию резало слух это выражение, спокойствие Элвина подкупало, и мужчина стал повышать ставки:       — И в обед. Поднимайся и ешь сам, что найдёшь.       — Как скажете.       — А ещё после ужина мы будем сидеть в гостиной. Разговаривать, — и на всякий случай добавил с нажимом: — Без приставаний, понял?! — Аркадий строго посмотрел на юношу. Тот испуганно заморгал и повторил:       — Хорошо, как скажете.       Аркадий огляделся, чуть успокоившись. Пора было уезжать. Мужчина посмотрел на Элвина, который безучастно пялился вперёд. «Я сейчас уйду, а он целый день снова будет смотреть в стену», — подумал Аркадий. Ему сразу вспомнилось, как он недавно сидел в очереди в МФЦ. У него разрядился телефон, делать было решительно нечего. И каким же невыносимым стало ожидание! Его трясло, он вертел головой по сторонам в попытке хоть чем-то занять себя. Узкие коридоры не позволили бы расхаживаться, как того хотелось, и он сидел, мучительно ожидая своей очереди. Выход пришёл в голову сам собой, и Аркадий ляпнул:       — Я хочу, чтобы ты собрал что-нибудь из бисера, — и уставился на Элвина, пытаясь увидеть хоть какую-то реакцию. Ему снова казалось, что он переходит все границы допустимого, но юноша лишь недоверчиво уточнил:       — Что мне нужно собрать?       Вообще-то сам Аркадий никогда не занимался подобным: от творчества он был далёк и слабо представлял, что вообще можно сделать из бисера.       — А что ты хотел бы?       — Не знаю, — Элвин пожал плечами.       — Вот не знаю, что, но собери, пожалуйста. Фенечку там. А потом… — Аркадий уже понял, что самостоятельность уровня «займи себя сам» Элвин не потянет, поэтому пришлось выдавать точные инструкции, — сиди на диване и смотри телевизор. Вот такая у меня воля, — Аркадий чувствовал себя глупо, выдавая такие поручения, но Элвин внимательно слушал его и кивал. — Понял? И включи его. А я поехал.

***

      Весь день Аркадий провел с партнёрами. Голова шла кругом: партнёры наговаривали друг на друга, рассказывали о заговорах, показывали бесконечные договоры с пунктами и подпунктами, которые подписал покойный отец Аркадия. Они заявляли свои права на акции, доли в компании, предлагали сотрудничество и всячески перетягивали одеяло на себя, временами намекая то на суды, то на разборки, а то неожиданно и на пожизненный пассивный доход — стоит только переписать всё на них. Аркадий ощущал, как окружающие воспринимают его как богатого дурачка, но он в действительности и правда ничего не понимал. И юрист, который переводил для него договоры на человеческий язык, только сильнее запутывал ситуацию, пытаясь объяснить все тонкости процесса.       К вечеру у Аркадия совсем разболелась голова, и он вернулся домой с мыслью как можно скорее поужинать и лечь спать. Сбросив на пороге сумку и пакет с едой — последние недели они питались едой из ресторана на первом этаже офиса — он обнаружил спящего Элвина, который сидел в гостиной перед телевизором, где шёл какой-то советский фильм.       — Пойми, для того, чтобы проходить сквозь стены, нужны три условия: видеть цель, верить в себя и не замечать препятствий! — инструктировал один герой другого на экране. Аркадию оставалось только горько усмехнуться.       А на кухне лежала аккуратно сложенная коробка с бисером, а сверху — фенечка. В отличие от той, что носил на руке Аркадий, она состояла из мелкого полупрозрачного бисера. Здесь были синие, кремовые и фиолетовые оттенки. Мужчина долго крутил её в руках, любуясь.       «Как же это прекрасно. Так похоже на цвета самого Элвина: светлые волосы и кожа и голубые с фиолетовым глаза», — думал Аркадий, глядя, как фенечка переливается цветами на его ладони.       Мужчина вернулся в гостиную. Сев на пол рядом с Элвином, долго не решался будить — боялся испугать. Несколько раз тянулся к его предплечью, но всё же решил поступить по-другому и едва слышно окликнул юношу:       — Элвин! — хотя голос его был едва ли громче, чем телевизор, юноша сразу открыл глаза, взглянув на Аркадия.       — Простите, я уснул, — просипел юноша, поднимаясь.       — Всё в порядке, — Аркадию так хотелось показать, что он ни капельки не злится. Он старался говорить тихо и дружелюбно, но между тем ему казалось, что слова звучат приторно и слащаво. — Просыпайся, умойся и через десять минут приходи на кухню ужинать.       — Как скажете.       Аркадий протянул ему фенечку и вложил её в холодную ладонь.       — Очень красивая. Носи её на запястье. Хорошо?       Элвин смущённо улыбнулся и проговорил стандартное:       — Как скажете, — но было в этой фразе что-то личное и тёплое. По крайней мере, Аркадию казалось именно так. Даже усталость отступила на второй план.       В этот день после ужина Аркадий не решился поговорить с Элвином. Как и в следующий, и в дни после. Каждый раз он ехал домой в полной решимости, но после ужина на него накатывала такая усталость, что он отправлялся сразу наверх, в кровать. Долго лежал, залипая на короткие видео, и внутренне старался оправдаться.       «Мне нужно было бы много сил, чтобы разговаривать сейчас с Элвином. А это так, развлечение», — думал он и погружался в очередной ролик.       А после работы Аркадий каждый день находил на кухонном столе фенечку. Они были похожи одна на другую, состояли из бисера, нанизанного на леску. В них сочетались разные цвета, и всякий раз палитра казалась такой изысканной, утончённой, что Аркадий искренне удивлялся, как из незатейливого детского набора Элвин выбирал то, что будет выглядеть настолько изящно. Аркадий с трепетом хранил эти фенечки на подоконнике и по утрам нередко перебирал их, разглядывая в рассветных лучах переливы света в маленьких бусинах. Ему казалось, что он видит не просто браслет, а отражение души своего необычного соседа. Вот этот — с тёмно-бордовым, синим и белым бисером — про страсть, злость и внутреннюю силу. Другой — со светлыми, кремовыми оттенками, которые лишь изредка перемежались насыщенным синим, — может быть про детство и нежность. А третий состоял из фиолетовых и жёлтых цветов — про творческую энергию. Аркадий фантазировал, что они значат для Элвина и почему он подбирает цвета именно так, но не решался спросить. Каждый раз он думал, что узнает об этом вечером, когда они будут разговаривать после ужина, но изо дня в день этого не случалось.       Когда утром Аркадий в очередной раз рассматривал уже пятую фенечку, которую нашёл вчера вечером, он вспомнил, как накануне на одной из партнёрш отца по бизнесу было как раз ожерелье из бисера. Раньше мужчина даже не заметил бы его, но теперь он так часто думал о цветах, творчестве и бисере, что сразу украшение бросалось в глаза. Ожерелье было сложным, состоящим из множества рядов, хотя сочетание цветов показалось Аркадию слишком простым: нежно-розовый, голубой и белый.       — Попробуй сделать что-нибудь посложнее сегодня. Хорошо? — попросил он Элвина.       Элвин отвлёкся от еды и кивнул:       — Вы хотите что-то конкретное?       — Нет. Просто посмотри инструкцию и сделай что-нибудь более интересное.       А вечером на столе мужчину ждал браслет. Аркадий застыл в восхищении, рассматривая. Это уже была не просто леска с бусинами, как раньше. В дюжину рядов расстилался узор. Он состоял из причудливых переплетений ромбов, треугольников, полос белого, синего и винного оттенков. Даже в свете электрической лампы эти цвета переливались и мерцали огоньками, и Аркадий ощутил необычайное эстетическое удовольствие. Кое-где сзади пальцы кололи обрубки лески, в некоторых местах ряды путались, но всё же браслет выглядел для Аркадия как произведение высокого искусства.       Вместе с тем стало стыдно. Элвин старается и делает всё, чтобы Аркадий был доволен. А он сам не может себя даже заставить поговорить вечером, всё ссылается на усталость, что настроения нет или ещё чего.       «Если Элвин может постараться и сделать такое, то я просто обязан выделить хотя бы полчаса и просто поговорить с ним», — подумал Аркадий.       И хотя после ужина очень хотелось отдыхать в спальне, Аркадий действительно позвал Элвина в гостиную. Правда, он тут же понял, почему не делал этого целую неделю. Оказалось, что Аркадию мучительно тяжело воплощать в жизнь так замечательно придуманную идею.       Во-первых, просто сидеть на месте было тем ещё испытанием. У Аркадия совсем скоро стала привычно трястись коленка. Он чувствовал себя неловким и нелепым, сидя рядом с застывшим, словно мраморная статуя, Элвином. Во-вторых, темы для разговоров, которые он кропотливо отбирал по пути домой всю эту неделю, позабылись, а в памяти вспыхивали события той ночи. Они ведь были на этом же диване, примерно в это же время и с тем же предлогом.       «А вдруг он снова начнёт приставать? Я, конечно, откажусь, точно и бесповоротно, но я не знаю, как быть в такой ситуации дальше!» — мысленно истерил Аркадий, попеременно посматривая то на Элвина, то в окно, где метель заметала их двор. С толстой ветки ели упали комья снега, рассыпавшись миллиардом маленьких снежинок. Аркадий нашёлся.       — Новый год! — наконец торжественно объявил он. — Скоро будет Новый год. Надо как-то отпраздновать, как думаешь? Ёлка, гирлянды, посмотрим что-нибудь. Ты любишь этот праздник? — Аркадий говорил всё как-то автоматически, шаблонно и наигранно. Ему самому становилось тошно от своих слов, но других он придумать и сказать не смог.       «Я не могу уже прятаться, сбегать, — убеждал себя Аркадий, хотя сам слабо верил в эти слова. — Рано или поздно мне придётся сделать шаг и начать говорить. Хоть как-то».       — Как скажете, — учтиво согласился Элвин. — Давайте отпразднуем.       От этой безучастности и постоянного согласия становилось тошно, как и от этого разговора — нелепого, наигранного и глупого. Но Аркадий решил продолжить.       — Давай тогда решим, что будем делать. Вот что ты любишь?       Элвин пожал плечами.       — А что вы бы хотели? Я с удовольствием приму участие в том, что вы решите.       Аркадий вновь почувствовал возмущение и усталость, но слова нашлись как-то сами собой:       — Нет, дружок, так не пойдёт. Я сейчас хочу услышать твои желания. Что ты любишь?       Но Элвин молчал, и пауза затягивалась.       — Простите… Я правда не знаю, — Элвин жалостливо и напуганно смотрел на Аркадия, и ему стало так жалко этого юношу. Мужчина сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и решил пойти иным путём.       — Мандарины любишь? — Элвин согласно кивнул. — Один пункт для праздничного стола у нас есть. А оливье? Хорошо, теперь мы знаем целых два блюда, которыми будем питаться в новогоднюю ночь. Теперь обсудим программу. Раз уж у нас выдалась снежная зима, этим нужно пользоваться. Как ты относишься к лыжам? У нас лес недалеко. Хоть воздухом подышишь.       Вновь наступила пауза. Элвин чуть сгорбился, глядя себе под ноги, и стал бубнить заученную фразу:       — Я только домашнее существо…       Но Аркадий его сразу перебил:       — Да, я помню. Но я же твой хозяин? Хочу в лес.       Элвин смутился:       — Простите, пожалуйста, но мне запрещено выходить на улицу… Я могу быть только в ограде.       — А то что?       Элвин поджал губы и бессильно повторил:       — Нельзя.       Аркадий посмотрел в сторону. Казалось, он хозяин, и может просить у Элвина что хочет, но оказывается, что нет. Мужчина хотел задать ещё один вопрос: его так и подзуживало узнать, почему за такие бешеные деньги нельзя выйти даже за калитку. Но Элвин так сжимался от этого разговора: он горбился, смотрел куда-то вниз и стискивал свои колени пальцами — что Аркадий решил отступить и примирительно предложил:       — Тогда устроим новогоднюю атмосферу дома. Во двор-то можно выйти?       Элвин кивнул.       — Вот там и нарядим ёлку.       Наступило молчание. Аркадий спустился ниже и лёг на диван, закинув ноги на кофейный столик. Почему-то теперь он чувствовал себя спокойнее. Дело было сделано, начало положено. Да и Элвин сидел почти ровно, не сжимая добела коленки. Для него опасное напряжение тоже спадало.       Аркадий почувствовал себя так уютно и спокойно. Вскоре он начал клевать носом и заснул, как был, в рубашке и брюках. Элвин сидел ещё минут десять в молчаливом ожидании. Потом встал, взял с дивана сложенный плед и ещё долго стоял в нерешительности. Наконец осторожно распахнул покрывало, накрыл им Аркадия, кое-где подоткнул его. Недолго постоял, замерев, на месте и на цыпочках вышел, выключив свет.