Не зови мёртвых по имени

Новая пещера на дне разлома выглядела свежее: зелёная трава под ногами, мандрогоры, очищающие территорию от энергии бездны, и свет, исходящий от каменных столбов. Но вся эта красота медленно меркла перед наступающими монстрами, во главе которых встал пропавший мальчик. Растительность под его ногами увядала мгновенно, воздух становился тяжелее, а Дикая Охота наступала агрессивнее. Кирилл сражался чуть дальше от поляны, пробивая головы монстров копьём и сжигая их синим пламенем. А Фрида в это время наблюдала за мальчиком и совсем не пыталась обороняться. Даже в пылу сражения ратник не отводил от неё взгляда, переживая всё сильнее и сильнее с каждой секундой. Почему она остолбенела? Ей снова плохо? Она и боевую стойку не приняла. И почему... так грустно улыбается. И вдруг болезненное осознание ударило по сердцу Кирилла. Он знает этот взгляд. Эту улыбку. Это бездействие. Состояние, при котором пропадает желание бороться за жизнь и хочется покинуть этот бренный мир. Он хватает копьё, заряжает его силой элемента и метает прямо в череп мальчика. Он отлетает на несколько метров, впечатывается в стену, но продолжает двигаться даже без головы, раздавая приказ оставшимся монстрам атаковать. Но его взгляд всё ещё прикован к женской фигуре. Она опустила голову, обнажила меч и наконец вступила в битву. Этого хватило, чтобы успокоить светоносца и тот, подбросив фонарь вверх, осветил всю поляну синим светом. Дикая Охота замерла, пока на них не обрушился шквал элементальной силы, испепеливший всех полностью. Остался лишь мальчик, который волочился по земле, пытаясь отыскать разбитую голову. — Что это с ним? — первой прервала тяжёлую тишину Фрида, избегая взгляда Флинса. Она подошла к мальчику и разглядывала его обрубленную шею. Крови не было, как и внутренностей тоже. Лишь тёмно-багровая тьма под кожей нездорового цвета. От человека у него осталась лишь внешность. — ... Он был поглощён Дикой Охотой, — не сразу ответил ей ратник. — К сожалению, ему уже не помочь. И вероятно, это даже не настоящее его тело, а клон, созданный из энергии бездны. — Получится, даже похоронить не выйдет? — Не выйдет. Можно лишь уничтожить его полностью, чтобы он не продолжил призывать монстров поблизости. — Жаль... Кирилл обошёл лисицу и снова зажёг фонарь. Яркий синий свет сжёг кожу мальчику, оставив под ним лишь тёмно-багровое месиво, пытавшееся избежать лучей. Но свет превратился в огонь и полностью испепелил монстра, не оставив после себя ни следа. Картина выглядела ужасающе, однако оба не дрогнули и бровью, приняв тяжёлую судьбу пропавшего. Но было кое-что ещё тяжелее участи мальчика. — Почему ты так хочешь умереть? — внезапно спросил Флинс, поворачиваясь к искательнице приключений. Её уши сразу прижались к голове, серые глаза смотрели в землю, а хвост повис за спиной, словно не выносил бремени столь нежеланного разговора. — Фрида?.. Фрида не решалась поднять голову. Она была забита множеством разных мыслей: как избежать допроса, как перевести тему, как объясниться, что делать дальше? Да и как она выберется из этой ситуации? Флинс неоднократно видел её в уязвимом состоянии, уже понял её намерение и... хочет переубедить? Лисица не верит, что слова сейчас ей помогут. Как и действия. Она сама пыталась выбраться из болота вины, которое утягивало её всё сильней и сильней. И началось это давно. Началось это в далёком детстве, ещё в Фонтейне. Отец тогда только начал пить, а мать каждый день ругалась с ним из-за этого. Каждая ссора заканчивалась одним: родители спрашивали кто ей нужнее — отец или мать. И если она выбирала обоих, то оба отворачивались от неё, игнорируя по несколько дней. А Фрида оставалась плакать в одиночестве, не понимая как должна была поступить. Отец часто возил её в город, играл во дворе или угощал сладостями после выпивки. Порой он жаловался на тяготы жизни, говорил, что хотел бы изменить всё, но не решается, пока на нём висит два тяжёлых груза. Маленькая лисица тогда не понимала его жалоб, но лишь недавно осознала корень проблем. Жаль уже было поздно. Мать же проводила больше времени с Фридой, учила читать, писать, показывала природу, много разных красивых мест, всегда терпеливо отвечала на все вопросы дочери, сколько бы их не было и какими бы глупыми они не были. А затем в какой-то момент переставала замечать её существование. В такие моменты становилось тревожно. Фриде приходилось самой к ней тянуться, расспрашивать как прошёл день, что беспокоит. И только тогда она отвечала ей. Наверное, ей хотелось равноценного обмена за то, что она всегда слушала дочь. Но мать всегда жаловалась на отца, лелеяла мечту о большой любви и, бывало, плакала от того, что собственная семья отвернулась от неё. Маленькая Фрида не понимала кого выбрать: мать, которая проводила больше времени, или отца, который чаще старался развеселить её. Так и прошли долгие десять лет в метаниях между родителями. Смена региона ухудшила их отношения, пока не изжили себя. Казалось, последние пару лет они жили вместе лишь по привычке, ссорились по привычке и работали также по привычке. Для Фриды, которая к тому моменту уже привыкла игнорировать собственные чувства и пытаться предугадать настроение родителей, находиться дома становилось всё более невыносимо. Но и покинуть их она также не могла — глубоко в сердце всё ещё хранились воспоминания о том, что и мать и отец могли любить. Просто тяжёлое бремя стало для них испытанием. Но, став сиротой, лисица поняла, что долгое время хранила злобу на родителей. За то, что они недостаточно любили её. За то, что оставили её в такое время. За то, что никогда не интересовались что же творится у неё на душе. Она была вынуждена быть психологом, дипломатом, маленьким родителем... кем угодно, но не собой. Однако злиться было уже не на кого. Они умерли. И тогда собственный гнев начал пожирать её саму — все обвинения обернулись виной, заглушая все мысли. Каждую ночь Фрида засыпала с мыслью, что если бы была внимательней к родителям, если бы старалась больше, то они бы не погибли. Возможно даже помирились бы. Что если бы она выбрала в детстве отца, то он не стал бы жертвой экспериментов Фатуи. Что если бы она выбрала мать, она бы не считала себя брошенной и не повесилась бы в одиночестве. Если бы она была рядом хоть с одним из них... хотя бы один бы выжил. И ей не было бы столь одиноко... Только постоянно грызть себя за упущенное нельзя было. Лисица пыталась вспомнить что раньше помогало ей в трудные моменты. Первое время было тяжело. Разговоры с людьми казались пресными. Еда бесцветной. Мир блёклым. А физические ощущения притупились. Она перестала замечать как получает всё больше синяков и ссадин на заданиях. Перестала замечать как больно царапает и кусает Ашру. Перестала чувствовать связь с миром. Затем показалось, что всё наладилось. Она уже могла выполнять поручения гильдии, как прежде, гулять и общаться с Ягодой, добывать информацию для Нефер, обмениваться новостями с гильдией Войнича. Только всё это казалось таким далёким и незнакомым. Будто всё происходящее не касалось Фриды. Но разве так было не всегда?.. Это ведь Фрида сама построила стены вокруг себя, никого не подпуская. Она ведь сама избегала слишком личных расспросов. Сама играла роль близкой подруги, но никогда не делилась искренностью. Вот и мир ответил тем же. Значит, никто не заметит её исчезновения. Первая попытка была в море, когда на неё напала Дикая Охота. Поначалу она пыталась бороться за жизнь, но в какой-то момент решила, что ей это не так и уж и нужно. Она не решится уйти из жизни сама как мать. Но раз представился случай... можно просто отдаться на милость судьбе. Однако её спас Флинс. Она испытала лёгкое разочарование. И чтобы не утонуть уже в собственном разочаровании, переключила внимание на ратника, на его макияж, загадочную фигуру. Она была готова зацепиться за что угодно, лишь бы ненадолго убавить голоса в голове, твердившие, что она никому не нужна и виновата в погибели родителей. На какое-то время действительно удалось забыться. Но и это оказалось лишь игрой, уже для себя. Её уже не волновала история происхождения Синего пламени, не интересовали героические эпосы, не цепляли поступки светоносцев. И раз ничто уже не имеет значения, то оставаться в таком мире и смысла нет больше. По счастливому стечению обстоятельств гильдия как раз разместила заказ на поиск пропавшего мальчика в особо опасной зоне. Фрида приняла поручения без раздумий. И только потом задумалась: не станет ли её труп новым бременем. Не хотелось становиться монстром или же кормом для них. И тогда на ум пришёл один смотритель кладбища. Ещё и светоносец. В случае худшего сценария он может просто убить её. Оставалось играть роль примерной искательницы приключений и старательно искать мальчика. Даже если они оба были уверены, что тот не выжил. Ведь на Скале Кипумаки погибают и подготовленные люди. Вторая попытка уже была в разломе. Энергия бездны приносила невообразимую боль, но Фрида продолжала действовать. Она уже не понимала зачем поступает так опрометчиво, действительно ли так хочет покинуть мир, переживает ли за Флинса. Все мысли и чувства смешались и утонули в вязком болоте, именуемый бездной. А ратник снова помешал ей умереть. Теперь же нужно было ответить на его вопрос. — Так бесславно... — выдыхает Фрида и падает на колени. С уголков губ стекает кровь. Флинс мгновенно подхватывает её и бережно опускает на собственные колени. Лисица смотрит ему в глаза, улыбается сквозь боль, пока её внутренности горят и переворачиваются от энергии бездны. Она всё-таки сделала, как и хотела. Остаётся лишь закрыть глаза и забыть обо всех бедах, как о страшном сне. — Фрида? Фрида! — зовёт её Кирилл, мягко касаясь щеки, но та уже не отвечает. Она уже не видит лица перед собой, не слышит его зова и постепенно перестаёт чувствовать всё. «Не хочу умирать...» — последнее, о чём она успевает подумать прежде, чем всё погружается во тьму...

POV Флинс

Всегда, с первой нашей встречи, я замечал в серых глазах Фриды отчуждённый холодок — ту неуловимую тень, что не способна скрыть ни одна, даже самая ослепительная улыбка. Как бы ни была она открыта и любезна, за всем этим угадывалось нечто, навсегда сокрытое от посторонних глаз. В некоторой степени сие роднило нас: подобно тому, как я имел свои причины не выставлять напоказ былое, так и она возводила вокруг себя стены, не подпуская ни единой души. Однако первоначально моё внимание привлекло другое: её уши и хвост, столь необычные и изящные. Мне было поистине интересно: какой же расе принадлежит эта сударыня, сколь очаровательной она способна быть и как далеко готова зайти в своём стремлении разгадать мою истинную сущность. Признаться, я находил немалое удовольствие в её попытках выведать тайну: всякий раз она изобретала всё более нелепые и забавные предлоги, что неизменно служило мне напоминанием — жизнь вокруг не угасла, и в ней по-прежнему есть место прекрасному. Но, увы, сколь же я был далёк от истины, полагая, что за этой игрой не скрывается подлинной боли. Мне ли, видевшему смерть воочию, не знать, каково это — собственными глазами наблюдать, как один за другим уходят близкие, понимая, что их неизбежно поглотит вечность, а тебе останется лишь одиночество и чувство собственного бессилия. И всё же, коли уж говорить начистоту, привлекала мой взор не столько её диковинная внешность, сколько загадка, коей была окутана её личность. Казалось, с каждой нашей встречей она примеряла новую роль, выказывая качества, каких я прежде в ней не замечал, и с неизменным искусством прятала под ними свою истинную суть. Я и опомниться не успел, как начал следить за каждым её движением, ловить перемены в мимике, вслушиваться в каждое слово, слетавшее с её губ. Всё чаще я о ней вспоминал, всякий раз осведомляясь, не занята ли она, не скучает ли, не пожелает ли послушать историй о наших схватках с Дикой Охотой. Мне стало недоставать наших чаепитий, совместных розысков, тех мгновений наедине, что прежде казались обыденностью. Я надеялся, что после битвы с Дотторе мы вновь станем делиться друг с другом полезными сведениями, толковать о призраках и скорбеть о светоносцах, давно канувших в лету, словно воочию видели их жизнь и смерть. Однако в какой-то миг Фрида начала являться всё реже. В те редкие дни, когда нам доводилось пересечься, она выглядела изнурённой, уязвлённой — и при том неизменно улыбалась той самой улыбкой, что служила ей верным оружием, дабы отстранить от себя всякого. Между нами словно разверзлась пропасть, и с каждым днём она становилась всё шире. А я… я не мог воспрепятствовать сему, сколь ни пытался. Вот и сегодня, опережая мои мысли, она без малейшего колебания шагнула в разлом, утаила отравление бездной и теперь медленно угасала у меня на руках. Кожа Фриды бледнела. Привычный шоколадный аромат иссякал, словно его и не бывало. Мех на её ушах и хвосте истончился, потемнел от крови. А серые глаза сомкнулись. Она не шевелилась, не откликалась на мой зов, не дышала. — Фрида! — мой собственный голос прозвучал чужим, сорванным. Взгляд затуманился. Неужели… это слёзы? Сколько же лет минуло с тех пор, как я в последний раз позволял себе подобную слабость?.. Последний раз… Последний раз то было в битве с Дикой Охотой. Воспоминание о том бое отозвалось в груди острой болью. Я уже не ведал, поможет ли мне сие действо, но решил хотя бы попытаться — избавить тело лисицы от скверны. Синее пламя перетекло от меня к ней, покуда не охватило её целиком. И хотя она тонула в огне, Фрида оставалась невредима — не во мне было жечь то, что я вознамерился спасти. Мне надлежало лишь выжечь энергию бездны, отравлявшее её естество. Наконец моя сила уничтожила всю тьму, но Фрида по-прежнему не подавала признаков жизни. Её руки оставались холодны. Грудь не вздымалась. Тепло медленно угасало. …Мне не удалось её спасти. Гробовая тишина навалилась тяжким грузом. Очередная невинная душа, почившая прежде срока… Воистину, судьбе угодно шутить со мной столь жестоко. Лазурное пламя, что провожает усопших в последний путь, — суждено ли мне всегда лишь беспомощно взирать на то, как один за другим гибнут те, кто мне дорог? Одиноко. Больно. Тоскливо. И вдруг я ощущаю незнакомую энергию, исходящую от Фриды…

Конец POV Флинс

Ветер налетел внезапно, наполнив собой всю пещеру. Неизвестно откуда взявшийся, он кружил, вокруг них, заставляя пространство дрожать от неведомой силы. Тело Фриды дрогнуло и, преодолевая земное притяжение, медленно начало подниматься с травы. Её фиолетовые волосы рассыпались по воздуху мягкими волнами, плавно развеваясь за спиной, будто кто-то невидимый расчёсывал их нежными пальцами ветра. Хвост грациозно колыхался в такт неведомому ритму, а плащ, натянувшись, как парус перед бурей, готов был сорваться в любую секунду, отчаянно хлопая на ветру. А затем ослепительный свет озарил всё вокруг. Он заливал поляну нестерпимым сиянием, заставляя щуриться и не позволяя разглядеть, что же происходит в самом центре этого буйства стихий. Спустя несколько мучительных мгновений, наполненных напряжением и трепетом, свет начал меркнуть, и на груди лисицы проявился анемо лунное колесо, засияв ровным, спокойным светом, будто сама луна коснулась её благословением. Словно завершив древний ритуал одаривания силой, ветер стих, и Фрида медленно опустилась обратно на траву. Флинс, не в силах больше оставаться в стороне, рванул к ней. Его руки дрожали, когда он слегка приподнял её за плечи, бережно прижимая к себе, словно самое дорогое сокровище, которое только что едва не потерял навсегда. Он прислушался к её дыханию — сначала с замиранием сердца, а потом с нарастающей, невероятной, почти болезненной надеждой. Жизнь! В ней снова теплилась жизнь! Она дышит! Сквозь оцепеневшее тело вновь пробивалось тепло живого человека, разгоняя ледяной холод страха, сковавший его душу. — Флинс?.. — её голос прозвучал неуверенно, словно она только возвращалась из долгого, тяжёлого сна и ещё не понимала, что происходит. Кирилл, затаив дыхание, удивлённо смотрел в её глаза, всё ещё не веря до конца в свершившееся чудо. А потом, не в силах вымолвить ни слова, бережно, но крепко обнял её, прижимая к себе так, словно боялся, что стоит ему разжать руки — и она снова исчезнет. Сейчас никакие слова не смогли бы передать того, что бушевало у него в груди: облегчения, благодарности, трепета и тихой, огромной радости. Он просто держал её в своих объятиях, позволяя себе наконец поверить в то, что она вернулась. Что она снова дышит. Что она жива. Впервые ему не пришлось провожать близкого в мир иной.