Исповедь

Прошел год

Кампания Разведкорпуса увенчалась полным успехом: Стена Мария очищена от гигантов. Этот невероятный результат стал возможен благодаря двум решающим факторам. Во-первых, методичное планирование Эрвина Смита основанное на жестокой логике последних пяти лет. Во-вторых, блестящее изобретение Ханджи Зоэ — «титан-гильотина» — позволило работать с беспрецедентной скоростью и минимальными потерями. Когда-то угрожающая бесконечность земель за Стенами Парадиза почти исчезла. Из-за того, что большая часть противника уничтожена в пределах Марии, в живых остались лишь немногие титаны. Эпоха постоянного смертельного страха закончилась. Теперь перед человечеством лежали нетронутые земли, ждущие своих новых поселенцев и новых историй, хотя настоящие истины о мире всё еще оставались скрыты. С полной очисткой Стены Мария от гигантов начался новый, трудный и вдохновляющий этап — восстановление. Власти Парадиза приняли историческое решение: вернуть район Сигансина к жизни. Некогда разрушенный город, который шесть лет назад стал символом человеческой катастрофы, теперь превращался в символ надежды и упорства. Люди возвращались в разбитые дома и начинали трудоемкий процесс восстановления с нуля. Каждый кирпич, каждая восстановленная крыша говорили о безоговорочной победе над врагом. Одновременно с гражданским переселением было принято ключевое военное решение: база Разведкорпуса также должна быть перенесена обратно в Сигансину. До падения Стены Мария эта база служила идеальной отправной точкой для экспедиций. Теперь же, с очищенными землями, её стратегическая значимость только возросла. Это не просто переезд, а возвращение к изначальному назначению этого района. Эрен после новостей о возвращении обрел почву под ногами. Возвращение в Сигансину, в дом, наполненный тенью потерянного детства, стало для него символом выполненного обещания. Микаса смотрела на остатки старых улиц с нехарактерным теплом. Для неё, чьё единственное пристанище было там, где находились Эрен и товарищи, возвращение в Сигансину — путь к корням и родным кирпичикам. Армин же ощутил почти физическое облегчение. Для Армина Сигансина была не просто домом — это точка начала исполнения его мечты. Перенос базы разведчиков означал одно: они ближе к миру, который Арлерт так жаждал исследовать. Молодые офицеры наблюдали за переселенцами, чувствуя радость и ответственность: они сдержали своё обещание и теперь должны защитить новый дом. Год зачистки и восстановления стал для Эдны периодом глубокого ментального примирения. Она наконец перестала тратить свои силы на самокопание и борьбу с неизбежным сроком, и отбросила давящие мысли о скорой смерти и о том, кому перейдет её сила после кончины. Вместо этого лейтенант решила сфокусироваться на том, что имеет здесь и сейчас. Смит просто смирилась с природой своего существования. Поняла, что борьба с Проклятием Имир забирает слишком много ценного времени, которое можно потратить на служение человечеству и на близких людей. Перестала воспринимать свою силу как приговор, начав смотреть на неё как на уникальный, хоть и ограниченный, ресурс. Философия изменилась: если смерть неизбежна, лучше потратить отпущенные годы на созидание, а не на страх. Смит научилась «дружить» со своей судьбой, выжимая максимум из каждого отпущенного дня в Разведкорпусе рядом с товарищами. Отношения Леви Аккермана и Эдны Смит достигли своеобразной и исключительно комфортной формы стабильности. Эта стабильность основана не на тишине и идиллии, а на четко отработанной системе взаимодействия. Дни разведчиков были пронизаны регулярным ворчанием Леви по поводу любого беспорядка или неэффективности Эдны, что вызывало мгновенную защитную реакцию. Они могли легко обменяться парочкой неприличных словечек или даже легкими физическими контактами — быстрым толчком в плечо или условным подзатыльником за особую глупость. Вся внешняя агрессия служила лишь необычным языком любви. Офицеры стабильно материли друг друга по поводу служебных проблем, а после каждого такого взрыва неизменно и быстро мирились. — Ой, пошла в пизду. — Сам иди. Там чай уже остыл, — потерла глаза. — Разогрею. Любовь Аккермана к Смит была абсолютно молчаливой. Капитан никогда не тратил слов на пустые признания, предпочитая показывать свои глубокие чувства конкретными действиями. Эдна поняла, что молчаливая, напряженная привязанность Аккермана была куда более надежной и настоящей, чем любые многословные обещания. И самое главное, ей самой этот стиль оказался гораздо комфортнее: не нужно без умолку болтать и выяснять отношения. Всё ясно и без лишних движений. Эрвин слишком проницателен, чтобы не замечать их напряженной, почти физической связи. Однако командор поначалу совершил ошибку, полагая, что это — очередная эмоциональная разрядка супруги. Он убеждал себя, что Эдна побесится — проявит свое упрямство и независимость — в течение месяца-двух, а затем истощение победит, и она вернется к нему, как всегда делала после любого серьезного конфликта. Но время шло. Ежедневное наблюдение за парой разбивало уверенность Смита вдребезги. Внутренняя злость росла с каждым днем, превращаясь в холодное, режущее осознание. Самым мучительным было видеть, как Эдна смотрит на Аккермана. Он часто ловил её взгляд в рабочих ситуациях: короткий, незаметный для окружающих, направленный на Леви — взгляд, полный безусловного доверия, глубокого умиротворения и сокровенного принятия. В этом взгляде не было борьбы, которую она всегда вела с Эрвином. Смит понимал данную невербальную коммуникацию лучше, чем любой другой человек. Ведь раньше этот самый взгляд — взгляд жены, нашедшей своего защитника и единственное пристанище — был адресован исключительно ему самому. Эрвин понял страшную правду: он проиграл не временно, а навсегда. Чувство поражения было горьким, но в голубых глазах командора вспыхивал холодный свет нового плана: вернуть свое положение — не путем любви, а путем необходимости и власти. В первую очередь руководитель Разведкорпуса заботился о нерушимости военной иерархии и о своей репутации. Смит не мог допустить, чтобы общественность узнала о его супружеском поражении, ибо это разрушило бы идеальный образ непоколебимого лидера, подвергнув сомнению его контроль даже в собственной семье. Эдна нуждалась в защите от сплетен и осуждения, которые неизбежно привели бы к подрыву её авторитета в Разведкорпусе. Аккерману же не нужна лишняя огласка и вмешательство в его личную жизнь. На публике, в присутствии солдат, других офицеров и тем более представителей власти, Леви и Эдна были образцом деловой коммуникации. Между ними царила холодная, чисто рабочая атмосфера. Они не подавали виду, избегая даже случайных прикосновений или слишком долгих взглядов. Капрал впервые в жизни построил отношения, которые продолжались более двух месяцев, и именно эта первая настоящая связь обречена на постоянное замалчивание и игры в незнакомцев. Он чувствовал себя слегка подавленно от чувства особенности. Леви нисколько не хотелось целовать её на городской площади или петь под окнами ночные серенады — подобные публичные проявления чувств были чужды его натуре. Напрягала сама необходимость вести двойную жизнь: на людях держать каменное лицо и обращаться к Эдне как к подчиненной, а ночью искать утешение в её постели. Утомляла необходимость контролировать каждое движение и взгляд, чтобы не нарушить имидж Смитов. Эрвин смирился с тем, что потерял Эдну как женщину — её любовь принадлежала теперь Аккерману. Но он сохранил право на публичный образ и статус мужа, и использовал это право для тонкой психологической игры. Командор любил редко, но неизменно метко трепать нервы капралу. В процессе рабочих совещаний или плановых бесед в присутствии Леви, Эрвин мог подойти к Эдне и сделать небольшое, почти незаметное движение: ласково коснуться её плеча, словно ненароком, или положить руку на спинку стула, а обращаясь к ней, использовал исключительно личное, нежное обращение — «дорогая». Сама Смит, погруженная в рабочие задачи и далекая от интриг, прикосновений и интонаций как будто совершенно не замечала. Лейтенант воспринимала это как естественное поведение законного супруга и начальника. Леви понимал истинные мотивы этих случайных прикосновений, личных обращений и затянутых бесед с Эдной. Он видел боль и месть в глазах своего лучшего друга. Однако никогда не реагировал на провокации в присутствии Эрвина. Аккерман слишком дисциплинирован и предан общему делу, чтобы допустить развал из-за личных раздоров. На поверхности его лицо оставалось невозмутимым, выражая лишь профессиональное недовольство затянувшимся совещанием. Ирония ситуации заключалась в том, что Леви Аккерман ревновал не потому, что сомневался в верности Эдны. У него нет ни одного повода или причины сомневаться в её выборе. Ревность была более примитивной и сильной — это чистый, иррациональный инстинкт собственника. Капитан ревновал ради самой ревности, потому что Эдна была его, а Эрвин посмел указать на неё как на свою собственность, пусть и формальную. Битва за право единственного владения над женщиной, которую он впустил в свою жизнь. Эдна ясно видела напряжение во взгляде Аккермана и ощущала манипуляцию со стороны Смита. После очередного публичного, но интимно-намекающего прикосновения мужа, решила положить этому конец. — Эрвин, я прошу тебя прекратить. — Ты о чем? — Не прикидывайся. Нас связывает только свидетельство о браке, а также долгая служба и хорошие отношения, но не любовь. Не усугубляй ситуацию, пожалуйста. — Может быть, пора уже возвращаться? Твое место рядом со мной — так будет правильно для всех. Тон голоса резко изменился, приобретая стальную строгость, которую Эдна не любила использовать с Эрвином. — Я, видимо, непонятно сказала… Повторяю: прекрати эти игры. Я не вернусь. Наши личные отношения закончены. Считай, что сейчас ты говоришь не с женой, а с близким человеком, который требует уважения к своему выбору. Она развернулась и вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. Смит, оставшийся в кабинете, проигнорировал предупреждение жены. Вместо того, чтобы признать поражение, его логика перевела происходящее в привычный сценарий «Эдна просто показывает характер». Он поспешил за ней, догнав девушку в коридоре. — Не убегай, — положил руку на дверной косяк, преграждая ей путь, — ты знаешь, что я скучаю, — попытался заглянуть ей в глаза, — сильно… — Я не верю ни единому твоему слову, Эрвин, — слегка отстранилась, — снова давишь на жалость и на мое чувство долга, как на самую слабую струну. — С чего взяла? — За одиннадцать лет я выучила каждую твою уловку, каждый сценарий и каждую ноту твоего «утомленного» голоса. Это уже не работает… Убери руку. Я иду к себе. Эрвин Смит замер, пораженный её точностью. — Скажи мне правду, Эдна: ты так сильно любишь Аккермана, что даже после всего того, что было между нами, не можешь меня простить? Он стоит того, чтобы разрушить всё? — Ты дурак совсем? Дело в том, кого я люблю больше всего на свете. Я люблю себя… Именно поэтому не могу простить тебя в очередной сто первый раз. Каждый раз, возвращаясь, я предаю себя и своё желание простого счастья. Этот выбор — мой выбор в пользу самой себя. — Вот как… — Я прошу тебя по-человечески: прими факт, что наша личная жизнь закончена. Иначе, я буду требовать развода. — Это тебе несвойственно, Эдна, — покачал головой, — пытаешься мной манипулировать. Используешь угрозу развода, зная, что это подорвет наш имидж перед военным руководством. Это грязно. — Нет никакой манипуляции, Эрвин… Всего лишь предупреждение о моем следующем действии, которое станет неизбежным, если ты не захочешь понять меня по-хорошему… Прекрати себя так вести… Как мальчишка. Мы с тобой уже раз двадцать всё обсудили… — Обсудим в двадцать первый. Благодаря нашему союзу ты дослужилась до капитана. Моё звание и моя защита помогли не только твоей карьере, но и твоей семье. Эдна не отрицала, но считала, что давно оплатила долг с лихвой. — Благодаря моим усилиям в Сигансине ты потерял значительно меньше солдат, чем планировал… И стал, — похлопала по плечу, намекая на новые погоны, — будущим преемником главнокомандующего Закклая. Эрвина это почему-то развеселило. Эдна впервые в жизни дала ему отпор. — Знаешь, такой сукой — холодной, расчетливой, абсолютно независимой и не ведущейся на жалость — ты нравишься мне даже больше, чем прежде. Это поистине великолепно. — Не перевозбудись, милый. Дай пройти. — Всё бежишь… Разве ты не считаешь, что я заслужил хоть пять минут твоего внимания? — Либо ты немедленно убираешь руки и пропускаешь меня, — вздохнула, — либо я прямо сейчас разношу эту ебаную базу к хуям собачьим. Выбирай. — Не горячись, дорогая моя, — улыбнулся. Эдна прокусила свою нижнюю губу до крови, а в глазах, глубоко на дне зрачков, вспыхнули и побежали быстрые, едва заметные искры, словно раскаленный металл. Эрвин Смит резко втянул воздух. — Началось утро в деревне… Иди уже. Он отошел в сторону, уступая ей дорогу. Эдна прошла мимо, не проронив больше ни слова. Когда девушка появилась в кабинете Аккермана, то капрал одним взглядом оценил ситуацию. Кровь во рту, бешеный взгляд, лёгкий на щеках румянец. — Как посмотрю, беседа с ненаглядным закончилась феерично? Эдна никогда не обсуждала Эрвина с Леви, как Леви с Эрвином. — Более чем, — достала платок и вытерла рот. Аккерман постоянно напоминал Эрвину о своем праве на Эдну, используя жесты, которые должны оставаться незамеченными. Знаки внимания были точечными, быстрыми, рассчитанными на максимальный эффект при минимальной видимости. Когда они работали рядом, Аккерман мог наклониться к уху девушки под видом обсуждения карты и прошептать быструю, пошлую или дерзкую фразочку, предназначенную для того, чтобы вызвать едва заметную улыбку или легкий румянец — всё это происходило в поле зрения командора. — Сядешь мне на лицо сегодня вечером? — Иди уже, — закатила глаза, — провокатор. В процессе даже самых скучных совещаний капитан мог встретиться взглядом с Смит через весь зал и бросить быстрое подмигивание, как невидимый интимный привет. Эрвин Смит видел всё. Каждый жест, каждое шевеление губ и каждый вспыхнувший взгляд. Командующий осознавал, что Аккерман сознательно играет на его чувстве собственности и ревности, и эта осознанность делала его гнев более холодным и опасным. Он знал, что не может реагировать, и это сжигало изнутри. Битва между двумя мужчинами стала примитивной и жестокой — соперничеством за физическое пространство вокруг Эдны. Оба — и Леви, и Эрвин — зверели от ревности и бессилия каждый раз, когда один из них оказывался ближе к ней, чем другой. Эдна подошла к Леви и обняла его сзади. Мягко поцеловала в обнаженный участок шеи под ухом, туда, где пульс бился чуть быстрее. Капитан мгновенно напрягся, но даже не повернул головы, ожидая дальнейшего развития событий. — Пожалуйста, прекрати это соревнование с Эрвином. Он считал, что имеет право защищать свои границы от вмешательства командора, но не хотел спорить с Эдной. — Ты называешь это соревнованием? — А как ещё? Кто больше выбесит другого — победил! Приз — я! — Не утрируй. — Леви… — Без проблем. Она ожидала возражений, ворчания или даже ссоры. — Почему ты так быстро согласился? Стареешь? — Мне просто надоело, — пожал плечами, — как-то уже неинтересно что-то кому-то доказывать. Всё и без того предельно понятно. Его пальцы скользнули вверх и аккуратно коснулись её правой руки, слегка прикасаясь к обручальному кольцу. — Я был бы рад, если бы вы развелись… Или, — вздохнул, — ты хотя бы перестала носить кольцо. Аккерман почувствовал, как мышцы лейтенанта напряглись. Обручальное кольцо — символ статуса, который на самом деле принадлежал другому мужчине, и она понимала, как это раздражает Аккермана. Однако не могла просто снять кольцо… — Хорошо… Без колебаний сняла кольцо с безымянного пальца правой руки, и положила его в карман. — На официальных мероприятиях, где важно сохранить лицо и статус, я буду надевать кольцо на палец. А в обычной жизни оно будет либо в шкатулке, либо на верёвочке… Удовлетворенно кивнул. Это было наибольшее, чего можно достичь в условиях их положения. Но самое главное заключалось совершенно в другом. Наконец-то исполнилась мечта Армина… Море. После долгих дней изнурительного путешествия по выжженным землям колонна Разведкорпуса взошла на последний песчаный холм. Тяжелый воздух внезапно сменился насыщенным, соленым, едва уловимым ветром. Впереди, занимая всю линию горизонта, находилось то, что до сих пор существовало только на картинках в запрещенных книгах: бескрайний, движущийся океан. Вид этой необъятной, грохочущей синевы, сливающейся с небом, оказал на солдат эффект, сравнимый с мощным ударом. Лошади инстинктивно остановились, втягивая ноздрями непривычный запах. — Стоять. Не сходить с седла. Осматриваем периметр. Не торопиться, туп… Леви не успел договорить. Эрен и Арлерт одновременно слетели со своих уставших лошадей, не позаботившись даже о том, чтобы привязать поводья. — Море-е-е! Они достигли воды почти одновременно. Холодная, соленая пена нахлынула на их кожаные сапоги. Молодые люди остановились, стоя по щиколотку в океане, тяжело дыша, и понимая, что сейчас получат нагоняй от Аккермана. Офицеры и солдаты последовали их примеру. Зоэ соскочила с седла с возгласом, похожим на визг ученого, наконец-то увидевшего искомый образец. На ходу сбросила свои сапоги, оставив их пылиться на песке. Сбросив мундирное напряжение, воины разувались, оставляя за собой хаотичную дорожку брошенной военной обуви. — Море! — Настоящее! — Оно существует! Леви увидел, как некоторые солдаты, достигнув кромки воды, наклонились, чтобы зачерпнуть ладонями незнакомую жидкость. — Да не пейте вы её! В ту же секунду послышался коллективный всплеск и серия громких, резких звуков — разведчики уже зачерпнули и отхлебнули воды. — Солёная! — Фу-фу! Капитан лишь молча потер виски, осознав всю бесполезность своих усилий. Эдна сидела на большом, гладком прибрежном камне, позволяя ногам, освобожденным от тяжелой обуви, скользнуть в прохладную бирюзовую воду. Она знала об океане не только по рассказам Армина: в её памяти жили воспоминания Энни Леонхарт, наполненные запахом йода и криками чаек. Но видеть всё это своими глазами, чувствовать солнце на коже и влажный ветер на лице — несравнимо. Эдна закрыла глаза, наслаждаясь моментом заслуженной свободы. — Что, — посмотрел на Эрвина, — правда такая солёная? — Попробуй, — улыбнулся. Неожиданно для себя аккуратно наклонился к самому краю воды, коснулся жидкости пальцем и поднес её к губам. Вкус был резким, минеральным и необыкновенно соленым. — Ой, — поморщился, — солёная. Леви быстро вытер губы тыльной стороной ладони, недовольно наморщив нос. Он понял, почему солдаты так резко выплюнули воду. Эдна открыла глаза и улыбнулась — она уловила редкое в его голосе удивление. — Ты что там нашла? Вдруг Ханджи резко наклонилась, её руки двигались в воде, пытаясь захватить какой-то полупрозрачный, желеобразный объект, которого Аккерман раньше никогда не видел. — Ханджи! Не трогай! Немедленно отойди! Вдруг оно ядовитое! Мы не знаем, что это такое! Несколько быстрых движений — и Зоэ торжествующе подняла руку. На её ладони лежала блестящая, колеблющаяся, почти прозрачная субстанция с тонкими, похожими на нити щупальцами. Медуза. Она осторожно положила медузу на ладонь и немедленно начала исследование. — Леви! Смотри! — Что это такое?! — Что-то странное! — тыкает пальцем. Затем, не дождавшись реакции, она сделала это еще раз, более настойчиво, как ребенок, пытающийся разобрать незнакомую игрушку. Командор, единственный среди офицеров, кто не бросился к воде, подошел к берегу. — Ханджи, осторожнее… Это медуза. Морской организм, не имеющий костей, состоит в основном из воды… Некоторые виды жалят, поэтому Леви прав — с ними нужно быть осторожными. — Командор Смит! — Саша, — а это можно съесть? Эрвин рассмеялся, а вот Леви почувствовал, как у него дергается глаз. — Даже не вздумай здесь что-то жрать, Саша! Это тебе не картошка! Солдаты, едва вчерашние кадеты, радовались первому контакту с морем. Бесились, брызгались соленой водой, пытаясь перепрыгнуть через невысокие волны. Эдна отметила, как сильно изменились молодые люди за последний год. Не просто повзрослели; их мировоззрение сдвинулось. Армейские байки старших офицеров, которые раньше слушались с благоговением, теперь вызывали скуку. Молодым солдатам стало теснее в компании менторов — теперь они чувствовали себя полноценной, отдельной силой. Вместо аккуратной стрижки Йегер отпустил волосы, что бесило Леви, и капрал называл его вшивым. Эрен смотрел на мир с более мрачным, но и более самоуверенным выражением. А вот Микаса начала стричь волосы короче, чем раньше, словно отказываясь от лишнего груза. Её всепоглощающая тревога за Эрена уступила место новой, уравновешенной спокойной силе. Жизнь заставила Армина принимать решения самостоятельно, брать на себя ответственность и отстаивать свои стратегии, что сделало его менее зависимым от Эрена. Кирштейн, которому раньше было наплевать на внешность, теперь проводил всё свободное время у зеркала, как барышня. — Жан, ничего не изменилось с прошлого раза, — Эдна цокнула. — Простите, лейтенант. Вечно голодная раздолбайка Браус стала менее безответственной. Девушка успокоилась, но азарт никуда не делся. Конни по-прежнему был веселым, классным парнем, единственным лучом беспечности среди взрослеющего поколения. Для старших офицеров, которые стали свидетелями каждой победы и каждой потери, все эти внешние и внутренние изменения были незначительны. Эдна всё ещё видела тех самых детей, которых встретила в пыльных казармах кадетского училища. После минуты созерцания Ханджи протерла свои очки и нарушила тишину, указывая взглядом на Эрена, который в этот момент пытался зарыть в песок ноги Армина. — Смотри, Эдна. Они уже совсем взрослые. Я поверить не могу… — Есть такое, — кивнула, ощущая легкую волну ностальгии. — В следующем году некоторым уже по восемнадцать… — А вот тридцать пять не за горами, правда? «Основная сила», но уже с намеком на старость. Зоэ сначала засмеялась — звонко, как всегда, — а затем вздохнула, её карие глаза потускнели от осознания правды. Время, измеренное в боях и смертях, пролетело невероятно быстро. — Кажется, только вчера мы стояли вот так же, и нам казалось, что впереди целая вечность на поиски ответов. А вот мы уже здесь, на краю мира, и вечность стала короче… Над океанским берегом повис вопрос, который рано или поздно вставал перед каждым носителем силы титана — вопрос наследства и смерти. — Кому ты передашь силу титана? Кто будет следующим носителем? — Пока еще рано об этом думать, Ханджи… Я не хотела бы никому из близких и родных людей передавать эту ношу. Эдна провела взглядом по фигурам товарищей. Мысль о том, что любой из этих людей может быть обречен, вызывала резкую боль. — Я буду искать кого-то за пределами нашего круга. — Жаль… Я бы хотела стать твоим наследником. Не передумаешь? — Нет. — Почему? Посмотрела на Сашу Браус, которая как раз смеялась, отряхиваясь от песка, а затем — на саму Ханджи. Её ответ был личным, теплым и окончательным. — Я слишком сильно люблю Сашу, Ханджи, и вижу в ней еще столько нереализованной жизни. Обречь её на тринадцатилетний срок — это жестокость. А тебя, очкастая моя, я люблю еще сильнее, — приобняла, — твоя голова нужна человечеству как можно дольше, а проклятие Имир поставит на этом крест… Я не сделаю этого ни с тобой, ни с кем-либо из моих близких людей. — И я тебя люблю, Эдна, — улыбнулась, — ты разговаривала об этом с Эрвином или Леви? — Нет… — Ты чего? Почему ты плачешь? — Плачу? — Слёзы текут. Смит резко моргнула, ощутив странную влагу на ресницах и едва заметную горечь на губах, которая была совершенно отлична от соли морской воды. — Странно, — недоуменно провела рукой по щеке. — Извини, если подняла эту тему… Как неловко-то… — Я даже не заметила. Голос капрала разрушил всю атмосферу радости. — Вы уже до синих губ барахтаетесь! Вам что, требуется моя личная забота, чтобы вы не схватили воспаление легких и не засрали мне весь лагерь грязным песком?! Немедленно вон из воды! Молодежь мгновенно прекратила игры. С дрожью и покорностью воины вышли на берег, хватая брошенную обувь и стараясь как можно быстрее отряхнуть мокрые ноги от липкого песка. — Переночуем. Разбивайте лагерь. — Есть! Разведчики быстро и слаженно приступили к организации временного жилья на широкой полосе сухого песка и дюн, подальше от ночного прибоя. Вскоре над берегом затрещал и задымил костер, создавая теплый, уютный островок порядка в хаосе нового, неизвестного мира. Тьма океанской ночи отступила на некоторое расстояние. Сегодня, в атмосфере праздничного первооткрытия, Зоэ решила лично поучаствовать в процессе готовки. — Даже не думай… Умоляю, — Эрвин чистил картошку. — Всё будет хорошо. Она готовила редко, и это сравнимо с научным экспериментом, а не с приготовлением пищи. Её кулинарные методы были нестандартными, а результат — всегда «метким», в том смысле, что блюда невозможно забыть. Молодые разведчики, впервые пробующие варево майора, смотрели на свои порции с некоторым опасением. Те же воины, которые служили в Разведкорпусе подольше — ветераны с притупленными вкусовыми рецепторами и нервами — уже давно привыкли к специфическому вкусу её стряпни. Они знали, что пища Ханджи всегда была на грани съедобности, но при этом неизменно бодрящей. Секрет «меткости» прост: Ханджи обожала острое. Для неё еда, которая не вызывала ощущения пожара во рту, являлась пресной и скучной. — Лишь бы не обосраться, — Леви принюхался. — Пахнет-то нормально… Аккерман аккуратно, словно извлекая ядовитые вещества, вылавливал все оранжевые кусочки из своей чашки и скидывал их в чашку Смита. — Чем тебе морковь не угодила? — Не нравится. Командующий, несмотря на готовность есть почти всё, предпочитал обходиться без чрезмерного количества зелени. — Это тебе, — перекладывает Эдне. — О… Спасибо. Лейтенант не испытывала страсти к сушеному мясу, считая его слишком тяжелым для желудка. Она вылавливала всё мясо из своей чашки и скидывала обратно Эрвину. — Себе хоть оставь! — Не хочу… — Эдна, — вмешался Леви, — поешь мясо. — Я не хочу! Смит делился мясом с Леви, который требовал высококалорийной пищи, но никогда не просил об этом прямо. Аккерман, получив свою порцию белка без каких-либо ненужных овощей, лишь едва заметно кивал в знак принятия этого уникального подарка. — Нормально есть не получается? — Ханджи нахмурилась. — Нет. Эрен начал лихорадочно кашлять, почти выплевывая суп обратно, а потом потянулся к своей фляге. Его лицо залилось ярким пунцовым румянцем, делая юношу похожим на перезревший помидор. Кирштейн, попытавшийся сохранить лицо перед старшими офицерами, сделал вид, что всё нормально, но слезы градом полились из глаз, выдавая боль. Он хотел замаскировать их, потирая глаза тыльной стороной ладони, будто в них попал песок. Браус удивила всех. Она только недовольно пробормотала что-то о том, что нужно больше мяса, чтобы заглушить огонь. Армин сначала осторожно попробовал суп, а потом умно решил разбавить его всей пресной водой из фляги, наблюдая за реакцией товарищей. Конни едва терпел остроту, но жевал мясо с упорством, чтобы не выдать своей боли. А вот Микаса ела с явным, спокойным удовольствием. Она даже слегка сощурилась от наслаждения, похлебывая огненный суп. — Тебе нравится? — Жан в ужасе. — Мама частенько готовила что-то такое. Острая пища — традиция моего народа. Каждая ложка острого варева Ханджи переносила её назад, к теплым и безопасным воспоминаниям из утраченного прошлого. — А когда будет чай? — Леви… А ты сам брал чай? Леви замер. — Нет… Мрачная правда открылась сразу. Чай остался за Стенами, так и не увидев море. — У меня сердце аж прихватило… Армин встал с песка и подошел к офицерскому кругу с небольшим завернутым холщовым мешочком в руках. — У нас нет чая, но я взял с собой немного сушеных яблок с мятой. Капрал посмотрел на молодого воина, который осмелился предложить утешение, и медленно протянул руку. — Спасибо, Армин. — П-пожалуйста, — в шоке, — капитан! Аккерман и Эрвин отошли от шумного лагеря, каждый со своей кружкой теплого настоя из мяты и яблок. Они молча дошли до самой границы воды и суши, где волна умирала с шипящим шепотом. Над ними раскинулось огромное, безмолвное звездное небо, а перед ними лежала тьма неизвестного океано. Это уединение было их старым ритуалом, необходимым обоим для выживания. Как ни крути, офицеры являлись двумя столпами, державшими на себе остатки человечества. Несмотря на то, что их жизненные взгляды расходились почти во всем, и оба любили одну женщину, они доверяли друг другу больше, чем кому-либо. Близость заключалась не в одинаковых взглядах, а в безоговорочном принятии, и способности другого выжить и принять правильное решение. Эдна повернулась к палаткам, откуда еще доносились приглушенные голоса молодых разведчиков. — Эй, молодежь! Может, погадаем на картах или просто поболтаем? На секунду наступила тишина, а затем из палатки высунулся Спрингер, за спиной которого виднелись Эрен и Саша. Конни выглядел извиняющимся, но решительным. — Спасибо за предложение… Но… мы тут обсуждаем последние данные об океане и пытаемся рассчитать вероятность появления врагов с той стороны… Ну, в общем, мы уже заняты. Доброй ночи! Юноша быстро втянул голову обратно в палатку, а оттуда донесся приглушенный смешок Жана. — Пиздеть-то, — негромко выдохнула, улыбнувшись краем рта. — Им с нами уже скучно… — Дожили. Аккерман шел в одиночестве, его шаги неслышны на песке, но присутствие ощутимо. Он сел рядом с Эдной, и устало уткнулся кончиком своего холодного носа ей в щеку — проверка связи, подтверждение присутствия и минимально допустимая ласка. — Спать хочу. Лейтенант не вздрогнула, не отстранилась, приняв этот короткий контакт как нечто само собой разумеющееся. Она знала, что Леви мог позволить себе такое лишь перед Зоэ, чьё присутствие для означало полную безопасность и отсутствие неуместных суждений. Ханджи улыбнулась и углубилась в свой блокнот, уважая момент. — Эрвин идет, — поцеловала Леви в лоб. Благодаря годам, проведенным рядом, Смит научилась безошибочно определять супруга по самым незначительным признакам — по ритму дыхания, по тяжелому и размеренному шагу. Аккерман выпрямился, вновь став абсолютно собранным и безупречно дисциплинированным.