Бисер

      — Ты уже купил билеты?       — Куда? — сонно отозвался Аркадий. В окне новенькой BMW проплывала Останкинская башня и бесконечные линии железных дорог. Всё это было так обыденно и скучно. Здесь они каждый день ездили в офис. Хотелось закрыть глаза и заснуть, развалившись в удобном кресле.       — Домой, — уточнил Давид, как будто это было очевидным.       — А, точно. Пока нет. Ещё не разобрался, где лучше пересадку сделать, — заготовкой ответил ему Аркадий.       — Я рекомендую тебе уже собираться. К февралю сделка завершится, и ты можешь возвращаться в Германию. Забудешь всё, как страшный сон.       Аркадий лениво промычал в знак согласия. В машине повисла тишина. Давид пытался объехать аварию — наверняка кто-то забыл поменять резину на зимнюю, — а Аркадий не хотел обсуждать свои планы.       Последнее время мужчины много общались. В завершении дел и подготовке к сделке Давид, как правая рука Виктора, принимал непосредственное участие. Аркадий старался относиться к нему лишь как к ситуативному союзнику. По-настоящему ничему не верить, о себе и планах не рассказывать, но стараться уверить Давида, что сам Аркадий никуда не денется и сделает то, что скажут.       Он чувствовал, что помощь в сделке ему необходима: Давид хорошо владел цифрами, знал, как и с кем общаться, и давал ценные советы. В вопросе сделки их интересы совпадали: Аркадий хотел избавиться от бизнеса отца и забрать деньги, а Давид получал процент со сделки. Но дальше их пути должны были разойтись.       — Они ведь все такие богатые. Богаче отца. Почему им всем так нужны крохи от его бизнеса? — измождённо спросил Аркадий, вспоминая, как сегодня на него в очередной раз давили партнёры, заставляя за бесценок продать дочернее предприятие по обслуживанию промышленного оборудования в обмен на какие-то там привилегии при продаже. Эта дочка была такой маленькой, убыточной и никому не нужной до того момента, что Аркадию стало даже смешно наблюдать за вознёй вокруг неё.       Давид усмехнулся:       — Как говорится, они потому богатые, что такие крохи собирают. Частями всё равно придётся делиться. Слишком уж всё переплетено. Главное, чтобы тебе основной доход достался. А за это не беспокойся, я слежу, чтобы всё было чисто. Покупай билеты и лети первым рейсом, как только сделку подпишешь. К началу февраля будешь свободен, как птица. Тебя на работе, наверное, заждались?       — Уволили, — мрачно сообщил Аркадий. — Начальство не может ждать столько времени. Так что я пока безработный.       — Дела… Но ничего страшного, я думаю. Ты же такой умный, столько всего знаешь, умеешь. Учился в хорошем месте, внимательный, старательный, ответственный. У тебя же и патенты наверняка есть, и рекомендации, — уверенно и доброжелательно расписывал Давид. — Отец у тебя в химической промышленности человек не последний, тоже статусный…       — А ещё он садист и извращенец, — перебил Аркадий. В такие моменты он особенно ярко чувствовал восточные нотки в характере своего помощника-армянина: он был мастером сладкой, усыпляющей лести. А с учётом всего происходящего Аркадий боялся потерять бдительность.       — Не без этого, — тут же согласился Давид. — Но кто мы такие, чтобы его судить? Все в одной лодке теперь.       Аркадий едва открыл рот, чтобы сообщить, что никаких «мы» нет и не может быть, что он в одну лодку с Давидом и Виктором залезать не планирует, но прикусил язык. Сейчас эти разборки были лишними. Пусть лучше Давид и правда считает, что они все повязаны.       — Кстати, пятого февраля заканчивается оплата за Элвина, — сообщил Давид как бы между делом. — Удобно, не придётся продлять.       Аркадий едва не подпрыгнул: он как раз пытался посчитать, сколько времени у него осталось с Элвином. Взгляд метнулся к Давиду, и это не осталось незамеченным. Армянин неприятно улыбнулся:       — Или останешься в нелюбимом городе и без работы разбазаривать своё наследство на смазливого мальчишку с несчастной судьбой?       Аркадий скривился и отвернулся к окну. Сон совсем ушёл, на душе было тревожно.       — Не планирую, — сквозь зубы произнёс он. Ему так хотелось разораться, высказать всё, что он думает и о Давиде, и о всей этой ситуации, но усилием воли приходилось сдерживаться.       — Только не делай глупостей, — произнёс Давид уже серьёзно. — Ты наверняка думаешь что-то вроде: «Ай, увезу с собой». Или более того: «Ай, я журналистам или полиции расскажу, и всё решится». Не решится. Не хочу, чтобы ты обманывал себя. Ты большой молодец, дал Элвину перерыв. Уверен, холишь его, лелеешь, пылинки сдуваешь. Вон сколько выложил за него. Большой молодец, правда, но давай не впадать в крайности…       — Заткнись, — рявкнул Аркадий. — Просто замолчи!       Лицо попунцовело. Даже пальцы задрожали. Аркадий скрестил руки на груди и отвернулся, чтобы хоть как-то скрыть бурю эмоций, которая разрывала изнутри. Он ни с кем это не обсуждал и не мог обсудить, и от этого становилось только хуже. В курсе происходящего был только Давид.       — Прости. Я не думал, что ты так расстроишься, — примирительно начал армянин. — Я на твоей стороне и тоже очень хотел бы, чтобы Элвин оказался на свободе. Учиться бы пошёл, семью завёл. Меня это тревожит, как и тебя. Но я не хочу, чтобы твоя судьба тоже была сломана. Знаю, ты сейчас настроен против него, но Виктор всё же твой отец и он бы этого не хотел. Получение убежища, огласка СМИ — дело небыстрое. И пока суд да дело, легко нарваться на шальную пулю. Или неудачно сходить в лес и не вернуться…       Аркадий сглотнул, прикрыв рот. Он представил, словно наяву, как его найдут в лесу — так, как нашли труп его отца: распухшим, в грязных обносках и совершенно одного. По телу прошёлся холодок.       По привычке он снова взялся теребить фенечку, чтобы успокоиться. Так же ясно, как распухший труп в лесу, в мыслях возник образ Элвина. Его неловкая, слабая улыбка и синие глаза с фиалковым отливом. Он сидел на кухне, на своём обычном месте, и отросшие волосы спадали на бледное лицо. Представлять, как его, такого нежного и мягкого, только-только начавшего улыбаться, вновь забирают те люди — высокий в пальто и низкий в куртке, — было невыносимо.       «Нет. Этого недостаточно. Нельзя просто уехать и "забыть как страшный сон". Идти напролом — тоже не вариант, в этом Давид прав. Но оставлять всё как есть — недопустимо. Если я могу сделать хоть что-то — я это сделаю», — решил Аркадий. Но отвечать Давиду ничего не стал.

***

      В этот раз Аркадий умудрился выбить себе даже два выходных: субботу и воскресенье. Давид пояснил, что все нужные инстанции не будут работать, и Аркадий с облегчением остался дома. С утра он долго лежал в кровати, думая о том, как просто и вместе с тем сложно строилась его жизнь. Дни были похожи и непохожи друг на друга. С утра они с Элвином завтракали, вечером ужинали, после разговаривали. Это стало привычным и таким стабильным, понятным ритуалом. Аркадий вставал с постели, думая о завтраке, и возвращался домой с мыслями об ужине. В середине дня всегда был хаос: звонки, поездки, партнёры. Ответственность за решения, которые Аркадию были малопонятны. Но вечером это обязательно заканчивалось. Жизнь, текущая так беспорядочно, словно волна, врезалась в дамбу. Можно было планировать весь день, но не утро и вечер — это стало священным и нерушимым временем, которое всегда проходило дома. Даже когда Давид настаивал на том, чтобы они задержались, чтобы не приезжать в офис на следующий день и ускорить сделку, Аркадий отказывался и ехал домой. Это успокаивало. Всегда, что бы ни случилось днём, вечером его ждал ужин дома, какая-нибудь фенечка и разговор обо всём и ни о чём сразу.       «Надо идти дальше, — думал Аркадий, мешая молочную кашу на плите. — Парень он молодой, ему бы учиться и развиваться, а он дома сидит. Ещё надо научить его готовить. Хотя бы еду разогревать. Не люблю готовить, вот бы он освоил это». Мужчина остановился, анализируя мысль. Насколько это нормально — хотеть, чтобы Элвин готовил ему? Это будет бытовым рабством или нет? Аркадий не мог найти ответа, который бы его устроил. С одной стороны, уметь приготовить еду — базовый навык взрослого человека, и в будущем это обязательно пригодится Элвину. А с другой, это как-то неправильно — заставлять невольника себе завтраки готовить.       За этими мыслями Аркадий не заметил, как прямо перед ним из кастрюли выкипело молоко. Все мысли отошли на второй план, пока мужчина пытался спасти завтрак и хоть немного почистить плиту, от которой на всю кухню запахло сбежавшим молоком.       После того, как все позавтракали подгоревшей кашей, Аркадий достал из отцовской библиотеки книгу и вручил её Элвину. Это был томик самоучителя немецкого за авторством Листвина — когда-то Аркадий сам осваивал язык по этой книжке.       — Вот. Я хочу, чтобы ты почитал. Ты учил какой-нибудь язык?       Только задав вопрос, Аркадий задумался: умеет ли Элвин вообще читать? Мужчина ведь никогда не видел, чтобы он читал, писал или считал.       — Английский, — смутившись, сообщил Элвин. У Аркадия словно гора упала с плеч. Всё не так плохо, как могло быть.       — Ого. Молодец. Много прошёл?       — Ничего не помню, если честно, — Элвин нервно передёрнул плечами, блуждая глазами по обложке учебника в цветах немецкого флага.       Аркадию, конечно, очень хотелось узнать, где, когда и чему его учили. Но вряд ли он получил бы ответы.       — Немецкий, на мой взгляд, даже проще. Вот, почитай пока про правила чтения, а я пойду делами займусь. Если что — зови.       Мимолётом Аркадий присматривал за Элвином, пока оттирал с плиты пригоревшее молоко. Юноша сосредоточенно смотрел в книгу, поставив палец на строку, и едва слышно шевелил губами:       — Фо-не-ти-ки, — услышал Аркадий, проходя мимо.       Элвин читал медленно. Он усердно водил указательным пальцем по строкам, то и дело возвращаясь к предыдущим. Через полтора часа, когда Аркадий увидел, что Элвин наконец дочитал две странички текста до конца, подсел к нему и спросил:       — Всё в порядке? Получается?       «Наверное, просто звуки долго запоминал», — пытался оправдать его Аркадий, хотя внутренний голос ворчал, что там дел на минут пятнадцать и давно уже Элвин мог закончить. Ведь сам Аркадий за это время навёл порядок в спальне, закинул в стирку бельё и даже пропылесосил полы. Вообще-то, конечно, он легко мог нанять уборщицу для таких задач, но мужчине было боязно впускать в дом, где живёт Элвин, постороннего. Он, разумеется, никогда и ничего не расскажет, но ведь уборщица могла бы догадаться.       — Получается, — тихо ответил юноша, не отрывая взгляда от книги.       — Отлично. Сможешь прочесть? — Аркадий перевернул страницу и тыкнул на первую строчку.       Элвин долго молчал, вчитываясь в слова «guten Tag».       — Ги… Гитэн…       — Гутэн, — поправил его Аркадий тоном терпеливого учителя.       — Простите… Гутэн Тэг.       — Таг. Прочти целиком.       — Простите, — Элвин повторил: — Гутэн Таг.       — Молодец. А это?       Элвин снова завис, теперь на фразе «guten Abend».       — Гитэн Эбэнд, — произнёс он наконец.       «Как можно неправильно прочитать слово, которое он только что читал?!» — Аркадий начал подкипать. Ему было решительно непонятно, как можно за два часа так и не освоить простейшие правила чтения.       — Гутэн Абэнд, — поправил его мужчина, и Элвин повторил за ним. — Дальше гутэн Моргэн. И Халло. Теперь ты.       — Гутэн Моргэн. Халло.       Аркадий стал гонять Элвина по первым строчкам, но с каждым разом становилось всё хуже и хуже. Элвин путал звуки, раз за разом произнося неправильно, и как будто специально придумывал новые способы ошибиться. В конце он даже стал путать строчки, то и дело называя не ту фразу, на которую указывал Аркадий.       — Дитен Тэд, — едва слышно произнёс Элвин, коверкая до неузнаваемости привычное даже русскому уху «гутэн Таг».       «Он издевается?!» — мысли скакали, и Аркадий чувствовал себя расстроенно и сердито. Мужчина посмотрел на время: уже полчаса они боролись с четырьмя строчками.       Аркадий глубоко вдохнул и посмотрел в окно. На ветке дерева весело чирикали воробьи. Светило солнце. Под его лучами сверкал снег, которого было так много в этом году. Мужчина почувствовал спокойствие. Словно у него в груди оказался большой металлический шар. Этот шар своей тяжестью придавливал все порывы, желание вскочить и ходить по комнате, сказать что-то острое, начать ругаться. Своим присутствием этот шар давал выдержку и силы для того, чтобы сидеть, ждать и повторять одно и то же.       Мужчина посмотрел на Элвина. Тот сидел, вглядываясь в текст, а его бледное лицо стало непривычно красным, почти багровым. Аркадий так увлёкся процессом, что не заметил этого. Занятие нужно было заканчивать. Но хотелось, чтобы Элвин почувствовал, что он справился, — наверняка это был первый раз за долгое время, когда у него в руках оказалось что-то более интеллектуальное, чем инструкция к бисеру или шоу с СТС.       — Попробуй ещё раз, — терпеливо предложил мужчина, снова указывая на первую фразу, — просто повтори за мной. Гу-утэн.       — Гутэн.       — Молодец. А это читается как «Таг».       — Таг, — повторил Элвин чуть громче.       — Отлично. Теперь давай целиком. Гутэн таг.       И Элвин произнёс вслед за своим учителем:       — Гутэн таг.       — Да, именно! Guten Tag — «Добрый день!» Ты молодец!       Аркадий вскочил с места и резко захлопнул книгу. На секунду он подумал, что, наверное, Элвин сейчас дёрнется и испугается, но этого не произошло. Он едва улыбался, непонимающе глядя на Аркадия, хотя лицо его оставалось напряжённым и усталым. Очень хотелось попросить его прочитать что-то ещё, перейти на следующую страницу, где был короткий текст, но усилием воли Аркадий остановил себя.       — Пока хватит. Потом продолжим, хорошо?       — Как скажете.

***

      Тем же вечером Аркадий пошёл в местный магазин. Как это часто бывает с магазинчиками в деревнях, там продавалось всего и понемногу, начиная от средства от тараканов и заканчивая детскими игрушками. Как раз рядом со скакалкой и набором пластилина лежала тонкая картонная коробка. На ней был нарисован новогодний натюрморт: кот, ёлка, мандарины и бокал шампанского. «Картина по номерам», — было написано на упаковке. Хотя что должно скрываться под таким названием, Аркадий представлял смутно, он, недолго думая, купил её и тем же вечером презентовал Элвину.       — Ты сегодня очень постарался с немецким, и я хочу сделать тебе подарок. Говорят, рисование хорошо расслабляет. Попробуй завтра, пожалуйста?       Аркадий не ожидал никакой особой реакции, почти смирившись с апатичностью юноши. Но Элвин с большим трепетом принял этот подарок. Он тихо прошептал, взяв коробку в руки:       — Спасибо вам… Спасибо…       И Аркадий чувствовал себя так, словно он сорвал джекпот. Казалось, не было лучше зрелища, чем Элвин в тот миг, когда он рассматривал рисунок, водя тонкими пальцами по коробке. Хотелось его обнять, приголубить, пообещать, что, если Элвину так нравится, Аркадий обязательно принесёт ещё столько этих картин по номерам, сколько можно разрисовывать всю жизнь. Но мужчина сдержался.       На следующий день, сразу после завтрака, Элвин приступил к раскрашиванию и весь день провёл за холстом. Временами Аркадий наблюдал, как юноша со скрупулёзной аккуратностью раскрашивает кота, потом бокал шампанского и мандарин. Юноша замирал каждый раз, когда Аркадий оказывался рядом, и мужчина предпочитал подглядывать издалека.       Это был первый раз, когда Аркадий видел, как Элвин делает хоть что-то, и оттого было ещё любопытнее, но вместе с тем и пугающе: казалось, он ещё не касался внутренней, непоказной жизни юноши так глубоко. Но Элвин, кажется, настолько погрузился в рисование, что лишь изредка поднимал взгляд напуганных глаз на Аркадия, пока тот не подходил близко.       К вечеру на столе лежала готовая картина. Аркадий бережно забрал её и поставил на видном месте в гостиной — она теперь стояла на комоде. И пусть она контрастировала с чопорной мебелью, со светлыми пафосными интерьерами, Аркадию было плевать. Она радовала его так, как ничто другое, и мужчина хотел видеть её каждый день.

      ***

      После ужина они как обычно сели в гостиной. Аркадий лежал, прикрыв глаза, на диване. Он вытянул ноги на кофейный столик и плавно раскачивал ими из стороны в сторону.       — А что ты чувствуешь?       Вопрос пришёл ему в голову как-то сам собой. Они только что вкусно поели, до этого Элвин весь день рисовал свою картину, которая теперь украшала комод. Аркадий же отдыхал в это воскресенье как умел: наконец-то доразобрал чемодан, который привёз из Германии, достал с чердака ёлочные игрушки, которые помнил ещё ребёнком, начал разбирать весь хлам, который предстояло выкинуть или забрать с собой после продажи дома. День был очень хороший, и Аркадий чувствовал приятную усталость.       — Что вы имеете в виду?       — Например, у меня сейчас болит спина, потому что я сегодня ходил много. Но это скорее приятная усталость. Ещё мне интересно с тобой разговаривать, и в этом плане я ощущаю любопытство. Мне спокойно и тепло. А что у тебя?       Последнее время их вечерние посиделки стали регулярными. К тому же они были куда более расслабленными, чем в первые разы. Аркадия почти не трясло, ему не хотелось бегать по кругу, и это дарило небывалое чувство покоя. Казалось, что он давно не испытывал такого ощущения безмятежности и спокойствия, как когда болтал с Элвином после ужина.       Элвин тоже стал более умиротворённым, чем в первые разы. Теперь он сидел с ногами на диване, скрестив их по-турецки, и опирался на мягкую подушку, хотя ещё не так давно Аркадий не мог уговорить его не то что сесть удобно — просто перестать горбиться и сжимать свою одежду в кулаках.       Юноша молчал. Аркадий уже привык и знал: если подождать достаточно времени, можно получить ответ на вопрос. Только если этот вопрос не затрагивает запретные темы.       — Мне интересно с вами разговаривать, — зазубренно сообщил Элвин. Аркадий здесь не очень ему верил, так как юноша никогда и не давал ему негативной обратной связи. Но это был уже неплохой задел на будущее: Элвин признавался в том, что он что-то чувствует.       — Так. А что чувствует твоё тело? Как ты себя ощущаешь в пространстве?       Элвин снова молчал. Аркадий решил применить другую стратегию, которая порой тоже приводила к результатам.       — Давай конкретнее. Что сейчас чувствуют твои руки: они комфортно лежат, они затекли, болят? Не знаю, чешутся?       — Чешутся, — тут же признался юноша, но голос его прозвучал встревоженно.       Аркадий приоткрыл глаза. Элвин выглядел напуганным, и мужчина не понял, что произошло.       — Всё в порядке?       Элвин кивнул.       — Если чешутся, может, почешешь? — вкрадчиво предложил Аркадий, а Элвин ещё более взволнованно замотал головой и по привычке сжал руками коленки.       — Нельзя.       Аркадий удивился. Ещё одно абсурдное ограничение. Но задавать вопрос: «Почему?» — казалось бесполезным. Элвин очень редко мог объяснить своё поведение, и обычно эти объяснения были односложными. Нельзя, потому что нельзя.       — А мне можно? — нашёлся мужчина.       — Вам всё можно, — так же заученно сообщил Элвин.       — Тогда дай руку. Здесь чешется? — Аркадий почесал предплечье.       — Да… — Элвин аж взвыл от удовольствия, наклоняясь вперёд, но тут же, смутившись, поспешил выпрямиться.       — Чешется же?       — Чешется, — признался юноша.       — Вот и дай я почешу. Мне же всё можно? И всё.       Элвин снова протянул ему кисть. Аркадий ухмыльнулся, продолжая чесать предплечье. Толстыми недлинными пальцами он чесал руку юноши со всех сторон, с каждым разом задевая новые области, отчего Элвин тихо и благодарно подвывал, наклоняясь ближе.       На бледной коже оставались красные полосы от грубо остриженных ногтей; Элвин временами мелко дрожал, но во всем нём чувствовалось нестерпимое удовольствие. Он сгибался под руками Аркадия и уже почти не стеснялся подставляться под ловкие пальцы. Да и сам Аркадий ловил неимоверное удовольствие от происходящего. Он чувствовал: это то, что уж точно принадлежит самому Элвину. Такому, какой он есть сам по себе, вне этих правил и систем. И пусть они всё ещё там, внутри, где Аркадию «всё можно», а Элвину «ничего нельзя», происходящее дарило чувство чарующего блаженства. Как будто Элвин в этот момент уже был свободен.       Расчесав до красноты всю руку и часть шеи, Аркадий подвинулся поближе, приподнял футболку и начал расчёсывать спину, отчего Элвин заурчал ещё сильнее. В глаза сразу бросились шрамы: тонкие белые полоски во всю спину. Они явно зажили давно и вряд ли причиняли боль теперь. С удивлением Аркадий отметил свои ощущения. Ему не хотелось ни заорать, ни спросить, откуда это. Даже не было страшно. Осталась только боль, будто его самого по спине били чем-то тонким и жёстким. И вспыхивал гнев на всех тех, кто посмел тронуть Элвина.       Аркадий не знал, как и когда появились шрамы, почему и кто это сделал, что об этом думает Элвин. Это стало неважно. Просто теперь есть он, Аркадий, и больше никто не обидит Элвина. Даже эти мысли шли где-то фоном, мимолётными всплесками сознания. Аркадий смотрел на по-подростковому узкую, худую спину, слушал тихие завывания Элвина и продолжал чесать там, где чешется. А чесалось, похоже, везде.

***

      Аркадий проснулся только в час ночи. Он лежал на диване, укрытый мягким пушистым пледом. Мужчина включил свет и огляделся. Элвина рядом не было.       «Я снова уснул, пока мы общались. Хорошо, что он хоть сам уходит вниз», — подумал Аркадий. Он вновь ловил себя на мысли, насколько происходящее перестало вызывать у него шок и отвращение. Это стало фактом его новой жизни: в ней есть Элвин, которому нужно проговаривать, чтобы он спустился вниз или сделал другие, казалось бы, простейшие действия. Это перестало восприниматься как плохо или хорошо, оно просто было никак. Как невозможно изменить, что за окном светит луна, так и невозможно заставить Элвина быть больше человеком, чем биороботом.       На цыпочках (гостиная, по расчётам Аркадия, находилась прямо над комнатой Элвина) мужчина дошёл до кухни, попил воды, любуясь на открывшийся ему вид. Дом стоял на холме, и отсюда хорошо было видно всю деревню. На фоне белого снега чернели маленькие, словно игрушечные, домики. Свет почти нигде не горел. А в небе возвышалась огромная, жёлтая и очень яркая луна.       Мужчина подумал, насколько далёк был от этого раньше. Во Франкфурте он был так погружён в свои исследования. Аркадию нравилось сидеть в лаборатории допоздна, перерывать статьи и научные журналы, перепроверять опыты за другими учёными и писать свои публикации. Общаться с коллегами, разбираться в совместных задачах и защищать проекты перед грантодателями — даже самое неприятное задание было по-своему интересно и приятно. Всё это составляло жизнь Аркадия, ту, которую он любил. Но между тем он никогда не любовался звёздами, как сейчас. Ему в голову не приходило носить фенечки — зачем, если при входе в лабораторию их тут же придётся снять? Да и любоваться ими казалось глупо и наивно.       Взгляд скользнул на подоконник. Там всё ещё лежали те фенечки, что сделал Элвин в будни. Аркадий в очередной раз взял их в руки, перебирая свои богатства.       Затем мужчина отправился наверх, в кабинет отца. На всякий случай ещё раз оглядевшись, будто ожидая, что в пустом доме может материализоваться кто-то неведомый, Аркадий открыл в ноутбуке инкогнито-вкладку, взял с полки толстую тетрадь — в ней отец начинал записывать свои планы на обустройство двора — и продолжил поиски оттуда, где остановился прошлой ночью. Мысли прыгали, хотелось спать, и разбираться в совершенно новой и непонятной для себя теме было чертовски сложно, но Аркадий, собрав всю волю в кулак, продолжал вводить запросы.       «Фонд Выбор»       «Виктор Мищенко»       «Давид Геворгян»