Алая Звезда

Глава 18: «Ю Си заглаживает ошибку перед Тэ Синем!» Последующие дни стали для Ю Си настоящим чистилищем. Тэ Синь не кричал, не упрекал. Он просто… исчез. Вернее, он был физически рядом, но между ними выросла невидимая, ледяная стена. Его взгляд скользил по Ю Си, не задерживаясь, ответы на вопросы были краткими и деловыми. Это молчаливое отвержение было мучительнее любой бури. Ю Си метался по своим покоям, не находя покоя. Стыд пожирал его изнутри. Он пытался извиниться, но слова застревали в горле под тяжелым взглядом Тэ Синя. Подарки — изысканные кисти, редкие чаи — возвращались обратно нетронутыми. Он чувствовал себя ничтожным, маленьким, и самым большим дураком во всем мире. И тогда, в отчаянии, он понял, что слова и вещи бессильны. Нужно действие. Не показное, не для других, а только для Тэ Синя. Нечто, что говорило бы само за себя. Он вспомнил одно случайное замечание, оброненное Тэ Синем много недель назад. Жалоба на то, что каллиграфические свитки в самой дальней библиотеке, у горного источника, отсырели и требуют реставрации — кропотливой, долгой и неблагодарной работы, на которую у главы ордена никогда не находилось времени. Это было все. Никакой пользы для боевых искусств, никакой политической выгоды. Просто тихая, забытая всеми работа для сохранения знаний. В ту же ночь Ю Си исчез. Не сбежал, а отправился в ту самую, заброшенную библиотеку у шумного горного потока. Он нашел ветхие свитки, пахнущие сыростью и временем. И он принялся за работу. Он не был искусным реставратором. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, были неуклюжи с тонкими кистями и клеем. Он часами сидел, склонившись над рассыпающейся бумагой, с величайшей осторожностью восстанавливая иероглифы, стирая пятна плесени. Он не спал ночами, при свете одной-единственной масляной лампы, а днем его руки ныли от напряжения. Он пачкал свои дорогие одежды, на его идеальных пальцах появились царапины и следы от клея. Он не искал одобрения. Он даже не был уверен, что Тэ Синь вообще заметит его отсутствие. Он просто делал. Вкладывал в каждый восстановленный иероглиф все свое раскаяние, всю свою тихую, отчаянную любовь. Прошла неделя. Две. Ю Си похудел, под глазами легли темные тени, но в его душе появилось странное спокойствие. Он искупал свою вину не перед советом, а перед самим собой и перед тем, кого он обидел. И однажды вечером, когда он, совсем изможденный, заканчивал последний свиток, в дверях библиотеки появилась тень. Тэ Синь стоял на пороге. Его лицо было невозмутимым, но глаза, те самые пронзительные глаза, скользили по запыленному столу, заваленному инструментами, по аккуратно разложенным, обновленным свиткам, по худому, уставшему лицу Ю Си. Он медленно вошел. Его пальцы коснулись страницы, которую только что закончил реставрировать Ю Си. Иероглифы, еще пахнущие свежим клеем, лежали ровно и четко. «Ты мог просто попросить прощения,» — тихо сказал Тэ Синь. В его голосе не было гнева, лишь усталое понимание. Ю Си поднял на него глаза. В них не было прежней дерзости, только готовая к новому отвержению покорность. «Слова ничего не стоят, — прошептал он. — А это… это я отдал тебе. Свое время. Свои силы. Часть себя. Чтобы исправить то, что испортил.» Тэ Синь долго смотрел на него. Ледяная стена в его взгляде дала трещину, а затем рассыпалась. Он вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость прошедших недель. «Иди домой, Ю Си, — сказал он, и его голос снова стал мягким. — Ты весь в пыли.» И это простое слово — «домой» — прозвучало для Ю Си полным и безоговорочным прощением. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и почувствовал, как тяжелый камень стыда наконец свалился с его души. Он не заслужил этого прощения. Но он его получил. И это было главнее любой победы на совете.