Исповедь

Прошло два месяца

Митра

Весенний воздух Столицы, освобожденный от холодной зимней тяжести, наполнил кабинет Смита легким запахом дождя и пробуждающейся земли. Дыхание нового сезона стало идеальным фоном для ощущения триумфа, которое окутало командора. Долгие месяцы тяжелых переговоров, изнурительных приемов и политической игры завершились безоговорочной победой. Эрвин достиг всех целей, поставленных перед поездкой в Митру. Результаты зафиксированы в официальных документах, лежавших сейчас на полированном столе: бюджет Разведкорпуса был не просто восстановлен, а увеличен до уровня, который позволял начать полноценное перевооружение и создание новых баз. Проблема поставок и снабжения закрыта; Королевский Совет единогласно одобрил следующую серию крупномасштабных разведывательных походов. Путь к Сигансине и далее, к разгадке всех тайн, официально открыт; Эрвин перевернул отношение Столицы к разведчикам. Из группы безумных смертников, пожирающих бюджет, они превратились в признанных героев, защищающих последний бастион человечества. Его успех дал Разведкорпусу необходимый моральный кредит. Эрвин и Эдна выдержали это давление вместе. Их брак оказался нерушимым щитом против всего лицемерия Столицы. Каждый прием, каждый принудительный тост и каждая фальшивая улыбка были частью их общей стратегии. Дверь служебной квартиры в Митрe распахнулась с нехарактерным для Смита шумом. Мужчина держал в руках крупный, красивый букет белых цветов, купленный у первого же уличного продавца. Эдна сидела на кухне, пытаясь отвлечься от мыслей. В руках мелькала пряжа — она вязала что-то теплое, что было бы полезно за Стенами. Увидев Эрвина, девушка резко подняла голову, недоумевая от его непривычно радостного вида. — Что случилось? Командор не стал тратить время на длинные объяснения, и на радостях от полной победы, или по привычке супружества, кратко, но решительно поцеловал жену в губы. Его поцелуй был сухим, но искренним. — Сегодня вечером мы пакуем вещи. Завтра утром покинем Митру, — положил цветы на колени девушки. Смит резко убрала с колен белый букет, клубок пряжи и только после этого встретилась взглядом с мужем, в котором читалось недоверие. — Повтори, — схватила за руку. — Завтра утром выезжаем, Эдна. Все документы подписаны. Финансирование утверждено. Уставшая от плена и скуки, мгновенно сбросила с себя всю светскую чопорность. С громким, радостным визгом, совершенно неподобающим жене командора, она вскочила и бросилась на шею. Поцелуи посыпались на лицо мужчины градом: в нос, в щеки, в высокий лоб, даже в густые брови. — Ты шутишь?! — Нет. — Скажи еще раз, Эрвин. Пожалуйста. Скажи, что мы едем домой. Я боюсь, что это мне снится. — Должен сказать, ты такой счастливой даже на нашей свадьбе не была. — Была, но тогда радовалась тому, что этот кошмар закончится хотя бы через несколько месяцев, и мне не придется быть здесь. Вместо того, чтобы ответить словами, Эрвин мгновенно взвалил её себе на плечо, и быстро схватил с ближайшего стула чистое кухонное полотенце, — Кто так разговаривает со старшим по званию, капитан Смит? Ты должна быть образцом дисциплины, но позволяешь себе дерзость! Это требует немедленного наказания! С громким, хлопающим звуком полотенце шлепнуло по заднице Эдны. Затем — еще раз, и еще. Девушка мгновенно залилась громким, неконтролируемым смехом. — Прости! Ха-ха! Эрвин, пожалуйста! — Умоляй! — Умоляю!

Трост

В столовой Разведкорпуса царил привычный обеденный гул. Солдаты обсуждали первые весенние тренировки на полигоне — признак того, что скоро жизнь снова вернется на маршруты за Стену. Тишина была разорвана взрывом. Двери столовой распахнулись с такой силой, что чуть с петель не слетели. На пороге стояли абсолютно мокрые Смиты. С промокших насквозь плащей стекала вода, образуя лужицы на полу. — Мы вернулись! — хором. Гвалт в столовой мгновенно стих. Зоэ, которая как раз отправила в рот кусок хлеба, от такого оглушительного и внезапного вторжения резко подавилась. Она начала отчаянно кашлять, стуча себя кулаком по груди, совершенно забыв о приличиях. — Не помри. Аккерман, сидевший рядом, даже не подал виду, что шокирован, а просто поставил чашку с чаем на стол так аккуратно, как будто не заметил ни грязи, ни криков, ни кашля своей подруги. После мгновенной тишины взорвался громкий, радостный хор приветствий. Все разведчики, сидящие за столами, вскочили на ноги, стуча по столу и крича слова приветствия и облегчения. — Наконец-то! — С возвращением! — Вы как добрались? Громче всех бушевал отряд Леви: Микаса впервые выглядела облегченной, Армин застыл с широкой улыбкой, Саша, Эрен и Жан стучали кружками, а Спрингер очень громко свистел. — Мы рады видеть всех в добром здравии, — Смит улыбнулся, — однако едем с самого рассвета. Не найдется ли еще две порции для опоздавших и невыносимо голодных товарищей? Требование о еде посреди ликования было настолько в духе Эрвина, что это вызвало новую волну смеха. — Пожалуйста-пожалуйста! — Эдна, — покормите нас! — Так точно! — Стоп, — Леви посмотрел на них, — у нас не свинарник! Вы привезли в эту столовую больше грязи, чем сотня рядовых. Идите помойте свои копыта и наденьте сухую одежду. Несмотря на грубость выражения, в словах Леви скрыто и облегчение от встречи, но его приоритеты оставались неизменными. Эрвин и Эдна переглянулись. — Есть! Проходя по родным, мрачноватым коридорам базы Троста, Смиты ощутили глубокое, физическое облегчение. Даже запах сырого камня был приятнее душной парфюмерии и лицемерия Митры. Возвращение стало освобождением. — Ого… Мамочки, — зашла в свою комнату. Комната не просто убрана, она доведена до клинического порядка. Ни частички пыли на столе, пол вымыт до скрипа, а кровать идеально заправлена свежим бельём, с настолько тщательно завернутыми углами, что линейка покажется кривой. — Аккерман тут точно поработал. Скинув промокшую одежду и обувь, и переодевшись, Эдна наспех умылась, а после отнесла грязную одежду в прачечную. Вернувшись к столовой, увидела Эрвина, который ждал у дверей, и они вместе вошли в зал. — Леви тоже у тебя прибрался? — Да… — Плохо дело. Опять выслушаем. Смит не успела и ногу перекинуть, чтобы сесть на деревянную скамейку возле стола, как Леви схватил со стола крупный кусок ржаного хлеба, и резким движением запихал его прямо в рот Эдны. — Жри. Ты ничего нормального не ела там, в своей Митрe. — *неразборчиво*. — Жуй. Эрвин занял свое место и решил сразу же приступить к разрядке обстановки. — Ты, что же, не рад нас видеть? — Сперма мне в голову бьет, вот я и злой. Офицеры слегка удивились. — Но у тебя же есть руки, Леви. Леви жестко пресек эту попытку, сделав свой ответ максимально провокационным, чтобы оттолкнуть командора. — Я просто ждал твою жену, чтобы пар выпустить. Эдна не выдержала. Быстрым, неожиданным движением дала Леви локтем по рёбрам. — Наглеешь. Он резко втянул воздух, но его лицо не дрогнуло, и прикрыл глаза на мгновение, впитывая боль и шумный хохот Ханджи, которая теперь заходилась от смеха над его наказанием. — Вот же… Зоэ протянула руку через стол, положив её буквально посередине между двумя товарищами, как некий буфер. — Никаких драк! Я всё объясню! У Аккерманов который день ужасно болит голова. Леви злющий, а Микаса поникшая. — Леви… Прости… Капрал просто сделал едва заметный, острый кивок головой, принимая извинение. После этого взял свою чашку с остывающим чаем и допил одним быстрым движением. Не посмотрев больше ни на Эрвина, ни на Ханджи, ни на Эдну, он аккуратно собрал свою посуду, встал из-за стола и направился к раздаче, чтобы отнести её в мойку. — Я прилягу. Приятного аппетита. Смит потянулся за своей порцией еды, которую уже поставили на стол, и начал есть с присущей ему невозмутимостью. — Я пообещал Леви, что отправлюсь в Митру на три месяца, максимум. А вышло почти четыре… Он злится исключительно на меня. Эрвин для Аккермана своего рода катализатор. Встреча с командующим стала поворотным моментом, открывшим в Аккермане его нечеловеческую силу с совершенно новой, неизвестной даже самому Леви стороны. До встречи с Эрвином сила капрала была направлена на выживание в Подземелье, после — она обрела высокую, осмысленную цель. Эрвин дал Леви причину сражаться и точку приложения его огромного потенциала, буквально направив одинокую звезду на орбиту. Для Смита эта связь являлась полезной и жизненно важной — Аккерман стал его главным оружием, щитом, непоколебимым исполнителем. Леви был гарантией того, что мечты командора не разобьются о первую же преграду. Для Леви же Эрвин стал абсолютной целью. Он привязался к плану Смита с фанатичной преданностью, вытекающей из природы его рода, а также из огромного долга за предоставленное спасение. Однако эта глубокая, основанная на долге и цели связь вовсе не отменяла здоровой динамики в их отношениях. Несмотря на субординацию, Аккерман мог позволить себе прямые, иногда грубые комментарии, указывая Эрвину на его ошибки или безрассудство, действуя как некий моральный регулятор гениальных, но часто беспощадных планов. Леви был единственным человеком, кто мог бросить вызов командору в его собственном кабинете, оставаясь при этом самым верным солдатом. Это взаимоуважение и способность к честной критике сделали их партнерство нерушимым. Фундаментальное различие между Эрвином Смитом и Леви Аккерманом заключалось в их философии жизни и смерти. Для Эрвина абсолютным приоритетом было достижение цели. Он готов принести в жертву любую фигуру — включая себя самого — ради выполнения задачи. Смит видел свою смерть как потенциальный и необходимый ресурс, как последний и самый мощный толчок к завершению миссии. Его судьба написана не для долголетия, а для достижения истины. Леви Аккерман, напротив, был воплощением абсолютно невероятного желания жить и умения выживать. Жизненный опыт в Подземелье научил разведчика, что смерть — это всегда потеря, а выживание — единственное достойное достижение. Он готов рисковать, но не умирать. Сила Леви — это сила того, кто отказывается отдавать свою жизнь случайности. В то время как Эрвин был великим стратегом риска, Аккерман был мастером минимизации ущерба, единственным человеком, способным пройти через ад и вернуться невредимым, чтобы рассказать об этом. Таким образом, Смит искал славы в смерти, если это приносило результат, а Аккерман видел славу в том, чтобы выжить, несмотря на самые непреодолимые обстоятельства. Именно этот дуализм — человек, который хочет умереть, и человек, который хочет выжить — сделал их дружбу непревзойденным источником мощи для всего Разведкорпуса. Эдна спокойно продолжила есть, усталость и необходимость быстро восстановить силы куда важнее политики. Ханджи в этот момент задавала Эрвину множество вопросов о новой экипировке. — Я иду отдыхать, — слегка коснулась руки мужа, желая удачи в общении с Ханджи, — майор, потерпи до завтра и всё узнаешь. — Не могу! — Нетерпеливая какая. Чмокнув болтушку в макушку, Смит пошла к себе в комнату. На её аккуратно заправленной кровати лежал Аккерман. Скрестил руки на груди, прикрыл глаза. Приглядевшись к нему в полумраке комнаты, она увидела то, что было скрыто в освещенной столовой. На лице Леви заметна легкая, непривычная щетина, а под глазами лежали глубокие, темные синяки. Она настолько погрузилась в оценку его состояния, что не заметила, что невольно наклонилась над ним. Внезапно голос разрезал тишину комнаты. — Чего склонилась надо мной, Эдна? Я еще не помер. Сердце сделало резкий рывок — Леви, казалось, читал её мысли. — Думала, ты спишь… Вставай давай. — Я не собираюсь вставать. Мне и здесь хорошо. — Это моя комната, Леви. Леви усмехнулся — едва заметное, но самодовольное движение губ. — Если будешь возмущаться, лейтенант, и начнешь показывать мне, где чья территория, то я просто перееду к тебе. Моя комната всё равно около прачечной. А здесь тише… Чего это у Эрвина рожа такая заплывшая? Он там бухал или просто отожрался на пирогах? Выглядит как настоящий чиновник. — И то, и другое, Леви… Ему приходилось принимать «дипломатический бой» с едой и вином. Присутствие Эрвина доминировало в любом помещении, и физическое величие он переносил в свои предпочтения. Смит любил женщин миниатюрных. Влекла хрупкость, изящество и предельная компактность, которые абсолютно противопоставлялись его собственной масштабности. Идеальная для него женщина была такой, которую он мог бы закинуть на плечо одной рукой, как победный трофей или легкое бремя; обхватить талию двумя собственными ладонями, соединив большие пальцы друг с другом. Это было мерилом изящества и тонкости. Когда обхватывал её, это давало Эрвину ощущение невероятной власти над этим маленьким, драгоценным созданием и в то же время напоминало о уязвимости, которую он обязан охранять. В этих предпочтениях отражалось желание сильного мужчины найти полную противоположность себе — кого-то, кто будет символом хрупкой красоты, нуждающейся в защите, и кто позволит ему хотя бы в личной жизни полностью использовать свою физическую мощь и доминирование. Тот факт, что Эдна за время вынужденной зимовки потеряла часть своей боевой мускулатуры, сделавший фигуру более стройной и утонченной, парадоксальным образом оказался абсолютным попаданием в эстетические предпочтения командора. Она стала более изящной, практически девушкой из высшего общества, чьи тонкие запястья и ослабевшие мышцы явно нуждались в мужской защите. Именно такой вид — беззащитный и элегантный — позволял Эрвину наиболее полно ощутить собственную значимость и силу. Потеря веса и ослабление атлетической формы сделали лейтенанта идеальной. Смит была единственным человеком, чья физическая форма могла непреднамеренно вызывать столь сильные, хоть и противоположные эмоции и желания. — Ну-ка, — поднялся, — пошли взвесимся. Спорить не стала. Она и сама знала, что контрольный замер был необходим после столь долгого отсутствия. Разведчики отправились в медкорпус. Эдна подошла к большим, напольным медицинским весам и начала раздеваться, как на рутинном осмотре. Обычно крепкие плечи и ноги действительно выглядели утонченными, а ключицы проступали резче, чем раньше. Леви напряженно наблюдал за каждой её мелочью, стоя у стола. — Смит… Смит… О, — нашел в журнале, — ровно пятьдесят четыре килограмма. Тебе надо хотя бы шестьдесят. — Мы с тобой одного роста. Тяжело же. — Ни разу… Сколько там? — Сорок два восемьсот, — поникла, — быть не может. Почти за четыре месяца потеряла одиннадцать целых и две десятых килограмма. Она резко выдохнула, пораженная собственной небрежностью. — Одиннадцать килограммов. Теперь я понимаю, почему ты так слабо ударила меня локтем… Эрвин сам отожрался, а ты стала просто грудой костей… Охуеть… Классная у вас семейка, слушай. — Постоянные церемонии, притворство, каждое слово под прицелом — всё это вызывало нервное истощение… Я была настолько напряжена, что еда просто не лезла в горло. Эрвин относился к этому слегка иначе. — И мы снова возвращаемся к тому, с чего, сука, начали! Ты его защищаешь! — прикрикнул. — Нет! — Чем больше времени ты проводишь с Эрвином, тем сильнее подстраиваешься под его вкусы. Когда вы ругались и месяцами не разговаривали — ты набирала мышечную массу, становилась невероятной, и у тебя была жопа! А когда у вас наступает «благодать», как сейчас, и ты начинаешь чувствовать себя его «женой» и худеешь. Ты превращаешься в столичную куклу, чтобы он был доволен. Слова Аккермана стали той последней каплей, которая сломала её сдержанность. Эдна и так измотана долгой и тяжелой «зимовкой» в Митрe, физически и эмоционально. Почувствовала, как наворачиваются слёзы — горькие слёзы усталости, обиды и унижения. Она в спешке прижала рубашку к груди, пытаясь скрыть эмоции. — Аккерман… Зима была тяжелой! Неужели ты не можешь хотя бы раз нормально поприветствовать меня? Вместо того, чтобы просто пригреть и дать мне покой, ты отчитываешь меня здесь, как собаку! Мы приехали полтора часа назад! — всхлипнула. Слёзы Эдны подействовали на Леви мгновенно, хотя и непривычным образом. Уверенность испарилась, оставив неловкую язвимость. — Я… Я просто беспокоюсь, Эдна, — потер висок, где пульсировала мигрень, — пусть не совсем тактично. Но ты потеряла одиннадцать килограммов — это не нормально. Он взял её рубашку, и осторожно, почти священнодействуя, накинул на обнаженные плечи Эдны. — С завтрашнего дня мы начинаем жрать. И тренироваться. А сейчас — одевайся. Я больше не хочу видеть твою грустную моську… Я не хотел тебя обижать… Просто… Ты выглядишь как дерьмо. И меня это бесит. Пожалуйста, перестань реветь, — рывком прижал к себе. Слезы не остановились, но стали тише. — Мне без разницы, худая ты или пышная. Мускулистая ты будешь или такая, как сейчас… Мне плевать, будешь ты с короткими волосами, с длинными или даже лысая… Я принимаю тебя любой. Но только здоровой! Провел одним пальцем по её ключице, которая резко выступала под тонкой майкой. — Сейчас ты выглядишь, как ходячий мертвец, Эдна. Кожа да кости. Эдна вытерла глаза и вздохнула, понимая, что это самое искреннее признание в заботе, на которое способен капитан. — Пойдем спать уже. — Я заварю чай, отнесу Эрвину отчеты, и приду. Потерпи ещё часик, Эдна. И больше не смей плакать. — Хорошо. Дабы не терять время, Эдна решила помыться. Натаскала себе воды, нагрела. Используя родное дегтярное мыло, смыла с себя всю грязь до скрипа. В комнате с наслаждением залезла под толстое одеяло. Как же хорошо ощущать прохладу чистого белья, когда ты сам чистенький и вкусно пахнёшь. Эдну начало отрубать. Чтобы точно не заснуть без него, приподнялась и села, опершись спиной о подушки. Едва минул час, как дверь тихо открылась. На пороге появился Аккерман. Он закрыл за собой дверь и поставил поднос на прикроватный столик. Вся комната была наполнена мягким, экзотическим ароматом черного чая и терпким запахом дегтярного мыла. — Опять мылом своим мылась вонючим, — присел рядом на край кровати. Эдна носила волосы, собранные в простую косу, которую сделала после душа. Леви протянул руку и медленно распустил волосы, осторожно перебирая её темные пряди. — Раньше они были почти до поясницы. Сейчас пряди едва касаются лопаток. Ты сама их отрезала в Митрe? — Нет, сходила к специалисту. Они слишком тяжелые, Леви. Голова болела. Напряжение, которое капрал копил четыре месяца, — тревога за её безопасность, беспокойство за корпус, гнев от её истощения и физическая тоска, — взорвалось в один единственный момент. Намотал волосы на кулак, натягивая кожу на затылке и вынуждая резко подать голову назад. — Для моих целей сойдёт. Он не дал Эдне времени на реакцию. Мгновенно притянул к себе, ломая дистанцию, и бросился в поцелуй. Не ласковый жест примирения, а дикий, голодный захват. Впился с такой силой, что Смит почувствовала легкую боль. Леви целовал так, будто хотел наказать за долгое отсутствие и одновременно забрать себе все её тепло, которого так не хватало зимой. Он едва не кусался, зубы опасно скользили по губам. Вся ярость, направленная на Эрвина, на мигрень, на её потерю веса, — всё выплеснулось в этот короткий, но сжигающий поцелуй. Вторая рука Леви обхватила талию, резко прижимая хрупкое тело к себе, и Эдна почувствовала в этом движении одновременно собственное измождение и его твердую, непоколебимую силу. Губы покалывало от напора, а сердце бешено колотилось, но теперь лейтенант знала: он не просто рад — он на грани срыва от тоски. — Вот теперь, — поднимается, — стало хорошо, — выдохнул, и начал расстёгивать рубашку. — Я… Очень за тебя рада. — Ты хоть расскажи мне, чего добились своей поездкой? — Эрвин завтра утром всё расскажет. — Я хочу услышать сейчас. — Нет. Потерпи до завтра. В чём проблема? — отпивает, — тем более, я не всё знаю. — Пиздишь, — снимает брюки, — ты всегда всё знаешь. Эрвин тебе рассказывает то, что не рассказывает никому из нас. — Мы же супру-уги. Леви поднял одеяло и осторожно залез в кровать рядом с ней. Несмотря на свою нелюбовь к прикосновениям и объятиям в целом, у него была одна укоренившаяся и священная привычка, которую он позволял себе только с Эдной. Сразу же переместился ближе, прижимаясь к ней боком. Его правая рука проскользнула под спину девушки, а левая крепко обняла за талию, притягивая ещё ближе к себе. Аккерман нашел свое единственное убежище — её грудь. Леви зарылся носом в ложбинку между грудей, вдыхая запах чистоты и ненавистного дегтярного мыла. Здесь, прижатый к сердцу, вдали от Стен и титанов, он мог наконец позволить себе быть просто человеком. Тепло её тела и медленный, убаюкивающий ритм сердца были лучше любого чая от мигрени. — Ты наконец-то успокоился, — подняла руку и начала медленно поглаживать его по темным, мягким волосам. — Когда ты без майки, мне нравится больше, — слегка потерся щекой о ткань, выражая недовольство. Эдна спокойно подняла руки, и стащила с себя бельевую майку, кидая её на комод. Холодный воздух на мгновение коснулся кожи, но тепло одеяла и Леви быстро всё исправили. — Какая послушная. Кончиками пальцев начала медленно скользить по его плечам и лопаткам, пересчитывая многочисленные шрамы, оставленные в бою. Её прикосновения были убаюкивающими, но с нарастающим нажимом превращались в тонкий, эротический намек. Тело Аккермана мгновенно отреагировало на изменение ритма дыхания и сердцебиения Смит, и на смысл этих прикосновений. — У меня нет интереса трахать кости, Эдна. Эх, — сжал грудь, — мало… — Ну и чёрт с тобой, Аккерман. Если тебе так не нравится мое тело, то можешь чесать на все четыре стороны. И ищи себе ту, у кого «достаточно». Любая угроза его праву на неё вызывала у Леви инстинктивную ярость. Капрал поднял голову, резко укусил её в ключицу — сильно, почти больно, — и снова упал назад, прижимаясь всем весом. — Больно! — Заткнись. — Я могла вернуться из Митры либо худая, либо беременная. Так что, радуйся, что я приехала в форме «костей», а не с дитём под сердцем. Нам с Эрвином уже за тридцать… Аккерман поднял голову и перевернул Эдну на спину, прижимая своим весом, и наклонился к её шее. Второй укус был намного сильнее первого — это акт чистого, рефлекторного собственничества и угрозы. Зубы впились в нежную кожу, оставляя резкую, жгучую боль. — Сука! Блять! — Не доводи меня, — лизнул укушенное место.