Вероятность, не поддающаяся расчету

Утром проснувшегося и нежащегося в теплой постели Кавеха уже ждал ответ от аль-Хайтама, красующийся красной точкой у верхнего правого края значка почты. Архитектор открыл письмо на расширенном интерфейсе, сонно зевая и обнимая второй рукой подушку. Подпись была короткой и педантичной: "Отчеты просмотрел. Внес соответствующие правки". И документ, весящий подозрительно много, во вложениях. Сглотнув, Кавех открыл его. О, лучше бы он этого не делал. Его прекрасные, свободные, смелые и творческие проекты, частички его пламенной души, были насквозь испещрены поправками по ветру, углу, наклону, симметрии, балде аль-Хайтама и еще черт знает чему, буквально разорваны в клочья, а потом собраны заново скучными, безликими, ничего из себя не представляющими шаблонами. Но добило блондина не это, а курсовая на двадцать две страницы под исправленными фото, где под маской выверенного научного языка ему прямым текстом говорили "Ты дурак, каких еще поискать, как тебя вообще в виртуальные архитекторы взяли?". Читая текст, пестрящий математическими формулами и чуть ли не интегралами, Кавех вскипал, как чайник на плите. А точнее, как чайник, под которым горел целый лес. Да как он посмел? Красный и переполненный гневом блондин набрал аль-Хайтама по видеозвонку в соме и, едва надзиратель показал свою попивающую кофе физиономию в экран, Кавех разразился криком: - Ты совсем берега попутал?! Ты что сделал?! Превратил мои прекрасные проекты в серое ничто! - пылал яростью блондин, что аль-Хайтам аж зажмурился от его надрывного голоса. - Просто внес некоторые правки, - отхлебнул из своей кружки тюремщик. - Некоторые?! Да за твоими правками моих проектов ни черта не видно! - взревел архитектор. - Значит, тебе есть, над чем поработать, - сербнул горьким напитком аль-Хайтам. - Да ты! Ты!!! - Кавех вскочил с кровати и прямо так, в пижаме с кисточками, едва не забыв напялить тапки, выскочил на лестничную площадку и с силой вдавил звонок двери соседа, отдаленно слыша трель за дверью, пока сома архитектора верещала желтым о чертовом "Эмоциональном фоне", а также о "Повышающемся риске прямой агрессии". Аль-Хайтам появился на пороге в черной майке и шортах того же цвета - он что, других цветов в одежде не знает? - свободного кроя, держа в руке кружку с недопитым кофе. - Слышь, ученище, - грозно наступал на него Кавех, но аль-Хайтам не пугался. - Я тебе твои правки сейчас знаешь куда засуну?! - рычал архитектор, выглядя так мило в своей пижамке и с лицом обиженного кролика. Хоть фоткай и к постерам вешай. - Я просто внес свой взгляд в работу, - снова сербнул напитком сосед. - А тебя сейчас вынесут! Ногами вперед! - рявкнул блондин, исходясь злобой. - Тогда ты точно сядешь, - хлебнул последний глоток из кружки аль-Хайтам. Кавех гневно промолчал. Вообще-то, надзиратель прав. Но только в том, что блондин сядет за убийство! И ни разу в своих правках! Архитектор прыгнул в прихожую и разразился длинным и дико эмоциональным монологом о том, что творчество - это душа творца, его смелые решения - это глоток свежести в море безвкусия, а оригинальные формы - это вызов осточертевшим шаблонам насквозь стандартизированного общества, воплощением которых и были правки этого ученишки. Аль-Хайтам слушал с лицом отстраненности и взглядом "Убавь громкость". И это выбесило Кавеха настолько, что он накинулся на сидящего на диване тюремщика и повалил на пол, принимаясь кататься с ним по паркету в безуспешной борьбе за справедливость. Аль-Хайтам блокировал каждую его попытку врезать, а сам и не думал атаковать - он на эту чистейшую провокацию не поддастся. Десять минут рычания и страстных попыток укусить в шею (настолько же безуспешных) - и запал Кавеха иссяк. Уязвленный и обиженный архитектор утопал обратно в свою квартиру, не добившись результата. Аль-Хайтам спокойно позавтракал и сел за свою бумажную волокиту по секретарству, которую, между прочим, никто не отменял. Дома Кавех бурлил праведным негодованием. День был потерян для работы. Только к вечернему душу огонь в душе блондина начал утихать. А вместе с ним - пришло осознание, что надо заткнуть этого ученишку самым эффективным способом. Которого, увы, не существовало в принципе. Их война длилась месяц и два дня. Переломным стал момент, когда в одно утро привыкший получать ответ на каждый отчет Кавех глянул на значок почты и не обнаружил бесячей красной точки. Что это? Аль-Хайтам забыл отправить свое письмо? Да этот педант умрет быстрее, чем забудет о чем-то настолько важном! Но под бравадой ненависти в Кавехе прорастала тревога. Тревога за того, кто мотал ему нервы последние тридцать два дня. Когда тюремщик не ответил даже на видеозвонок, архитектор загремел в колокола. Точно случилась катастрофа, если его надзиратель не выходит на связь. И Кавех осознал одну шокирующую в своей простоте и абсурдности мысль: он боится потерять аль-Хайтама. Боится, что больше не сможет общаться с ним. Ведь в правках было огромное количество зерен истины. Рассчитанные углы для стойкости; предсказанный наклон для максимальной выразительности; симметрия, не убивающая, а дополняющая его пламенную душу; даже балда аль-Хайтама при правильном взгляде не выглядела лишней. А сам аль-Хайтам... Он был ходячей энциклопедией. Знатоком всего, чего только можно. Способным поддержать беседу от архитектурных стилей до либидо лягушек. И таким... таким... красноречивым! Кавех плевался ядом на его курсовые, а сам зачитывался стройными формулировками, рисующими логику вселенского уровня. Архитектор поносил соседа в видеозвонках на чем свет стоит, а сам с упоением вслушивался в его четкие и безапелляционные ответы. Кавех ненавидел его всей душой и всей же душой переживал за аль-Хайтама сейчас. Поэтому, не выдержав напряжения, он бросился к двери его квартиры, судорожно теребя кнопку звонка в попытках достучаться до жильца. Открыли через шесть показавшихся вечностью минут. Сердце Кавеха уже почти выпрыгнуло из грудной клетки. Аль-Хайтам был тенью прошлого себя: разбитый, со слизью, текущей из ноздри, с усталым грустным взглядом, еле держащийся на ногах. Качнувшись, он врезал руку в косяк входной двери, едва не упав. - Что? - голос тих, хрипл и слаб. А глаза... Они померкли под гнетом болезни. Кавех не стал выяснять отношения. О, это последнее, что он хотел сделать сейчас. Вместо этого архитектор юркнул в квартиру, на собственном плече дотащил еле передвигающегося надзирателя до кровати, уложил под двое одеял и в суетливой спешке начал искать градусник. А потом вспомнил, что у сомы есть такая функция. - Какую температуру показывает твоя сома? - сам голос Кавеха боязливо дрожал. Сосед ткнул пару раз на расширенный экран, и архитектор заглянул в него, глаза его судорожно бежали по строчкам. "Симптомы: жар, гиперемия, головная боль, ломота в мышцах и суставах, тахикардия, сильная жажда. Предварительный диагноз: лихорадка" - оповестила стабильно горящая желтым и иногда мигающая красным система. Беда! Это серьезно! И Кавех превратился в медбрата, в котором аль-Хайтам сейчас поистине нуждался. Архитектор поселился в соседской квартире, в свою бегая только за продуктами и лекарствами. В первый день пациент лишь обессиленно пил куриный бульон с ложки, что блондин держал у его рта. Во второй - беспробудно спал, пока Кавех дежурил у кровати. В третий - принимал лекарства и много кашлял. В четвертый его взгляд стал осознанным, а дыхание начало выравниваться и углубляться. И вот, в пятый день, слыша хныканье архитектора, протирающего влагу со лба аль-Хайтама полотенчиком, он лишь устало, но с ноткой нежности - такой, какую заметит только блондин - ворчал: - Прекрати плакать... Я не умираю... А Кавех в ответ лишь всхлипывал и мямлил что-то про испуг и счастье, что сосед идет на поправку. Аль-Хайтам вздыхал и закрывал глаза, понимая, что этому абсолютно эмоциональному существу надо просто наплакаться, чтобы начать хотя бы относительно трезво мыслить. В шестой день аль-Хайтам окончательно выздоровел. И Кавех столкнулся с тем, что потерял точку опоры в их отношениях. Если не надзиратель и подчиненный, не враги, не просто соседи, то кто они друг другу? Друзья? Коллеги? То, о чем Кавеху даже страшно подумать, но впечатанная в кровь романтичность нашептывает это все громче? Архитектор не знал. На следующий день аль-Хайтам вновь прислал правки. Снова испещренные ими чертежи и рисунки и пространная курсовая на десерт. Но теперь блондин не знал, как ответить. Что сказать. Привычно разнести в пух и прах эти правки? Глупо. Отвесить пару ласковых самому аль-Хайтаму? Нечестно. Сказать "Спасибо, ты мне очень помог!"? Унизительно. Признаться, что запутался? Страшно. Уже восьмую минуту рука Кавеха зависла над клавиатурой интерфейса, а сам он был далеко. Может, в том самом "чертоге мечтаний", где он король и бог. Может, в том счастливом детстве, где его главным вызовом было нарисовать маму мелками на асфальте. Может, в фантазии, где он греется под боком аль-Хайтама, и они разговаривают о сокровенном, целуясь между делом. Может, в пучине чувств, разрывающих его изнутри. Но точно не в этой комнате. Когда ответ от Кавеха не пришел до полудня, его надзиратель отправил еще одно письмо, сухо спрашивающее "Каковы причины задержки?". Когда архитектор и на это не ответил - сосед позвонил по видео. Блондин, не зная, что будет говорить, принял звонок. Аль-Хайтам с кружкой кофе в руке увидел свернувшегося в клубочек в подушках Кавеха, взгляд его был погружен в себя, а руки обнимали подогнутые к груди колени. - Неужели правок было слишком много? - вздохнул аль-Хайтам. - Это не про правки... - глухим голосом прошелестел блондин. - А про что? - Про... про нас. Я... Ты... Мы... Что между нами теперь? - отчаянно вопросил архитектор. - А что между нами должно быть? - нахмурил брови тюремщик. - Не знаю. Но что-то должно было поменяться... - Что, например? - То, что между нами. То, что ты доверился мне. То, то я заботился о тебе. То, что мы больше не враги. То, что я не могу выбросить это из головы... - глаза Кавеха намокли. - Я... не знаю... Я... запутался... Я... не могу понять... - начал хныкать он. Аль-Хайтам закатил глаза и мягко сказал "Сейчас приду". И отключил вызов. А потом и правда пришел. Проскользнул в дверь квартиры Кавеха, которую тот редко запирал, нашел расчувствовавшегося архитектора и сел на край кровати, молча, потому что утешать аль-Хайтам не умел. Блондин шмыгал носом и иногда тихонько всхлипывал. Его сосед сидел рядом и не решался прикоснуться к Кавеху, опасаясь того, что от тепла руки мужчины архитектор взорвется чувствами. И тогда надзиратель точно не сможет его утешить. Все, что он мог, - безмолвно сидеть рядом, терпеливо ожидая, когда приступ эмоций пройдет. А что потом? Расставить все точки над Ё? Кто знает. Если Кавех сможет об этом говорить. И если захочет. За окном темнела ночь. Острый месяц выглядывал из-за туч. Мелкий дождик уже накрапывал по крышам. Убаюканный этим мелодичным стуком, Кавех глубоко, но беспокойно заснул. Аль-Хайтам, услышав, как выровнялось его дыхание, и увидев, как плечи беззащитно опустились, не спешил сразу уходить. Он подтянул теплое одеяло и укрыл им архитектора по шею, буквально укутав в кокон мягкой ткани и спрятав от всего мира, где так много неопределенности и испытаний. Сома Кавеха мягко светилась голубым. На монокле у правого глаза аль-Хайтама высветилось мягкое напоминание, экранчик мигнул зеленым: "Время 23:00. Вам пора ложиться спать". Но впервые в жизни обладатель системы не хотел отходить ко сну по первому напоминанию. Он сидел неподвижно, глубоко и спокойно дыша, и смотрел на спящего Кавеха. Как чуть дрожат рыжеватые ресницы. Как иногда хмурятся подпалые бурые брови. Как по-детски мягки и округлы щеки. Как чуть приоткрыт рот. Как экранчик сомы мягко освещает верхнее веко левого глаза и его уголок голубым сиянием, похожим на отсвет луны. Аль-Хайтам смотрел и не мог налюбоваться. На это беззащитное, пугливое, нежное и абсолютно честное в своих эмоциях существо, будто сотканное одновременно из пламенных фантазий и робкой, ласковой мягкости. Аль-Хайтам смотрел. И думал. "Статистически это невозможно. Процент вероятности этого события всегда стремился к нулю. Но сейчас... - мужчина трепетным касанием отвел прядку со лба Кавеха, укладывая ее ему на макушку. - Вероятность эта начала стремиться к ста процентам. Алхимия души... Я думал, что никогда не столкнусь с этим в жизни. Что мой мир будет зиждиться на беспрекословной логике. Но он... Он сломал эту иллюзию. Лишил меня моих рациональных защит. Проигнорировал мою отстраненность и холодность. Добился реакции моего сердца. И пророс в нем, как лиана, оплетая меня и не желая отпускать. И сам еще не знает, что сделал. Со мной. С собой. С нами обоими. И начало чему положил". Аль-Хайтам беззвучно вздохнул. Посмотрел вновь на лицо спящего блондина. "Статистически это невозможно. Но статистика рассыпается в прах перед... тобой, Кавех", - и аль-Хайтам мягко приподнялся, приближая лицо к этому маленькому крольчонку в норке. Ткани одеяла мягко шурхнули. Кавех на секунду нахмурился, а потом мягко улыбнулся во сне. Лунный луч очертил заботливую улыбку на губах отстраняющегося аль-Хайтама. Лбу архитектора на мгновение было тепло и так мягко. А потом аль-Хайтам ушел. Но сердце его осталось здесь, под боком у спящего блондина, преданное и счастливое.