Исповедь

Прошло полтора месяца

Митра

Снег за окном сменился на слякоть, а затем снова на снег, но внутри штаба Столичной полиции время застыло. Для Эдны, человека, привыкшего к непредсказуемости застенного мира и порывам ветра, жизнь превратилась в идеально отлаженный, бездушный механизм. Каждый день был копией предыдущего. Подъем до рассвета, сборы в мрачной тишине их раздельных спален. Каждый раз, надевая форму столичных, Эдна чувствовала, как невидимый пресс давит на её грудь, скрывая крылья под чужим мундиром. Завтрак с Эрвином был не утешением, а скорее согласованием рабочих моментов. Смит, поглощенный Короной и политикой, почти не замечал её присутствия, или, что было хуже, замечал и предпочитал не говорить об этом. И затем начиналась бесконечная часть дня: бумаги, бумаги и снова бумаги. Стопки отчетов о расходах, журналов регистрации, устаревших постановлений. Обед был кратким, едва заметным перерывом, который Смит часто проводила, не отрываясь от очередного отчета. К вечеру глаза болели от мелкого почерка и приглушенного света. Ужин с Эрвином — единственное время, когда она могла снять проклятую форму — был формальным завершением дня, а не эмоциональным. Затем — возвращение в квартиру, короткий момент личного пространства, чистка зубов, и снова отбой. Эдна засыпала с запахом старой бумаги и чернил в носу, и каждый раз ей казалось, что засыпает не в кровати, а внутри огромного, холодного документа. Её душа человека поля страдала от этого заключения. Тосковала по разведчикам, по свисту УПМ, по свободе. В Митре просто сжигала свое время, ради политического имиджа и победы Эрвина. День Сурка в душных стенах, в мундире врагов, без настоящего дела и настоящей свободы, привел её на край отчаяния. В один из таких мрачных вечеров, когда вновь перелистывала очередной скучный реестр, в голове мелькнула темная мысль — единственный способ прекратить эту бесконечную тоску. «Повеситься? Заснуть и больше не просыпаться. Не видеть этих стен, не нюхать эту бумагу. Хотя… хребет же срастётся. Чтобы убить себя, нужно либо голову отрубать, либо сердце вырывать… Ну уж нет… Не дождутся, сволочи… Хоть заприте меня здесь до конца жизни… Всё равно вам в глотки вопьюсь» — вздохнула. Долгое время Эдна была убеждена, что её существование имеет смысл только как жертва. Жертва ради человечества, ради цели командора, ради выполнения миссии. Она видела себя последним ресурсом, который должен быть израсходован в критический момент. Эту философию привил Эрвин, который готов к смерти ради задачи. В Сигансине, на крыше, когда Леви задал вопрос, зачем же та живет, в сознании Эдны произошел перелом. Внезапно поняла — она была рождена, чтобы жить, а не умереть. Смерть стала бессмысленным итогом, лишенным всякого влияния на будущее, в то время как жизнь — это продолжение борьбы. Серые будни иногда разбавлялись социальными обязательствами. Этими редкими «праздниками» стали ужины с семьями высших офицеров Столичной полиции. На таких приёмах Эрвин был в своей стихии. Одетый в парадный мундир Разведкорпуса, использовал каждую минуту, чтобы забалтывать офицерам зубы, опьяняя их своей легендарной харизмой, целеустремленностью и грандиозными планами. Командующий умело превращал любое сомнение в восхищение, обеспечивая себе поддержку в штабах. Эдна же оказывалась в плену у офицерских жен. Эти жены, пресыщенные роскошью и скукой Столицы, считали своим долгом поучать «неопытную жену командора» основам правильной жизни. Лейтенант соглашаласб, кивала и озаряла пространство улыбкой, под которой скрывалась усталость и презрение. Супруга Ройса, женщина с тремя подбородками и непререкаемым мнением, назидательно поучала её. — Вы должны понять, дорогая Эдна, что наша самая важная функция — это создание тыла. Мужчина приходит с войны или со службы и должен видеть порядок, улыбку, а главное — здоровых детей! Вот истинный долг. И непрестанное восхваление его героизма! Тем более, когда рядом такой жеребец, — оглядела Эрвина, — грех от такого не рожать. «Угу… Вы на таком коне ещё попытайтесь удержаться. Как даст копытом в рыло. Предпочитаю пони… Если подумать, то пони даже сильнее бьёт… Будет она мне тут про героизм рассказывать…» — кивнула и снова улыбнулась. Смит посмотрела на свою руку, в которой заключалась сила титана, способная за секунду сровнять это помещение с землей. «Я должна рожать детей от Эрвина, чтобы поддерживать имидж. Но тело и душа — не для этого. Мы боремся за свободу, за жизнь, а не за пелёнки. Эта женщина никогда не поймет, что истинная служба — это не прислужничество, а жертва. Кто-то жертвует жизнью, кто-то временем, здоровьем, мечтой. Если сравнить полицейского с разведчиком, можно оскорбить разведчика. Столичные прячутся за Стенами, вытирают пыль и кричат о том, какие они герои! И их жены совершенно не понимают, что такое быть женой офицера… Идиотки…» Командор не спускал глаз со своей супруги, пока та была окружена этими столичными львицами. Он видел её застывшую улыбку, и то, что не заметил никто другой — почти физическое отвращение, скрытое в темнеющих от ненависти глазах. Эдна поймала его взгляд, и быстро шепнула дежурную фразу, которая отлетала от зубов так же легко и безэмоционально, как любой уставной ответ: — Всё в порядке, Эрвин. Не поверил. — Извините, дамы. Позвольте украсть мою дорогую супругу. — Ох, Эрвин… Он позволил себе легкую, собственническую улыбку, взял девушку за локоть и увел из круга — в тихий угол зала. — Выдыхай, — притянул ближе к себе. Она прижалась к мундиру, от которого исходил аромат бумаги, смеси чужих парфюмов и безопасности. — Я так устала, Эрвин. Хочу домой… Эрвин аккуратно поцеловал её в макушку — жест настоящей поддержки и любви. — Знаю. Знаю, малыш. Надо потерпеть еще чуть-чуть, — вздохнул, — все ради Разведкорпуса и ради будущего Парадиза. Смит притянул взгляд Эдны к себе, напомнив о глубинной цели их нахождения в этом фальшивом мире.

Трост

Покинутый своими двумя главными раздражителями и соратниками — Эрвином и Эдной — Леви оказался в изоляции, где даже его священное стремление к чистоте потеряло смысл. Капрал уже закончил все. Отчеты сведены к абсолютному порядку, показушно идеальные, но его рука лежала на столе, и вновь брать ручку, чтобы углубиться в бесконечную бюрократию, казалось бессмысленным и пустым. Ворчать тоже стало неинтересно. Во время обхода казарм застал одного из юнцов, пытавшегося спрятать грязные сапоги под кровать, но вместо взрыва праведного гнева и немедленного наказания Леви лишь указал на них пальцем. — Убери. Даже раздача подзатыльников не доставила ему того удовлетворения, как раньше. Истощен от отсутствия настоящего конфликта. Ханджи Зоэ, обычно надежный источник хаоса и раздражения, тоже перестала бесить. Её сумасшедшие планы и теории стали для него просто фоновым шумом. — Ты что же, — удивленно посмотрела, — даже возмущаться не начнёшь? — Не хочу. Холодно. Не физически, а внутри. Грустно. Опустошенно. Он был как меч, запертый в ножнах, когда вся суть существования — в бою. Но без Эдны вообще тоска смертная. Исчезла язвительность, острая забота, то притяжение, которое держало в эмоциональном напряжении, как натянутая тетива. По Смиту тоже скучал, ибо поспорить не с кем. — Вот бы штуку такую придумали, — начал размышлять, — чтобы ты написал письмо, а оно через секунду было у тебя уже. — Ой, Леви, это что-то из ряда фантастики… И как бы её назвали? — Письмолёт? Когда тишина становилась невыносимой, и Леви уже не мог контролировать ноющую пустоту внутри, он приходил в комнату Эдны — жестоко холодную и пустую. Вещи на тех же местах, но её запах — смесь дёгтя и чего-то уникально едкого — едва ощущался. Мужчина молча ложился на кровать поверх одеяла, скрестив руки на груди, и смотрел в потолок. Только здесь, в её опустевшем убежище, мог почувствовать остатки спокойствия. Он ждал. Ждал, когда эта «тоска смертная» отпустит. Уже утром, шел по складу, стряхивая снег с накидки, и привычно ворчал себе под нос, осуждая неровно поставленную коробку. — Дерьмо. Даже лопату, блять, поставить некуда в этом свинарнике! — Если тебе настолько скучно, то можешь свернуть кровь мне. — Хоть какая-то весть есть из Столицы? — Пока нет, Леви. Ничего. Ждем. Вечером капрал все же оказался в кабинете, будучи полностью поглощённый скучной работой, которую он выбрал для самоистязания. Тонкий, быстрый и знакомый звук тросов, резко взлетающих вверх, прорезал тишину ночи. Леви вытащил клинок быстрее, чем сработало осознание. Он подкрался к окнам и резким движением сорвал штору. — Какого хуя? На узком карнизе под окном сидела Эдна. Смит выглядела как призрак из прошлой, свободной жизни, которую он так отчаянно жаждал. — Открывай! Рама распахнулась, и Леви помог лейтенанту забраться внутрь. Первым делом быстро и аккуратно стряхнул с нее снег, а после оглядел, боясь найти раны. — Что случилось? Ты сбежала? Где Эрвин? Эдна не ответила, а сделала шаг к нему и крепко обняла Аккермана, уткнувшись лицом шею. — Я соскучилась по тебе. Очень. Леви остался абсолютно неподвижным, перерабатывая эту нежность. А затем и собственное опустошение прорвалось наружу. — Дура… Напугала больше. Не верил в реальность происходящего, но ощущение её тепла и знакомого запаха было настоящим. — И всё? — Да. — Садись, — поставил свое кресло поближе к небольшому камину. — Спасибо. Эдна сняла с себя плащ. Но то, что скрывалось под плащом, заставило разведчика на мгновение потерять дар речи. Под формой Разведкорпуса прятался толстый зимний бушлат с эмблемой Столичной полиции. — Это что за дрянь? — Приказ Закклая. Чтобы не «выбиваться из общей картины». Столичные же нежные, от вида разведчика трясти начинает. — Изощрённо. А что, накидку не выдали? — Выдали, но если бы заметили полицейского на базе разведчиков, то вопросов было бы больше… Аккерман положил плащ и бушлат на стул подальше от камина. — Сиди и грейся. Я скоро вернусь. — Ты куда? — На кухню. На кухне, к счастью, еще остался овощной суп, а вода для чая была горячей. — Неужели ты наконец решил устроить себе нормальный ужин? — Зоэ. — За мной. Возле двери своего кабинета Леви остановился и повернулся к ней. — Ханджи, я запрещаю тебе орать. Если ты привлечешь внимание, я лично вымою тобой весь Трост. Поняла? Зоэ была настолько заинтригована и напугана его тоном, что лишь молча кивнула, крепко сжав губы и приготовившись к чему-то невероятному. — Заходим. Зная, что майор не сдержится, поставил поднос на стол, схватил Ханджи за затылок, а другой рукой — закрыл ей рот ладонью. Она захлебнулась на середине слова, но глаза сквозь очки смотрели на Эдну с восторгом, словно на новый вид титана. Аккерман пригнул её голову, держа в жестком захвате и прижимая к груди, чтобы она не выдала их нахождение. — Я же тебе, блять, сказал, — зашипел. — Отпусти её, пожалуйста. Эдна встала с кресла и быстро, но тепло обняла свою безумную подругу. — Я тоже рада тебя видеть, Ханджи, — улыбается. — Эрвин знает? Что произошло? Началась революция? Смит сделала большой глоток чая и с блаженством прикрыла глаза. — Нет. Никакой революции. Я сбежала. Буквально. Я сбежала от Эрвина и этих чертовых столичных. Но прилетела сюда на часик. Утром мне нужно быть на завтраке в Митрe, чтобы Эрвин не убил меня за побег. — А почему, как бродячий кот, ты залезла через окно моего кабинета? Тебе что, трудно было воспользоваться дверью? Ты же дома, — протянул Ханджи вторую кружку. — Если бы я воспользовалась дверью, меня бы увидел дежурный. Флок слишком предан Эрвину и слишком рьяно соблюдает устав, чтобы пропустить неуставной визит жены командора, тем более — жены, которая должна быть в Митрe. Так что проще подняться по стене. Логично. — Чем вы там занимаетесь? Польза есть? — Польза… Эрвин занят дипломатией — он забалтывает чиновников, генералов и подготавливает доклад для Короны, чтобы получить финансирование и разрешение на следующую вылазку. А я… я занята бумагами. Столичные не идиоты, Леви. Они прекрасно понимают, что Разведкорпус нельзя подпускать к каким-то действительно важным документам и секретам. Мне дали на переработку тонну устаревших отчетов и рутинных реестров Столичной полиции, чтобы у меня не было времени ковыряться в настоящих делах. — А как там Эрвин? Как он переносит это… поглощение? Оно началось вообще? Эдна отодвинула миску с супом — она уже почувствовала себя лучше — и снова обратилась к Леви и Ханджи. — Как я и предполагала… Эрвин — боец. У него сейчас жар, постоянная головная боль и редкие вспышки памяти, когда он считает себя Бертольдом. Бывает, конечно, что я по несколько раз за ночь бегаю к нему в комнату — бужу, пою отварами, обтираю холодным полотенцем. Но в основном, спит спокойно. Аккерман, стоявший у камина, почувствовал мгновенное, пусть и кратковременное, облегчение, которое ударило в голову, как неожиданная доза алкоголя. «Бегает к нему в комнату» — это значило, что Эдна и Эрвин спят в разных постелях. Однако облегчение мгновенно сменилось резким уколом ревности, настолько сильным, что Леви напряг челюсть. Его воображение, хотя и скудное на цвета, ярко нарисовало картину: полусонная Эдна в небрежном пеньюаре сидит у кровати Эрвина, нежно обтирая его лоб, утешая во время приступов жара и боли. — Бедняжка… Эрвин не даёт тебе спать… — Леви, не ревнуй, — Ханджи усмехнулась, — Эрвин — её законный муж. — Спасибо, что напомнила, — закатил глаза. Почувствовал, как кровь приливает к лицу от злости. Зоэ задела самую болезненную струну в их запутанной ситуации. — Я тоже законный. — Любовник? — Да! Я законный любовник! Четырёхглазая, не лезь в мои отношения. Лейтенант расплылась в довольной улыбке. — Я очень скучала по вашим кусачкам, ребятки. Хоть вы расскажите, как дела? — Все как обычно, Эдна. Обычная зима. Тренировки в усеченном режиме, инвентаризация, подготовка к весне. Тихо. Слишком тихо. — Хистория. Как она? — Леви. — Королева в полном порядке. Хистория поддерживает Разведкорпус во всех начинаниях, и оказывает положительное влияние на Закклая и на других столичных генералов. Без её поддержки нас бы уже давно послали с финансированием. — Отлично… — Как Эрен? А ребятки? — Нихера ему не сделается, и остальным тоже. — Они просто надоели ему, — Ханджи. — У вас сухого плаща и газа не найдется? — слегка смутилась, — пожалуйста. — Конечно найдется, — Зоэ кивнула, — я… я пока схожу на склад. Поболтайте тут… — Чеши уже, — рявкнул. Аккерман внимательно осмотрел её, и взгляд стал критичным. — Ты схуднула. Лицо уставшее, серое какое-то. Вроде как нелюдь, но выглядишь, как обычный человек, который едва стоит на ногах, — подошел к креслу и оперся на его спинку, глядя Эдне прямо в глаза, — в Столице же очень хорошо кормят. Жирная пища, вина… Почему не ешь? Потеряла вес. Это плохо. — Нелюдь… А сам-то? — Я задал вопрос. Эдна отвела взгляд. — Кусок в горло не лез. Всё там слишком сладкое, слишком жирное, слишком фальшивое. Он несильно похлопал её по ляжкам — жест, который обычно был выражением удовлетворения и собственничества. — Люблю большие ляжки, нахуй сучек с тощими ногами. Ешь. Ты поняла меня? А то звука такого не будет. — Какого звука? — не поняла. — Когда сверху на мне скачешь, тогда появляется характерный звук. Не тупи, а. Капрал, хоть и невысок ростом, но представлял собой квинтэссенцию силы и эффективности. Его тело, словно выточенное из гранита, состояло из семидесяти килограммов чистых, высушенных мышц, без единого грамма лишнего жира. Он был живым оружием, созданным для жестоких схваток, а не для рыцарских ухаживаний. И все же, даже в этом воине зрели глубокие, сложные предпочтения, касающиеся женской красоты. ​Аккерман всегда тяготел к женщинам повыше себя, тем, кто заставлял слегка запрокидывать голову, чтобы встретиться взглядом. Но истинное притяжение мужчина испытывал к женщинам сочным, с наполненными формами, в противовес тонким, почти бестелесным аристократкам. ​Именно Эдна воплощала в себе все предпочтения с поразительной, почти фатальной точностью. Надевая каблуки к Смит возвышалась над Аккерманом, создавая именно тот контраст, который привлекал. Её фигура была истинным скульптурным шедевром: пышные, мощные бедра обещали упругую плоть под тканью. Высокая, полная грудь и аккуратная, точеная талия дополняли образ. Идеальное воплощение врожденной мощи и неоспоримой женственности. В соотношении с её ростом это выглядело божественно. ​Гармония форм стала для капитана постоянным, мучительным источником желания, невысказанного и непреодолимого. Каждый раз, когда Эдна стояла к Аккерману спиной, руки тянулись к линии поясницы и заманчивой округлости её бедер. Возникало непреодолимое желание шлёпнуть, ощутить, вызвать ответную реакцию, нарушить хладнокровное спокойствие лейтенанта. ​А ещё сильнее хотелось прижать Смит в каком-нибудь темном углу — между двумя громоздкими ящиками с продовольствием, или к холодной, шершавой стене здания. Прижать — и облапать так, как в последний раз. Эта мысль только усиливала остроту животного влечения, подчеркивая трагическую красоту их запретной связи. Леви приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы сохранять приличия, дистанцию и непроницаемое выражение лица, особенно когда в одном помещении находился и Эрвин. ​Аккерман пользовался неоспоримой популярностью среди женщин. Его притягательность была грубой, первобытной, лишенной светского лицемерия. ​Брюнет с отточенным, словно лезвие, телосложением, неразговорчивый и грубоватый — отличная приманка. ​Особый символ надежности капрал представлял для проституток Подземелья, живших по самым жестоким законам выживания. ​Те, кто постарше, помнил Леви еще мальчишкой, выросшим в этом же мраке. Они испытывали к нему особую, почти материнскую, симпатию, смешанную с восхищением и желанием. В их глазах Аккерман был самым настоящим мужчиной, достойным всего света и тепла, который он так упорно отрицал. — Так точно. — Точно так. — Ты оброс, — намекает на причёску. — Вернешься — подстрижёшь. Хватит вам со столичными вино пить, и бумаги бесполезные перебирать. Это не ваша работа. Ваша работа — здесь. Возвращайтесь уже… Он сделал паузу, а глаза были темными и полными невысказанной боли. — Я тоскую. Без тебя холодно. Капрал взял Эдну на руки, поднимая её с кресла, а после сам на него и сел, усаживая лейтенанта к себе на колени. Аккуратно взял её холодные ладони в свои руки, и начал их растирать. К удивлению, руки Леви не были ледяными, как обычно. — Леви… — Замолчи. — Я тоже соскучилась… Очень сильно, — положила голову на плечо, — а твой аромат… М-м-м… — Сказал же, — цокнул, — замолчи. — Не буду… Как же мне хочется остаться здесь, — шепчет, — с тобой. — Как вернёшься — посвящу остаток своих ночей тебе… — Точно! — опомнилась и соскочила. — Ты куда? — Я кое-что тебе привезла, — лезет во внутренний карман бушлата. Через секунду она вернулась к Леви, протянув ему два небольших, аккуратно завязанных холщовых мешочка. — Они разные. Один — с какими-то цветами, второй — с ягодами, вроде лесных. Очень вкусные! — Где взяла? — Стащила из подсобки генеральской жены, — просияла. Капрал приподнял мешочек с цветочным чаем и медленно вдохнул аромат. Глаза его закрылись, а голова слегка откинулась назад — истинное наслаждение, которое он испытывал только от идеальной чистоты или настоящего, качественного чая. — Я бы тебя высек за кражу чая… Нашкодила и радуется… Это мы спрячем. Леви, несмотря на отсутствие материальных привязанностей, где-то прячет самый вкусный и редкий чай, который заваривал исключительно для себя. Маленький личный тайник, недоступный никому. Аккерман никогда не делился самым лучшим, убежденный в том, что никто не оценит истинной ценности чая. ​Если проба украденного чая пройдет успешно, то больше никто и никогда его не увидит. — Пора, — услышала шаги Зоэ. Леви и Ханджи стояли у окна, глядя, как силуэт Эдны исчезает в темноте. — Уже скучаешь? — Сама как думаешь? — А кто-то говорил, что никогда не полюбит и не станет привязываться. — Мы сейчас с тобой подерёмся. — Да ладно… Вы с Эрвином разговаривали на эту тему? — Угу… Если кратко, то о разводе и речи быть не может, а так, — вздохнул, — попросил не афишировать, но ничего против не имеет. Смит приземлилась тихо, как тень, возле трех самых дорогих для нее могил. Надгробия были совершенно чисты от снега, хотя вокруг лежал толстый зимний покров. — Неожиданно… Она опустилась на колени, а затем медленно повалилась на бок, прижимаясь щекой к промерзшей, жесткой земле рядом с могилой Алары. — Простите меня, девочки. Я сегодня с пустыми руками… Знаю, что меня не было полтора месяца. Эдна чертовски скучала по сестре. Не хватало этого теплого, понимающего взгляда, который видел её насквозь, и нежных, но сильных рук, способных обнять и успокоить. Ей нужен строгий характер Алары, который высек бы за глупости, и её слегка грубоватый голос, который сказал бы: «Поднимайся, тряпка. Нам нужно работать.» Как же она хотела лечь сейчас не на эту холодную землю, а к ней на колени, почувствовать вес ладони на своей голове, разрыдаться в голос и покаяться во всех своих грехах, в своем браке и в своей боли. Но единственное, что доступно — это лежать на промерзшей земле, чувствуя холод сквозь тонкую ткань бушлата. Смит лежала рядом с Аларой, вдыхая запах льда и земли, и надеялась, что хоть как-то передает свои чувства в этот холодный камень.

Митра

С первыми лучами холодного столичного рассвета, едва пробивавшимися сквозь тяжелые шторы квартиры, Эрвин проснулся. Он поднялся и выполнил несколько отжиманий — рутина, которая помогала ему утвердить контроль над телом. — Доброе утро. Смит подошел к столу и наклонился, чтобы поцеловать её в щеку — ритуал. — Доброе утро, Эдна. Ты рано. Лейтенант пододвинула к Эрвину кружечку горячего крепкого чая для пробуждения. — Я звал тебя ночью. Опять плохой сон. Но ты, видимо, слишком крепко спала. Я не стал будить. Внутри все сжалось — он был так близок к тому, чтобы обнаружить правду. — Прости. Последние дни выдались тяжелыми… Надеюсь, ты справился? — С твоей помощью было бы, конечно, легче, — сделал глоток чая, прикрыв глаза от удовольствия, — но я справился. Я же взрослый мальчик, в конце концов. Мне не нужно будить спящую жену из-за плохого сна. Капитан Эдгар Варг, пригласил нас сегодня на ужин. Эдна резко поморщилась, думая о грядущем вечере и сопутствующем ему алкогольном давлении. — Еще один ужин? Эрвин, если так пойдет и дальше, то скоро твоей кровью можно будет раны обрабатывать, ибо там содержится какая-то немыслимая доля спирта… Ты не спишь потому, что у тебя ломка от переизбытка алкоголя или от воспоминаний Бертольда? — Я уже напился на остаток жизни, Эдна, ты права. Мой желудок просто плачет. Но отказывать нельзя… Она отпила чай, устало качая головой. — Если ты будешь продолжать в том же духе, дорогой мой супруг, то превратишься в Пиксиса, — улыбается, — с его жесткой хваткой и абсолютной любовью к бутылке. Нам нужен Эрвин Смит, а не его пьяная копия. Эрвин громко расхохотался, откидываясь на спинку стула. Сравнение с комендантом стало настолько точным и настолько несправедливым одновременно, что вызвало у него приступ смеха. — Это хорошо, Эдна. Очень хорошо, — прикрыл лицо рукой, стараясь успокоиться, — но чтобы дойти до уровня Пиксиса, мне надо выпить еще где-то озеро спиртного. Вот тогда уже можно будет посоревноваться… А пока — я всего лишь командующий, который пьет за будущее Разведкорпуса.