Исповедь

Оркестр заиграл знакомые аккорды, сменив помпезную мелодию на легкий, закручивающийся вальс. Леви, который всю ночь принципиально пил только чай, вдруг резко повернулся к столику, быстро опрокинул один бокал шампанского, затем сразу второй. Затем быстро шагнул к Смитам, буквально уводя Эдну из-под самого носа командора. Он схватил её за руку и резко притянул к себе. — Кто первый, того и тапки, — подмигнул, — не зевай. Смит застыл на месте, недоуменно глядя на спины Леви и Эдны. Они кружились в вальсе, нарушая все писаные и неписаные правила этикета. Он взбешен наглостью Аккермана и тем, что не смог предвидеть этот шаг. — Полковник Смит, — протянула руку, — коротышкам лучше держаться вместе. Эрвин расплылся в улыбке от всего эмоционального диапазона этой сцены. — С удовольствием, подполковник Зоэ. Танцевать с вами — одно удовольствие. Аккерман вел Эдну в вальсе жестко и технично. Хватка на талии жены командора была крепкой, но соблюдала все офицерские рамки. Однако чувственное напряжение между двумя офицерами слишком очевидно для проницательного наблюдателя. — Закклай предложил Эрвину перезимовать в Столице, чтобы быть ближе к Королевской семье. Эрвин согласился. Вальс продолжался, но Леви казалось, что музыка оборвалась. — Устрой сцену, которую он не сможет игнорировать. И ни под каким предлогом не езжай в эту чертову Столицу. Останься там, где ты должна быть. Со мной. Музыка достигла смены ритма, и согласно правилам вальса, партнеры должны разойтись. Эдна резко повернулась и тут же оказалась в руках Кирштейна. — Ты что, пьян? — Выпил-то чуть-чуть, — улыбается, — простите, лейтенант. — Помнишь совет Аккермана? Не нажритесь. — Помню… После пьяного Жана, её руку принял Армин Арлерт. Эдна невольно удивилась тому, насколько хорошо Армин танцевал. Она ожидала неуклюжести от молодого стратега, но движения были точными, легкими и прекрасно следовали ритму, почти как у Леви, но мягче. Армин Арлерт сильно смущался, бледные щеки порозовели, но он сохранял достойную осанку. — Лейтенант Смит… вы потрясающе выглядите. Это платье… оно вам очень идет. Ой, — опомнился, — капитан Смит… Простите. Сммт тронута его искренностью. Её улыбка впервые за весь вечер стала настоящей. — Спасибо, Армин. А ты — само очарование. И, пожалуйста, называй меня лейтенантом, хорошо? Так всем, в том числе и мне, куда привычнее. Музыкальный цикл вальса завершился очередной сменой партнеров. Пары распределились самым опасным образом. Эдна оказалась в объятиях Найла, а Эрвин, тем временем, был вынужден танцевать с Мари. Казалось, зал вот-вот загорится. Лейтенант идеально следовала за командующим, демонстрируя невероятное чувство ритма и доверия. Бывшие возлюбленные давились ядом ревности, наблюдая за своими супругами. — Леви… — Вижу… Скандалу быть. — Я ставлю на то, что они как обычно пошипят друг на друга за закрытыми дверями. Аккерман смотрел на Эрвина, читая постепенное накопление гнева. — Я ставлю на то, что они будут орать, как сумасшедшие. На что спорим? — На пинок под зад. — Готовь жопу. Бал подошел к концу. Не успели супруги зайти в спальню и даже закрыть за собой дверь, как начался громкий скандал. Сдержанность, которую демонстрировали весь вечер, взорвалась резким, неистовым ором. Крики были настолько громкими, что любой слуга, дежуривший в этом крыле, мог слышать этот шторм. — Эдна! Что, черт возьми, это было?! Ты сознательно уничтожила мой авторитет! — Я уничтожила твой авторитет?! Ты смеешь говорить о чьем-то авторитете, Эрвин?! Ты сам поставил себя в такое положение! Смит жестом указала на свое лицо и фигуру — прекрасное, но так напоминающее Мари. — Ты выбираешь себе жену, которая точь-в-точь похожа на ту, кого ты не смог удержать! Ожидал послушания от меня, потому что думал, что я — это Мари?! Ты женился на мне не потому, что любил! Ты женился на мне через несколько месяцев после того, как Найл и Мари сыграли свадьбу! Какое совпадение! — Да, но не из-за мести, Эдна. Просто офицеру нужна жена, чтобы сохранять лицо в обществе. И я совместил приятное с полезным. Мы бы всё равно поженились, потому что я люблю тебя. Но свадьба Дока ускорила процесс. — Нихуя себе! Какой ты умный, блять! — Вы с Мари похожи внешне. Смит сделал паузу, позволяя этим словам впитаться, а затем нанес уничтожающий контрудар, переходя от эмоций к логике, которую он всегда предпочитал. — Но на этом ваше сходство заканчивается! Мари ушла к Найл Доку, потому что ей были нужны покой и стабильность. Ты же остаешься со мной и создаешь этот цирк, потому что тебе нужен хаос! Разве не в этом твоя истинная суть? — Цирк устраиваю не я, Эрвин. Цирк устраиваешь ты. Тебе, видимо, нравится трахать уже лет пятнадцать одно и то же лицо, но с разными именами. Обвинение ударило очень больно, но оно вызвало у Эрвина неожиданную реакцию — он засмеялся. — Давай поговорим про Аккермана. Он же тоже причина этого цирка, не так ли? — Ты и Леви — хотя бы не похожи. Вы разные. Громкий скандал, начавшийся за стеной, оказался гораздо лучшим развлечением, чем любой бал. Ханджи и Леви затихли не просто подслушивали. Аккерман забрался на кровать и взял на себя роль «дирижера». Он активно жестикулировал руками, указывая Ханджи, чей голос сейчас доминирует в «опере» за стеной. Зоэ отвечала жестами, изображая драму в тактическом безмолвии. Она отыгрывала «концерт» в тактику слов Эрвина и Эдны, превращая мучительный семейный конфликт в своеобразный спектакль. Когда громкий голос Эрвина упомянул Аккермана в качестве причины скандала, всякая ирония и развлечение мгновенно исчезли. — Смешать приятное с полезным? Аккерман, хотя бы, не вносит меня в статью «расход» своего стратегического бюджета! А ты считаешь меня своим имуществом. Всё это время, все годы их брака, она была не любимой женщиной, а всего лишь «статусным активом», необходимой фигурой на шахматной доске Эрвина. Это осознание больнее любой измены. На глазах Эдны появились слезы — слезы глубокого разочарования и горькой обиды на себя саму. — Дура… — Ты права. Я действительно напортачил… Я люблю тебя. Люблю очень сильно. Я испытываю к тебе физическое влечение, и знаю, что ты испытываешь то же самое… Моя страсть к тебе — настоящая, но моя любовь не имеет отношения к браку. Эрвин шагнул к ней, его голубые глаза лишены привычной защитной оболочки стратега. Он признался в самом тяжком преступлении против личной жизни. — Я слишком увлечен своими целями, своим видением, своими планами по спасению человечества… Семья меня не интересует, Эдна… Ты права: наш брак был частью моей стратегии, чтобы усилить своё положение. Но то, что я выбрал тебя, не было ложью. Просто я не способен быть тем мужем, который тебе нужен. Её ярость утихла, сменившись холодным, аналитическим любопытством. Эта честность, пусть и запоздалая, стала единственным, что Эрвин мог ей дать. — Как давно ты это понял? — В этом году, Эдна. Тогда, когда мы все узнали, что Эрен Йегер — титан… До того самого момента был уверен, что я — хороший муж. Что успеваю всё сразу: быть командором, мужчиной, мужем. — Так ведь и было. — Но когда реальность изменилась так резко, я увидел всю свою жизнь как на ладони. Эдна не знала, что сказать. — Я принес тебе слишком много боли. Мне никогда не замолить грехи перед тобой… И желаю тебе только счастья. Рассмеялась. Смех адресован не Эрвину, а судьбе. — Прости, но на какое счастье ты намекаешь? На счастье, которое мне отведено в соответствии с проклятием Имир? На тринадцать лет?.. Спасибо. — Я давно принял твой выбор. У нас с Леви даже был разговор об этом. Так что сам факт ваших отношений никак не повлияет. Аккерман — действительно хороший человек. И как мужчина тоже. Он надёжный, честный в своих намерениях и на него можно положиться… Мне кажется, у вас с ним будут хорошие отношения. — Это благословение? — нахмурилась. — Возможно, — пожимает плечами, — единственное, о чём попрошу, именно как командующий — не афишируйте свой роман, хорошо? Не только ради моей репутации, но и ради репутации Разведкорпуса. Продолжай оставаться на публике женой офицера… В её сознании смешались два разных портрета: один — Эрвин, с которым она встречалась в юности, до жути романтичный, ласковый и страстный, и второй — Эрвин, стоящий перед ней сейчас, признающий свою любовь как факт, но сводящий всю жизнь к стратегии. — Я не понимаю… Как? Как ты превратился в это? Как за столько лет мой Эрвин — человек, который писал стихи и приносил цветы из-за Стен — превратился в эту бездушную железяку? Она искала в его глазах ответ, пытаясь понять, в какой именно момент долг пожрал человечность. Эрвин подошел к Эдне, и обнял её, прижимая женщину к груди — единственному месту, где она всегда чувствовала себя защищенной. Смит не сопротивлялась. Наоборот, ослабла, тело опустилось в объятиях. Годы боли, скрытых обид и разочарования хлынули наружу безудержным, истерическим потоком. Она зарыдала, уткнувшись лицом в тело. Он чувствовал рыдания всем телом, и это физическое ощущение боли жены сломало последний барьер. Сдерживая собственный всхлип, Смит заплакал. Слёзы были тихими, горячими, они скользили по лицу — слёзы потери и самоосуждения. Он признал своё поражение не на поле боя, а в её сердце. — Прости меня, Эдна. Его глаза были красными от слёз, но теперь во взгляде играло что-то новое — искорка надежды. Он вытер слёзы со щёк Эдны большими, дрожащими пальцами. — По-прежнему ли мы — Дьявол и Дьяволица? Командор признал свой грех, но сразу же вернулся к единственному, что их действительно объединяло — к спасению человечества. Она слабо улыбнулась — улыбкой, полной скорби по потерянной личной жизни, но и непреклонной решимости продолжить бой. — Да, Эрвин. По-прежнему. Все, кто за Стенами — враги. Она сделала несколько шагов по комнате к комоду, рядом с которым стояла бутылка коньяка, взяла её за горлышко — тяжелое стекло ощущалось в руке как оружие, а после небрежно накинула на плечи плащ Разведкорпуса. — Иди ты, Эрвин, в жопу, — показала средний палец, — и с кайфом. — Всё, что попросишь, душа моя. — Ой, блять, — открывает дверь. Эрвин медленно опустил голову, наконец позволив себе ощутить всю пустоту, которую создал его стратегический гений. Стыд и муки совести обрели своего хозяина. В комнате за стеной царила гробовая тишина после финального аккорда скандала. Ханджи и Леви были, мягко говоря, в шоке. Майор медленно поднялась с пола, поправив съехавшие очки. — Ну… я полагаю, это победа? Аккерман, поздравляю. Леви Аккерман проигнорировал её, а после резко выскочил из комнаты, игнорируя все приличия. — Может она одна побыть хочет?! — шёпотом. — Перехочет. Подлетел к Эдне, одной рукой молниеносно выхватил бутылку коньяка, а другой — перекинул женщину через свое плечо. Лейтенант вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие и достоинство. Не обращая внимания на слабые протесты, Аккерман понес её в свою комнату по коридору, как самый ценный захваченный трофей, который он теперь считал своим.

Несколько дней спустя

Трост

Эдна не знала, как реагировать на произошедшее, и перешла к простым, болезненным действиям. Первым делом переехала, оставив большую, теперь холодную комнату Смита. Заняла комнату поближе к жилищу Зоэ, ибо то крыло куда теплее. Каждая смятая рубашка, каждая запонка, лежащая рядом с вещами Эрвина, становилась артефактом их прошлой, ложной жизни. Слезы смачивали её форму, падали на свернутые вещи. Она лила слёзы по потерянной надежде на нормальную жизнь, которой у них никогда не было и не будет. Эдна провела несколько часов, превращая запыленное пространство в свой личный уголок. Надраила полы, отмыла окно и протерла каменные стены. Комната оказалась уютной и совершенно не напоминала официальное пространство, которое делила с мужем. Затем девушка занялась обустройством. Со склада была притащена простая деревянная кровать. Эдна застелила её свежим, чистым бельем, чей запах наконец принес ощущение чистоты и нового начала. На подоконник аккуратно поставлены несколько горшков с комнатными цветами, на окна лейтенант повесила простые, светлые шторы, которые смягчали резкий свет Троста. Смит разложила свои немногочисленные книги и рабочие записи на столе. Закончив, остановилась у порога, оценивая результат. Комната была идеальной. И именно эта идеальная пустота невыносима. Рядом нет высокой, сильной фигуры Смита. Отсутствие Эрвина, которое раньше она считала благом, теперь давило с ужасающей силой. Он был рядом с ней на протяжении последних десяти лет — шесть лет брака, четыре года до него — и его присутствие, пусть и часто давящее и циничное, стало привычкой. Впервые ощутила себя потерянной, несмотря на всю свободу. Стук был тихим, несмелым, совершенно не соответствующим стилю командора. Эрвин не вошел полностью, а лишь заглянул в комнату, ожидая разрешения или отказа. Лейтенант просто смотрела на мужчину, который десять лет был её судьбой. — Получилось хорошо, Эдна. Мне нравится. Здесь уютно. Его усталый вид и редкая, искренняя улыбка, вызванная уютным видом её новой комнаты, разрядили напряжение. Эдна слегка отвела взгляд и позволила себе слабую, грустную ухмылку. Согласие с тем, что их личная война осталась в прошлом. — Спасибо, Эрвин… Да, я старалась. — Я зашел спросить: ты не помнишь, где списки на снабжение? Слегка улыбнулась, чувствуя странное удовлетворение от того, что муж по-прежнему полагается на её память. — Они в канцелярии. В верхнем ящике моего письменного стола. — Спасибо. Лейтенант осталась одна, а руки опустились. Такая реакция — быстрый разговор и мгновенный уход — была самым четким подтверждением их разрыва. — Эрвин… Умеешь же ты без ножа резать. Эдна закончила наводить порядок в шкафу, и решила переодеться. Вдруг дверь комнаты резко открылась — без малейшего стука. — Как холодно-то, блять… Леви быстро скинул армейские сапоги — они с глухим стуком упали на пол, и не говоря ни слова, капитан бросился к кровати, и с головой забрался под одеяло, свернувшись калачиком, как ребенок, ищущий убежища. — Привет? — в шоке. Аккерман протянул руку, схватил лейтенанта за шлевку на штанах и притянул к кровати. Смит ахнула, теряя равновесие, и упала на край кровати. Не давая ей времени на протест, мужчина нагло забрался с головой под её кофту, зарываясь холодным носом между упругих грудей. — Волосы же мокрые… По спине пробежали мурашки, а соски непроизвольно затвердели от резкой смены температуры и нахлынувшего возбуждения. — Леви! Что ты… Леви слегка укусил её за грудь, вызывая острый, внезапный вздох и прилив жара к лицу девушки. — Цыц. Запустив руку, капитан Леви легко сжал сосок, утверждая своё право на тепло и молниеносное подчинение. Рука продолжала неспешно ласкать и сжимать грудь Эдны — жест абсолютного собственника. Холод и дрожь постепенно отпустили. Он вдыхал аромат её кожи, смешанный с запахом дегтярного мыла, ощущая глубокое эмоциональное и физическое удовлетворение. Эдна чувствовала тяжесть влажного тела, контраст между холодной кожей на груди и его горячим дыханием. Ощущение пальцев, собственнически сжимающих её грудь, вызывало пульсацию, которая быстро переросла в жгучий жар. — Я звереть начинаю. Аккерман слушал быстрое биение сердца лейтенанта. — Знаю. Мужчина резко вынырнул из-под одеяла, позволяя Эдне наконец вздохнуть свободно, а после набросился на её губы. Поцелуй был глубоким, горячим и совершенно неотразимым. Он проникал сквозь усталость и возмущение, требуя ответа. Леви не оставлял ей выбора, использовал язык и зубы, чтобы стереть все её предыдущие сомнения и протесты. Не просто утверждение собственничества, а яростное признание того, как сильно он её хотел и как долго сдерживался. Когда наконец оторвался от горячих, припухших губ, он не отпустил девушку. Руки оставались на талии. Леви улыбнулся — едва заметно, но с блеском в глазах, полностью игнорируя весь абсурд ситуации. — Вот теперь, — вздохнул, — привет. Эдна не смогла сдержать улыбки и закатила глаза — жест, полный смеси смирения, возмущения и внутренней капитуляции. Поднялась с кровати, чтобы наконец переодеться в сухую одежду, которую выбрала еще до вторжения. Смит кинула полотенце капитану, что упало ему прямо на голову. — Вытрись. Эдна не собиралась прикрываться или скрывать своё тело, снимая кофту. Аккерман уже видел всё, что было скрыто под её одеждой. Скинула кофту, открывая взору Леви идеально прямую, сильную спину. Инстинкты Леви взвыли, но в последний момент чудом сдержался. Он сильно сжал кулак и вместо броска резко уткнулся лицом в полотенце, стараясь перебить голову запахом чистоты. Понимал, что если сделает еще один шаг, они не выберутся из кровати до конца дня, и это будет катастрофой для Разведкорпуса. Леви быстро огляделся по комнате, оценивая её новую обстановку. — Комнатка очень милая. Не плохо ты тут устроилась. Поерзал на кровати, привычно оценивая матрас и каркас. — Какая крепкая… Точно выдержит. В процессе застегивания рубашки, не прерывая движений, Эдна выбрала тактику полного отрицания. — Конечно выдержит. Я не тяжелая. Леви закончил вытирать голову, отбросил полотенце и подпер голову рукой, лежа под одеялом. Он посмотрел ей прямо в глаза — взгляд был неприкрыто хищным. — Кровать выдержит то, как я буду трахать тебя, Эдна. Вот о чем я говорю. Не стала отвечать на откровенную пошлость. Вместо этого Эдна закончила заправлять рубашку в брюки, восстанавливая внешний вид офицера. Капитан мгновенно заметил, что на её пальце нет обручального кольца. Внутренне Леви испытал краткий триумф, волну победной эйфории. Но радость была преждевременной. На чистой деревянной поверхности лежало кольцо. Эдна, не подозревая о коротком торжестве и мгновенном разочаровании Аккермана, подошла к тумбочке, взяла и надела его. Она могла не носить кольцо, но хранила как память и последнюю, тонкую ниточку, ведущую её к сердцу Смита. Несмотря на весь цинизм, разрыв и ложь, Эдна по-прежнему любила Эрвина. Командор носил своё кольцо по той же причине. Никого роднее и ближе друг друга у них не нет — и кольцо стало символом этой связи. — На выход, — открыла дверь, — время обеда.