Исповедь

Неделю спустя

Правда, вынесенная на свет из подвала доктора Гриши Йегера, обрушилась на население Стен. Раскрыта не просто история, но истинная природа их войны: внешний мир существует, и он враждебен, а сами обитатели Стен — остатки нации, приговоренной к уничтожению. Огласка этих сведений необходима для спасения, но она мгновенно вызвала общенациональный хаос. Шок усилило раскрытие личностей двух ключевых титанов: Женской особью оказалась Эдна Смит, а Колоссальным — непосредственно командующий Разведкорпусом Эрвин Смит. Многие отказывались верить, считая это высшей формой пропаганды, но те, кто принял правду, погрузились в панику. Население задалось единственным экзистенциальным вопросом: что делать дальше? Когда весь внешний мир желает уничтожить нацию, когда самые могущественные враги оказываются собственными офицерами, все привычные правила рухнули. Жизнь внутри Стен в один момент превратилась в отчаянную гонку за выживание перед лицом неизбежного мирового приговора. Вечером, когда шумный ужин закончился, и большинство разведчиков разошлись по своим делам, в столовой остались только Эдна и Ханджи. Наконец-то нашлось время, чтобы поговорить. — Я чай вам заварил, — Леви поставил чайник перед ними. — Спасибо. Чай очень вкусный. — Ханджи… Я должна извиниться. За то, что скрывала от тебя правду о том, что я… титан. — Эдна, тебе не за что извиняться. Ты находилась в такой ситуации, где правда была наименее важна, чем твоя безопасность. Но если честно… Ханджи нахмурилась, вспоминая прошлое. — Изначально я не поверила в твое «чудесное исцеление» после той болезни… Но уверенность Эрвина и его логика подкупали меня. Дашься подопытной крысой? — Без проблем. Спасибо, Ханджи. Спасибо. А что… что случилось с Моблитом? Зоэ замерла. Она сделала ещё один медленный глоток чая, словно пытаясь проглотить ком в горле. Обычная живость исчезла, уступив место глубокой, свежей печали. — Когда Колоссальный… Мы были на УПМ, пытаясь уйти подальше. Моблит… В полете толкнул меня в старый колодец, подставив себя под ударную волну… Он умер, спасая меня. Ханджи замерла, глаза полны воды, но девушка изо всех сил старалась не дать воли слезам. Эдна быстро пересела и обняла подругу так крепко, как только могла. — Мне очень жаль. Она ответила на объятие. — Знаешь, Эдна, было бы хорошо, если бы вы жили где-нибудь в домике, выращивали чай. И не слышали ни о титанах, ни о Марлии. — О ком ты, Ханджи? Я и Эрвин? Это невозможно. — Я говорю про тебя и Леви. Эдна оглянулась, проверяя, нет ли никого, кто приближается к ним. — Если бы у Аккермана была причина уйти с поля боя, он давно бы ушел. Ему не нужна эта ответственность. Но его причина, — посмотрела на подругу, — увлечена чужой мечтой. Мечтой, которая теперь стала твоей… И он не может бросить ни тебя, ни Эрвина. Вот почему Леви застрял. Вы оба сражаетесь из-за чувства долга. И этот долг — перед одним человеком. Благодаря Эрвину Леви покинул Подземный город, увидел свет, а ты, Эдна, осталась жива и увидела совершенно другую жизнь — жизнь с надеждой на будущее, с мечтой. Застряли… Эдна вздохнула, понимая, что Ханджи видит её насквозь. — Ты права. Абсолютно. Я привязана к Эрвину именно потому, что у меня никогда не было своей мечты. У меня были обязательства, долг, но не цель. А Эрвин… поделился своей мечтой. И эта мечта стала моей жизнью. — А теперь подумай вот о чем… Мечта Эрвина исполнена. Всё. Он узнал, что за Стеной есть люди. Дальше — только цели. Тактика. Выживание. Месть. Но не мечта. Ханджи широко развела руки, жестом отмечая новую реальность. — И получается, что ты свободна. Ты свободна от влияния мечты Эрвина. Пора найти себя! Слова майора и сознание собственной пустоты заставили лейтенанта вспомнить те редкие моменты в жизни, когда она позволяла себе искренне чего-то желать… — Мне хотелось помогать людям, которые потеряны. Работать в детском доме, открыть свой приют… И шить. Она вздохнула, понимая, насколько далека её жизнь от этой простой цели. — Ты знаешь, что твое имя означает «наслаждение», «восторг» или «обновление»? Ты полностью соответствуешь смыслу своего имени. И я верю, что однажды сможешь это сделать. — Я тоже надеюсь на это… Очень… — Счастье не заключается в мужчине, — с намёком, — счастье заключается в том, чтобы быть с собой честным. Начистоту, как на исповеди. Найди свою правду… Молча ничего не решить. Ничего. Всегда нужно говорить. ​Она протянула руку, погладила подругу по волосам и быстро вышла из столовой, оставив кружки, едва теплый чай и глубокую тишину. ​Эдна осталась сидеть одна. Слова Ханджи — о мечте, о честности, о свободе от чужого влияния — оглушали. Она смотрела на свое отражение в окне, пытаясь разглядеть в нем не жену командора, а себя. Аккерман лежал в своей скудной, идеально чистой казарменной комнате. Потолок — тускло-серый потолок военного здания — был его единственной точкой фокусировки, холодным и бесстрастным холстом. В глубине сознания снова всплыли жестокие, но честные слова покойного Кенни Аккермана: «Каждому нужно чем-то досмерти упиться. Будь то бог, честь, мечты, деньги, или просто вино. Чем-то нужно заполнить эту пустоту, Леви, чтобы не сойти с ума.» Леви проанализировал свою жизнь: боль, долг, миссия Эрвина — все было лишь инструментами, не имевшими собственного вкуса. Но когда капрал подумал о том, единственном, что утоляло жажду и заглушало крики мертвых, он пришел к простому, подавляющему осознанию. Капитан хотел упиться Эдной. Не романтической мечтой, а настоящим, земным, поглощающим присутствием: спокойствием её голоса, теплом её кожи, возможностью найти приют в её существовании. Колкие фразы, мимолетные переглядывания с Эдной, острый флирт. Аккерман не хотел делать Эрвину больно как другу и соратнику. Однако этот соблазн — возможность зацепить истинное «я» Эдны и разрушить идеальный фасад Смитов — слишком велик. Капитан не мог себя контролировать, когда дело касалось лейтенанта. Аккерман рационально оценивал ситуацию: командору Смиту нужна жена для поддержания облика офицера и примерного семьянина, чтобы успешно лавировать в политике Стен. А Эдне требовалось звание жены командора разведки, чтобы устроить жизнь своей семье и найти хоть какую-то цель в жизни. Их воссоединение после разрыва случилось ведь тогда, когда Кис Шадис передал полномочия именно Смиту. Если их брак был всего лишь контрактом, то и капитан не был истинным предателем. Однако даже это утешение разрушено. Он увидел слишком много непритворных моментов: неожиданно нежные прикосновения Эрвина к руке Эдны, тревога в глазах жены в дни опасных экспедиций, тот1 период ухода лейтенанта за раненым командором. Между ними всё же существовала любовь. Сложная, уродливая, втоптанная в грязь долгом, но безусловно реальная привязанность, выходящая за рамки званий. Это осознание сделало соблазн невыносимым. Глубокой ночью — в час, когда даже сторожевые склонялись ко сну — тишина казарменного комплекса Разведкорпуса была разорвана оглушающим, животным криком Эрена Йегера. Старшие офицеры мгновенно выскочили из своих комнат. — Что случилось?! — хором. — Я не знаю! — Не стойте, — Аккерман схватил нож. Разведчики выскочили из здания буквально босиком. — Крик исходит из южного блока! Там, где спальня Йегера! — Зоэ завязала халат. Эрену уже которую ночь подряд снились ужасные, непрерывные сны, которые сливались и накладывались на яркие, мучительные воспоминания Гриши Йегера. Эти наплывы памяти и прошлых жизней превращались в настоящие кошмары, причиняя невыносимую, оглушающую головную боль. — Помогите! — у Жана паника. Коридор блока залило тусклым светом керосиновых ламп. Йегер лежал скрючившись в позе эмбриона на кровати. Дышал тяжело. Эдна залезла на кровать, и обхватила его голову обеими руками. — Эрен! Смотри на меня! Ты — Эрен Йегер! Не он! Сфокусируйся! Эрен корчился в её руках. Зрачки расширены от боли, а дыхание сбилось в хриплый вой. Через стиснутые зубы он выдавил слова, отчаянно пытаясь освободиться от ментальной нагрузки: — Больно! Лейтенант, больно! Эдна продолжала стоять на своём, словно она пыталась физически удержать его сознание. — Эрен! Как меня зовут? — Эдна! — Гриша меня не знал! Ты не Гриша Йегер! Слышишь?! Ты сейчас здесь, в настоящем! Увидев, как лейтенант сжимает голову Йегера, Микаса инстинктивно пришла в ярость. — Ему же больно! Аккерман, стоявший в проеме, рявкнул — резко, как выстрел. — Не вмешивайся. — Микаса, милая, — Эрвин ей улыбнулся, — вернись к себе в комнату, хорошо? Прошло несколько мучительных минут, в течение которых крик Эрена сменился на сдавленный стон, и сознание вело ожесточенную борьбу с наплывами памяти. Внезапно хватка внутренней боли ослабла. — Лейтенант… — Тихо. Тихо, Эрен. Ты вернулся… Эрен буквально упал в руки Эдны, как обессилевшее дитя. Тело Йегера было холодным, покрытым потом и измотанным до предела. Голова продолжала болеть, но крики Гриши отступили обратно в глубины его сознания. — Эрвин… Он околел. Нужен тазик с теплой водой, полотенце и одеяло. Принеси, пожалуйста. — Сейчас принесу. Спустя десять минут командор вернулся в комнату не только с водой, полотенцем и тяжелым шерстянвым одеялом, но и с заваренным сбором мелиссы, зверобоя, ромашки и валерианы — смесью, известной в казармах за свои успокаивающие и снотворные свойства. Он аккуратно опустился рядом с Эдной и Эреном. — Думаю, и ему поможет. Эдна мгновенно приняла кружку из рук мужа, едва улыбнувшись в знак благодарности. Сперва вытерла холодный пот с лица юноши, а затем поднесла кружку к его бледным губам. — Давай аккуратно… Пей. Эрен сделал несколько жадных глотков, и под успокаивающим действием трав напряжение в его теле постепенно спало. — У тебя руки не устали его держать? — Аккерман не мог не вмешаться, — кабан уже такой. — Нет, — мотнула головой, — всё хорошо. Пока Эрен потихоньку пил сбор, лейтенант аккуратно вытерла последние капли холодного пота с его лица. — Получше? — Ханджи. — Да… Разведчики собрались в соседней комнате, чтобы не мешать Эрену отдыхать под действием снотворного. — Армин, — Эрвин прислонился к дверному косяку, — когда именно это началось? Крики, кошмары? Последнюю ночь или раньше? Арлерт, испуганный, но собранный, сразу ответил четко, понимая важность сведений. — С момента, как мы вернулись с Сигансины, командор. Десять дней. Аккерман и лейтенант сидели вдвоем под одним шерстяным одеялом, как два воробушка, укрывшись от холода и давления ситуации. Леви мерз, как всегда, а Эдна боролась с дрожью после пережитого стресса. — А вы чего язык в жопу засунули? — Аккерман, — молчали бы ещё дольше. — Простите… Это не каждую ночь… — Что такое творится с Йегером? — Жан заметно нервничал. Все взгляды обратились к Эдне, как к единственному офицеру с личным опытом носителя титана. — Сквозь сознание нынешнего носителя титана — Эрена — прорываются воспоминания предыдущего, Гриши… Это постоянный поток чужой жизни. Воспоминания могут искажаться, перемешиваясь с собственными травмами обоих носителей. Они изменяют друг друга в худшую или лучшую сторону, но для мозга это невыносимо. Всё превращается в ужасные, неконтролируемые сновидения, которые вызывают физическую боль. И в этот момент… Ты не совсем осознаёшь, кем являешься. В комнате наступила тяжелая тишина. Даже Леви казался заинтересованным, а Армин бледнел от осознания ужаса, переживаемого его другом. — Такое было и с тобой? С самого начала? — Леви нахмурился. Эдна медленно кивнула, ощущая тяжелый, проникающий взгляд капрала, в котором скрывалась искренняя тревога. — Да, — кивает, — с самого первого дня. И на протяжении примерно полутора месяцев я практически не спала. Это постоянный Ад. Но есть разница. Я не кричала так, как Эрен. Мое подсознание справлялось лучше… Леви рад, ибо Эдна ощущалась как грелка. Желание тепла заставляло его немного прижиматься к ней, ища комфорта. ​Однако для лейтенанта эти случайные прикосновения были шокирующими. Кожа Аккермана ощущалась как лёд, и у Эдны шли мурашки, прерывая её сосредоточенность. Несмотря на неприятные ощущения, она терпела, понимая, что капитан не согреется иначе. — Я старше Эрена вдвое. Огромная разница… Моя психика куда крепче и сильнее, чем у подростка. Взрослый мозг может лучше фильтровать и отделять чужие воспоминания от собственных. А Эрен… его мозг еще слишком мягкий для такого удара. Леви вздохнул под одеялом, кидая взгляд на кадетов, которые слушали это объяснение с ужасом. — Когда это прекратится? Когда он снова сможет спать нормально? — Саша зевнула. — У всех по-разному. Но если судить по моему опыту… это не прекратится. Даже сейчас, спустя четыре месяца после того, как я получила силу, мне тоже иногда снятся такие сны. Было время, когда все было спокойно, но потом начиналось заново. Я предполагаю, что на протяжении всех тринадцати лет, воспоминания предыдущего будут периодически пробиваться в таком виде. Не все, конечно, но самые травмирующие. — Как мы можем помочь ему? Что нужно делать? — Когда начинаются крики и попытки вырваться из сна, нужно его будить, приводить в чувства, не давая уйти в память. А потом — отпаивать травами, чтобы он смог заснуть без погружения. Например, — посмотрела на мужа, — Эрвин буквально дежурил рядом со мной каждую ночь. Тяжелая тишина после её слов наполнила комнату. Не задача для солдата, а обязанность, требующая жертвенности и беспрецедентной близости. Аккерман, разозленный не только тяжестью её страданий, но и тем, что узнал об этом только сейчас, резко ущипнул Смит за бедро. ​Эдна вздрогнула, но не издала ни звука, мгновенно поняв причину агрессии. — Я буду испытывать то же самое? — Эрвин, честно? Ты, вероятно, перенесешь это даже легче, чем я. Ты старше меня, твоя психика закалена годами принятия решений. Ты умеешь отделять эмоции… Но мы не можем исключать того, что всё может обернуться иначе. Пока товарищи обсуждали риски, завернутый в одеяло Леви, наконец согревшись, внезапно вырубился. Аккерман бессовестно лежал на плече Эдны, сладко посапывая. — Дрыхнет? — Ханджи пригляделась. — Леви заслужил минуту покоя, — Эрвин усмехнулся, — ребята, давайте перейдем на шёпот? — Есть! — шёпотом. — На сегодня закончим. Эрен находится под действием снотворного, так что, должен выспаться. Кадеты, возвращайтесь в кровати. Офицеры, в корпус. Всем доброй ночи. — Доброй ночи, командующий. Эдна осторожно попыталась высвободиться из-под тяжести спящего Леви, чтобы его не разбудить, но тот вцепился ей в плечо, как кот. Эрвин поднял капрала вместе с одеялом, в которое тот был обернут, и закинул его себе на плечо. Сильнейший воин человечества, сладко посапывал, как ребенок, по иронии судьбы, уносимый своим командором. — Пошли ко мне. Вместе будет теплее. — И для большего тепла ещё и пукнуть можно… — Эдна… Ханджи тихонько хихикнула, и девушки ушли в комнату Зоэ, чтобы попытаться выкроить хоть немного отдыха до утреннего подъема. После всего, что Эрвин услышал, понимал, что спать больше не захочет. Наступила половина восьмого вечера. Эдна вошла в комнату Леви, который спал так глубоко, как не спал годами. Помня, как в прошлый раз, он спросонья ударил ее в нос из-за неожиданности, Эдна села на край кровати с особой осторожностью. Аккуратно погладила по темным, мягким волосам — самый надежный способ пробуждения, требующий нежности, которой капрал так неосознанно требовал. — Леви… Пора просыпаться. Он сначала забурчал, как недовольный медведь, только глубже зарываясь в одеяло. — Кыш! — Нет, Леви. Ты спал целый день. Уже половина восьмого. Вечера. При слове «вечера» бурчание резко прекратилось. Аккерман мгновенно открыл глаза и посмотрел на нее с полным недоверием. — Врёшь. Эдна просто поднесла к его лицу свои наручные часы. — Нихуя себе… — Прежде чем ты начнешь рвать и метать: я нагрела тебе воды, чистые вещи ждут на сундуке. Если захочешь есть, то в столовой еще осталась еда. Мы вернулись полтора часа назад. — А ты куда? — Иду в канцелярию работу работать. Холод вечерней канцелярии проникал сквозь ткань офицерской рубашки. В воздухе стоял едкий, но привычный для этого помещения запах чернил и пропитанной временем бумаги. На большом столе, освещенном слабым светом лампы, лежала новая, устрашающая стопка бланков. Её задача после каждого выхода за Стены была одинаково тяжела: составление извещений о смерти для семей погибших разведчиков. Эдна помнила лица большинства тех, чьи имена выводила на бумаге. Бумаг слишком много. Лейтенант знала, что многие еще числились пропавшими, и составление скорбных вестей продлится. Дверь открылась. В одной руке Аккерман нёс тарелку с овощным рагу, а в другой — ломоть хлеба. Смит оторвала взгляд от бланка, тяжело протёрла глаза, и посмотрела на капитана. — Мне одному скучно. — Приятного аппетита. — Ну и как там Йегер? Что с ним было после нашего ухода? — Снотворное подействовало хорошо. Днем Эрен был довольно бодрым. Сейчас с ним Ханджи. — Понял… Ты сегодня без охраны. Где Эрвин? — Эрвин уехал сегодня днём в Столицу. Вместе с Закклаем, Доком и Хисторией. Они готовят всё к церемонии награждения, которая состоится через две недели. — Опять в дорогу… — Отдохнём на том свете. Кстати… У меня для тебя есть подарок. Эдна достала из ящика небольшую коробочку. Осторожно открыла крышку, откуда сразу повеяло мягким, теплым аромат. — Сушёная лаванда, небольшой мешочек сахара и лепестки сушёной розы. Любые добавки к чаю тебе очень нравятся, знаю, — протянула. Подарок стал для Леви настолько внезапной и приятной неожиданностью, что его обычная защитная реакция отключилась. — С ума сошла? В честь чего? — Просто так. Я сегодня на рынок ходила, — улыбается, — и вот решила тебе что-то купить. Он даже не нашел слов, чтобы ответить. — Проклятье… Я жениться на тебе готов. Жду через двадцать минут в комнате. — Первую брачную ночь репетировать будем? — смеётся. — Чай пить, дура. Заканчивай своё вот это всё. Комната капитана была образцом порядка и аскетизма, но сейчас здесь царил определенный уют. На маленьком круглом столике стоял чайник, от которого валил горячий пар, заполняя пространство ароматом свежезаваренного чая с розой и лавандой. — Тебе с сахаром? — Без. Два разведчика уселись в кресла, стоявшие возле стола. Леви налил Смит свежий чай, в кружке плавали лепестки розы. Капитан сделал первый глоток и обвел взглядом кружку Эдны, как бы удостоверяясь, что она тоже начала пить. — Холодает. Вонь на улице замерзает. Зима близко… — Передохнем хоть. Титанов мало будет, ибо солнце раньше заходит… А гильотина добьёт самых стойких. — А потом и нас. — Леви, — усмехнулась. — А чего Эрвин решил в Столицу рвануть? День рождения через четыре дня. — Контролирует… — Такова участь генеральской жены… Ждать, терпеть, прощать. Не надоело? — Надоело, — кивнула, — и давно. — Терпение закончилось, — поставил кружку. Леви резко подался вперед через круглый столик, нарушая привычное расстояние между ними. Не просьба, а чистое требование, продиктованное истощенным терпением. Не дал ей шанса ни на мысль, ни на возражение. Его губы накрыли губы Эдны с напором и глубокой жадностью. Жест захвата, накопленная вспышка чувств человека, который всю жизнь ставил долг выше себя. Леви держал жестко, чтобы она не смогла отстраниться. Смит попыталась вырваться, но пальцы капитана на затылке зарылись в волосы, заставляя её полностью принадлежать моменту. — Просто целуй меня. Целуй и люби, — прошептал. Внутри Эдны раздался глухой треск: это разрушилась клятва, данная себе после предыдущего разрыва их связи. Вопреки. Она признала себя слабой перед человеком, который видел её цепь, и сам сидел в ошейнике. Не просто ответила на поцелуй — напала на него с отчаянием того, кто нашел единственную дверь из горящего здания. Эдна обхватила шею Леви, подтягивая к себе через столик, игнорируя собственное неудобство. Разведчик резко оторвался от губ лейтенанта, поднялся, мгновенно перехватил Эдну под спину и бедра, и поднял с кресла. — События торопишь. — Я не буду тебя трогать, пока ты сама этого не захочешь, — уложил на постель. Не отводя от неё взгляда, рванул застежки и стянул жакет, а следом и тонкую футболку одним движением. Свет от лампады упал на его оголенную спину, подчеркивая сухой, напряженный рельеф мышц, созданный годами боя. Не красота, а оружие, выставленное напоказ. Сбросив одежду на стул, Аккерман навис над девушкой, серые глаза горели в полумраке, выражая то, что он не мог сказать словами. Капитан целовал с невероятно глубоким голодом, используя язык как инструмент познания, вытягивая из нее все невысказанные признания. Эдна отвечала взаимностью, задыхаясь от нехватки кислорода. Она ощущала рельеф жесткого торса сквозь хлопок рубашки, и это чувство было настолько реальным, настолько заземляющим, что выбило из неё все мысли о супруге. Он исследовал её спину, оставляя за собой ощущение горячей иглы, особенно там, где ремни от УПМ жестко врезались в кожу. Медленно переместил внимание на шею, обжигая нежную кожу поцелуями, и затем — едва заметными укусами. Намеренная, мучительная ласка, направленная на самые чувствительные точки. Пальцы не потянулись к пуговицам рубашки Эдны. Вместо этого, капитан начал ласкать её тело прямо через ткань военной формы. Леви скользил ладонями вдоль ключиц, переходя к плечам, а затем опускаясь ниже, к груди, сметая кажущийся порядок. Он делал это медленно, целенаправленно, усиливая трение ткани о чувствительную кожу. Садистское терзание, способное довести Смит до предела. Аккерман хотел, чтобы она сама умоляла освободить себя от этих оков. — Хочешь? — Хочу. Дыхание лейтенанта сбилось, превратившись в рваные стоны, и она выгнулась под ним, полностью отдаваясь этому мучительному ожиданию. ​И всё же, пока огонь пылал, внешний мир оставался неподвижен. Удивительно, но этот взрыв страсти не превратился для них в обещание. Никто не связывал себя будущим. Всего лишь признание текущего положения душ, но не новый этап жизни. Оба слишком верны и преданы Эрвину, чтобы когда-либо заявить о своих чувствах вслух или оформить их во что-то постоянное. Преданы и предали. — Если ты только подумаешь о том, чтобы через пару недель прийти ко мне и сказать, что ты так не можешь, как это было раньше, — медленно провел кончиком пальца по её затылку, — то перережу тебе затылок. Я не шучу. Капитан нахмурился, взгляд упал на её правую руку, где на безымянном пальце блестело обручальное кольцо. Он медленно, но решительно снял кольцо с пальца Эдны, и положил на прикроватную тумбочку. — Я не хочу думать про Эрвина. Хотя бы сейчас… Леви очень-очень любил целоваться. Он предпочитал поцелуи любому физическому разрешению, находя в долгом, безмолвном слиянии губ большую искренность и контроль, чем в коротком оргазме. А Эдну он любил с особым удовольствием. Они провели часы напролёт, обмениваясь тягучими, глубокими поцелуями, находясь на грани дозволенного, но не нарушая её. Около середины ночи напряжение ненадолго сменилось облегчением. Разведчики вдруг рассмеялись — из-за того, что Эдна случайно уткнулась холодным носом в его гладко выбритый подбородок, и Леви аж вздрогнул. — Чего так дёргаешься? — Замерзла и молчишь, — цокнул, поднимаясь с кровати. — Не хотела портить момент. — Не хотела портить момент, — передразнил, доставая одеяло из шкафа, — потом сопли до колен висят. Потом долго шептались о мелочах, посплетничали, что-то повспоминали. Ни слова о службе. Ближе к рассвету, когда темнота в окне начала сгущаться перед последним вздохом ночи, Леви почувствовал её усталость. Тихо, без слов, он сначала стянул свои сапоги, затем аккуратно расстегнул ремень на сапогах Эдны и поставил их рядом. Аккерман сгрёб её в охапку под одеяло, прижав к своей груди, чтобы выкрасть хотя бы пару часов сна. — Леви? — М-м? — Почему всё начинается с чая? В прошлый раз ты чай принёс, и вот сегодня тоже. — Больше не получишь. Впервые за несколько месяцев тело перестало напрягаться. В этих четырех часах совместного сна, в крепком объятии, несмотря на всю совершённую ими измену, она почувствовала себя живой. Эдна проснулась раньше. В полумраке комнаты, наполненной ранней серостью и теплом их тел, она с какой-то наивной, почти детской улыбкой рассматривала лицо Аккермана. Взгляд скользил по его безупречной линии челюсти, задерживался на густых бровях, но тонких бровях, а потом — на неожиданно длинных, черных ресничках, отбрасывающих тень на кожу. Изучала. Спустя долгое время Аккерман, не открывая глаз, нарушил тишину. — Чего пялишься? Смит слегка вздрогнула от того, что он бодрствовал, но не стала придумывать отговорки. — Нравишься ты мне. Очень. Вот и пялюсь, — положила ладонь на щеку, — нельзя? — Можно. Леви ничего не ответил словами. Вместо этого аккуратно коснулся запястья губами, оставляя на тонкой коже короткий, горячий поцелуй — безмолвный и самый истинный из всех возможных ответов. — Спи, пожалуйста.