Исповедь

Эдна шла по территории штаба, пока не нашла уединенное место рядом со складом боеприпасов. Устроившись на скамейке. нервно закурила, выпуская тонкие струйки дыма в холодный воздух. Истина — что все тайное рано или поздно становится явным — вновь подтвердилась, но с опозданием в два года. Аккерман молча сел рядом, выждал паузу, позволяя ей закончить затяжку, и затем тихо спросил: — Что случилось? Смит сглотнула и выпустила оставшийся дым, готовясь озвучить шок, который испытала в кабинете. — Он знал об измене с самого начала, когда мы ещё не договорились об «открытом» браке… — Я подозревал… — Отвратительно… Ты не удивлён? — Эрвин слишком хорошо нас знает. Этого следовало ожидать. Она закрыла лицо рукой, скрывая следы слез и стыда от взгляда Леви. — Знать, что Эрвин смотрел на нас, зная всё, и молчал… Я чувствую себя просто какой-то блядью, не иначе… Так и есть… Как же стыдно. Он не заслужил такого… — Да, мы поступили некрасиво, — согласился, но без драмы, — это было подло по отношению к Эрвину… Но это уже случилось, Эдна. Прошлое — факт. Грызть себя за это сейчас — глупо. — Идиотка… — Хватит… Баня уже подстыла… Шуруй давай. Горячий, влажный воздух окутал лейтенанта, вытягивая из мышц накопившееся напряжение, но не снимая тяжести с души. Сидя на деревянной полке, закрыла глаза и старалась не думать ни о чем, надеясь временно отключить сознание. В процессе наслаждалась густым ароматом масел, который наполнял горячее пространство, принося чувство абсолютного расслабления. Сначала Смит тщательно распаривала кожу в самом жарком отсеке, позволяя пару вытянуть всю боль и накопившиеся в теле токсины, затем выходила и мылась с особой педантичностью, практически до скрипа, удаляя каждую частичку грязи и пыли с кожи, а после вновь возвращалась в парилку. Смит погружалась в ароматный пар еще на тридцать минут, позволяя горячему воздуху окончательно успокоить нервы и почувствовать себя буквально пропахшей баней и травами. После того как Ханджи закрыла за собой дверь, Эрвин остался в кабинете один, окруженный напряженной тишиной, которую он так долго поддерживал. Он устало потер глаза и сделал то, что обычно позволял себе крайне редко: подошел к шкафу и достал бутылку отличного виски. Наполнив стакан, сделал первый обжигающий глоток. Медленно, словно выполняя сложный ритуал, снял со своего безымянного пальца обручальное кольцо, и начал рассматривать кольцо: мелкие, едва заметные царапины, серебро которого уже не блестело так ярко, как семь лет назад, следы потертостей от постоянного трения. Не мог понять, как он допустил то, что Эдна, его дорогая сердцу Эдна, тихая гавань и единственное личное убежище, стала просто Эдной — соратником, а не женой. И как он сам легко делил постель с другой женщиной, забыв о глубокой привязанности, которая когда-то связывала его с супругой. Эрвин отставил стакан с виски, а взгляд остановился на небольшом деревянном ящичке, спрятанном в самом глубоком отделении шкафа. Мужчина достал ящик, сделанный из темного дуба, и открыл его. Внутри аккуратно хранились все письма, которыми они обменивались в период, когда Эдна училась в кадетском училище, а Смит служил в Разведкорпусе. Смит писал стихи, полные романтических образов и обещаний на будущее, которое казалось тогда светлым и безмятежным, ведь светлое чувство любви вселяло надежду. Эдна отвечала менее поэтично, но более чувственно, и каждое свое письмо украшала ярким, отчетливым следом поцелуя — мазала на губы чернила и оставляла на бумаге отпечаток, который Эрвин считал самым дорогим сокровищем. — Догадалась же губы мазать, — закрыл глаза, чувствуя неизмеримую потерю той наивной, горячей любви. Сквозь запах старой бумаги и слабый запах чернил, Смит мог поклясться, что до сих пор чувствует неуловимый, аромат Эдны — её кожи, её любимого мыла — запах безопасности, который он забывал с каждым годом. Принюхался, закрыл глаза и погрузился в водоворот воспоминаний, которые казались ему теперь абсолютно нереальными. Вспомнил её громкий, заразительный смех, способный растопить любой лед, и тепло внезапных, сладких поцелуев в коридорах штаба, невероятную, сияющую улыбку с прелестными ямочками на щеках, а также слова, которые она шептала ему на ухо, что опьяняли сильнее, чем крепкий алкоголь. Он понимал, что эта эйфория была настолько яркой, что ради неё стоило жертвовать всем. «Где же я ошибся? Когда позволил ей стать разведчиком? Или когда отправил её в отряд Леви? Или когда слишком увлёкся своими целями? А может, когда впервые поцеловал Эдну, признаваясь в чувствах, хотя знал, что не смогу дать ей нормальной жизни? Может, мне вообще стоило появляться вновь на её пороге после полутора лет разлуки, напоминая о себе?» — взял в руку стакан и осушил его одним глотком, не найдя ответа. Смит ясно видел перед собой альтернативный, жестокий путь, подсказанный отчаянием. По сути, он мог выгнать Эдну из Разведкорпуса к херам собачьим, и запереть её дома, в мирной части Стен. Варила бы супы, следить за порядком и улыбаться его гостям, а вечером, приходя домой, Эрвин бы брал её так страстно и властно, что та навсегда бы забыла про Леви… — Нельзя же так, — глубоко вздохнул, отбросив эту тираническую мысль. Он не позволил бы себе вновь забрать её свободу и выбор. Командор Смит не мог еще раз отнять у девушки саму сущность ради собственного эгоизма и удобства. Ни одна женщина не сможет заменить Эдну, занять её уникальное место в жизни командующего. Никто не мог даже посоревноваться. Те женщины, кто был в жизни Эрвина до нее — просто ошибки молодости и гормонов, а те кто появился после — способ кратковременного физического забвения, и ничего более. Эдна стала первой и оставалась последней женщиной, кому Эрвин говорил «Я тебя люблю» — и вслух, и в мыслях. Вошедший без стука Аккерман замер на пороге. — Чего страдаешь? — сел напротив. Командор молча налил разведчику полный стакан виски, подчеркивая, что этот разговор будет исключительно личным, и пододвинул стакан к капралу. Затем поднял глаза, впервые за вечер посмотрев на своего лучшего друга без маски командующего. — Ты любишь Эдну, Леви? — задал вопрос тихо, но его голос был тяжелым, как свинец, — правда? Леви молча поднял стакан и сделал глоток виски, а после поставио его обратно, и повернулся к окну, где царила темнота, словно ища ответ. Пытался подобрать слова — слова, которые позволили бы ему выразить глубокие чувства к Эдне, не оскорбив при этом человеческое достоинство Эрвина. Каждая секунда паузы растягивалась, наполняя кабинет густым напряжением. — Не молчи. Капитан закрыл глаза на секунду, глубоко вздохнув. — Да, — посмотрел Эрвину в глаза. Простое утверждение прозвучало в тишине кабинета оглушительно. Эрвин кивнул, принимая удар. — Если ты знал, почему молчал? — От вас живых пользы больше, — улыбнулся печальной, холодной улыбкой, которая едва затронула его глаза, — чем от мёртвых… Если бы тогда, в тот момент, я начал разборки, сгоряча, из-за ревности, то дело точно дошло бы до страшного… Я бы потерял либо тебя, либо её, либо вас обоих — и все это ради собственного эго. Нерационально. — Понял… Зачем про чувства мои спрашиваешь? Смит взял в руки обручальное кольцо, рассматривая его с особой печалью. — Я просто хочу окончательно убедиться в проигрыше. Убедиться, что тот человек, который смог занять моё место в её сердце, действительно любит её так же сильно, как я… Тогда это поражение будет хоть как-то оправдано. — Убедился? — Вполне… — Я предупреждал тебя лет шесть или семь назад, — сделал глоток, — что при любом удобном случае уведу Эдну. — Ты тогда сказал это с таким серьезным лицом, что я посмеялся, — кивнул, — а надо было напрячься. — И я не собираюсь извиняться за это… Слушай, несмотря на то, что мы с тобой друзья и всё такое, и что я готов умереть за тебя в бою… Эдну ты обратно не получишь. — В противном случае мы подерёмся, Леви? — усмехнулся. — Да, Эрвин… Мы подерёмся. Офицеры никогда нормально не дрались за все годы их дружбы и службы — не было повода, да и результат непредсказуем. — Я слишком долго ждал её, смотрел, как ты пытаешься удержать Эдну долгом и общей мечтой. — Тогда, — прикрыл глаза, — береги. — Я делаю это с того самого дня, как ты, Смит, — фыркает, — запихал свою ненаглядную в мой отряд. И буду продолжать. Тебе не нужно мне об этом напоминать. Дашь развод? Эрвин поднял бровь, улыбнувшись своей фирменной, слегка издевательской улыбкой. — А что, так на ней жениться хочешь? — Ради приличия стоит хоть разок жениться. Отвечай на вопрос. — Нет. Я не дам развод. — Почему? — нахмурился. — Просто не хочу. — Формальностями Эдну не вернуть, Эрвин. Если считаешь, что бумага её удержит, ты — идиот. — Я по-прежнему её люблю, Леви. И не буду отрицать, что сам факт того, что она — моя жена, — выделил интонацией, — чрезмерно греет душу. Если ты так сильно хотел быть с ней, то почему не воспользовался моментом, когда мы с Эдной не были вместе полтора года? Может быть, замужество, делает Эдну слаще? Запретный плод и всё такое. — Сладкое не люблю, Эрвин. Я не воспользовался тем моментом лишь из-за того, что не хотел тогда усложнять жизнь, и не собирался подставлять её под косые взгляды, пока ты разбирался со своими приоритетами. — Может, тогда бы мы и не поженились… Капитан Аккерман издал короткий, горький смешок. — Ничего бы не получилось. В те времена Эдна была слишком одержима тобой. Она бы вернулась к тебе, как сучка в течке. Не смогла бы удержаться. Твоя главная фанатка. — Как грубо, — хохочет, — ужас какой… — Очень смешно… Жду не дождусь, когда Закклай уже уйдет на пенсию, а ты свалишь в свою Митру. Тогда хоть нормально вздохнуть можно будет. — Размечтался… Она поедет со мной, Леви. — Хуёв тебе за воротник… Эдна с тобой никуда не поедет. — Жены всегда следуют за мужьями, — улыбнулся, зная, как это выбесит Аккермана, — это их долг. Общественный и семейный. Ты же знаешь правила. — От чувства долга и охуеть в раз недолго… — Спрячу её. — Тогда поеду с вами. Вместе веселее! Буду прибираться, распылять любовь и добро! И следить за тем, чтобы ты свои лапы не тянул. — Ты неугомонный, Леви… — Хватит этого дерьма… Бесить начинаешь… Негоже нам, старым друзьям, сидеть и пить виски без закуски, как новобранцам. Я за мясом… И давай-ка, доставай свою заначку. Ягодное вино. Смит не смог сдержать улыбки и цокнул языком, изображая раздражение от того, что его секрет раскрыт. — Откуда знаешь? — Ханджи. — Дрянь… Молодёжь собралась в комнате девочек, чтобы немного поиграть. Эрен закончил тасовать карты и положил колоду на покрывало на кровати. — Сплетни? — Да! Они придумали свою игру — «Сплетни». Переводной и подкидной с одним правилом. Кто не смог отбиться и забрал карты — рассказывает самую свежую сплетню или самый интересный слух из штаба. Только правда, и никаких отмазок. Начали играть с азартом, но первый ход оказался катастрофическим для Арлерта. — Чёрт… — Жги! — Я слышал разговор между рядовыми Оливером и Томасом за ужином. Они хотят перевестись в Гарнизон. — Давай что-нибудь поинтереснее, чтобы мы могли посмеяться! — Я не знаю смешных сплетен, Эрен, — пожимает плечами. Через несколько шагов удача отвернулась от Саши. Спрингер удачно перевел ей две карты, которые девушка не смогла отбить. — У-у-у! Браус засияла, склонившись, и понизила голос до заговорщицкого шепота. — Новенькие разведчицы, те, что прибыли после последней операции, постоянно обсуждают одного человека… Они спорят о том, куда же вложен рост Аккермана. Дамочки считают, что природа должна была компенсировать его маленький рост чем-то действительно выдающимся! Где-то убыло, а где-то прибыло… И где же? — прикусила нижнюю губу. Микаса, которая обычно сохраняла каменное лицо, резко захватила рту рукой и захохотала. Парни сначала не поняли, тупо уставившись на Сашу, а затем на смеющуюся Аккерман. — Чёрт, — Кирштейн пробормотал, потирая затылок, — я и не обращал внимания… — Да как на такое можно не обращать внимание?! — Эрен искренне удивлен, — там же во-от! — показывает руками, — трудно взглядом не зацепиться! — Эрен! — Микаса покраснела, — ты чего? — А что? Ты бы видела! — Я и не хочу! — Зачем ты так внимательно смотришь на член Аккермана? — Конни аж задыхался, — нравится? — Конни! Пока все чуть ли не ревели от хохота, Арлерт сидел совершенно красный, как помидор. Он не мог произнести ни слова, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к самым кончикам ушей. Следующим проиграл Жан. Он прикусил губу, признавая поражение, и решил продолжить тему, которую подняла Саша. — Не сплетня, но интересный факт… Я считаю, что не только капитан получил компенсацию роста. Эдна, — прикрыл глаза, — невероятно горячая барышня… Уф-ф… — Тьфу! Жан! — Ты же пускаешь слюни по лейтенанту еще с кадетского училища! — Микаса. — Чувак, ты чё? — Спрингер уставился на него, как на сумасшедшего, — она тебе в матери годится! Кирштейн, полностью поглощенный пубертатом и своей внезапной смелостью, отбросил все доводы. — А мне опытные дамы нравятся… Бросьте, Эдна не выглядит на тридцать с лишним лет! — Жан, у тебя нет никаких шансов, — Армин с другом сдержал улыбку, — перестань смущать нас. — Конечно, у него нет шансов, Армин! Морда-то лошадиная! Вся комната взорвалась смехом, а Кирштейн заскрипел зубами, понимая, что от этого прозвища он не отмоется никогда. — Йегер, какая же ты тварь… — Прости, — послал воздушный поцелуй. Проиграв, Спрингер явно не хотел этого говорить, потому что эта сплетня была чрезвычайно личной и опасной. — Мы сейчас всю базу на уши поднимем. Говори! — Ладно, ладно. Мы тут ходили курить к побережью, — начал осторожно, — увидели капитана с Эдной… Аккерман держал её за руки… Мне кажется… что они любовники. Слишком уж интимненько было. В комнате воцарилась мёртвая тишина. — Парни, а вы не могли обознаться? — Аккерман смотрела на Конни и Жана, — там же темно. Может быть, это были просто другие разведчики? — Нет, Микаса, — Йегер поджал губы, — это точно были капитан и Эдна… Сто процентов. — Уверен? — Их невозможно спутать с кем-то ещё. Капитан даже в темноте выглядит как… как он сам. — Понимаете, я изначально думал о том, что брак командующего и Эдны, — Армин задумался, — сугубо политический, если так можно сказать. Они больше соратники, единомышленники и партнеры по миссии, чем супруги, связанные настоящими чувствами. Поэтому то, что у лейтенанта появились другие отношения, — вполне логично. Все молчали, принимая рациональную, хоть и печальную, логику Арлерта. — Когда они приезжали в кадетское училище, лет семь, а то и восемь назад… Мне казалось, — Саша вздохнула, — что между ними какая-то невозможная любовь. Он смотрел на неё так, будто она — всё, что у него есть. — Возможно, Саша, тогда действительно так было. Мы же не знаем, что произошло между ними… Чужая душа — потёмки. На самом деле, Микаса уже давненько начала догадываться про связь Эдны и Леви. Она замечала, как Аккерман — обычно холодный и сдержанный — неуловимо менялся, когда лейтенант оказывалась рядом, или когда кто-то произносил её имя. В его глазах на мгновение появлялось тепло, а мышцы лица расслаблялись. С капралом связывала кровь и глубочайшее уважение, а с Эдной у Микасы были теплые, почти родственные отношения и искренняя забота, которые она не хотела потерять. — Продолжаем? — Да! Молодежь слишком расшумелась. Последняя сплетня вызвала такой громкий взрыв хохота, что его было слышно даже в другом крыле штаба. Неожиданно, резко, дверь комнаты отворилась. Ребята вздрогнули. В проёме стояла недовольная Эдна, одетая в темно-синий халат. Обычно собранные волосы растрепаны, а лицо выражало предельное раздражение. Один её взгляд заставил всех замолчать. Рядом с ней был Аккерман, который покачал головой, обводя глазами комнату с упреком. Очевидно, что молодые разбудили офицеров. — Вы хоть видели, который сейчас час, оболтусы? Армин достал карманные часы, посмотрел на циферблат и побледнел. — Уже половина пятого утра, лейтенант, — голос был тоньше обычного. — Но мы же просто отдыхали, — Эрен улыбнулся самой широкой и невинной улыбкой, на которую способен, — нам, завтра, кажется, никуда не надо… Официально. Леви медленно потер глаза, наконец вступая в разговор с привычной ледяной интонацией. — Ключевое слово, Йегер, — «кажется». Значит, вы, ребятки видимо, забыли, что у завтра, уже сегодня, по плану стоит генеральная уборка всего штаба Разведкорпуса, — обвел взглядом всех шестерых, особый акцент делая на Эрене Йегере, — начнется она ровно в семь утра, сразу после завтрака. То есть, через два с половиной часа. Мгновенно поникли. — Жан, тебе задание, — Смит, — удели особое внимание конюшням, включая самые дальние стойла. Ибо твой лошадиный ржач был слышен даже в Тросте! Надеюсь, ты ощутишь особую связь с этим местом. Кирштейн чуть ли не плача, кивнул. — Так точно… — К обеду база должна блестеть. Каждая щель. — Капитан! — Йегер заговорил громким шепотом, — за шесть часов это невозможно сделать! Штаб слишком большой! — Раз у вас были силы ржать и не спать до самого рассвета — то найдутся и силы, и скорость для уборки. — А что будет, если мы не успеем отмыть всю базу к обеду? — Если так случится, Саша, — Эдна зевнула, — я перееду в комнату парней, а капитан Аккерман — в комнату милых дам. Перспектива круглосуточного присмотра двух строгих офицеров казалась хуже смерти. — Во-первых, чтобы было неповадно, а во-вторых для дисциплины. Капитан кивнул, подтверждая её слова. — Есть! — сказали хором, осознавая весь ужас предстоящего утра. — На жопе шерсть, — фыркнул, — а теперь быстро положите свои морды на подушки. У вас еще есть время на подремать… Иначе вы не доживете до обеда. Идиоты… Как только старшие ушли, молодежь бросилась на свои кровати, пытаясь использовать каждую драгоценную минуту сна. Проходя мимо закрытой двери комнаты Эрвина, Леви замедлил шаг. — Эдна… Как ты столько лет спала с Эрвином, и тебя не оглушал этот невозможный храп? — Дело привычки, — усмехнулась. Смит храпел так, что стены дрожали. Аж завывал. Леви за все годы так и не смог привыкнуть. Жёстче Эрвина храпела только Ханджи. Там даже на пушечный выстрел не подойти. — А сколько раз Зоэ нос ломали? — Раз пять точно… Причем один раз она сломала его себе сама, когда резко повернулась во сне, и свалилась. Когда Эрвин и Ханджи спали рядом, они почему-то не храпели. В экспедициях, когда требовалась ночевка в полевых условиях и нужно было соблюдать максимальную тишину, их укладывали рядом. Аккерман резким, но нежным движением поднял Эдна и закинул себе на плечо. — Буду досыпать у тебя, — поцеловал в бедро, — а то мне одному страшно. — Что ты пил? Виски так не пахнет. — Мы пили с Эрвином ягодное вино, — улыбается, — я давно присмотрел это чертово винишко, которое он прятал. И сегодня ночью наконец-то развел его и заставил достать… Очень вкусное. — О чём болтали? Опять мне все кости перемыли? — Не будь такой любопытной, — открывает дверь в комнату. Мужчина оторожно поставил Эдну на пол возле её кровати, а после обхватил лицо руками, заставляя смотреть на себя в сумраке комнаты. — Я должен сказать тебе кое-что важное… Сердце Эдны замерло. — Если весь мир встанет против тебя… Леви закрыл глаза на секунду, а затем наклонился так близко, что её коснулось тепло его дыхания, и прошептал прямо в губы: — То у меня встанет на тебя. Отпрянул и расхохотался — резким, коротким смехом, выражая свое извращенное чувство собственности и привязанности. Лейтенант закатила глаза и со вздохом раздражения шлепнула по мужчину руке. — Пошляк. Без предупреждения повалил её на кровать, и впился в губы жадным поцелуем, прерывая всякий дальнейший диалог. Кровать, видавшая виды и созданная для одиночного сна, не выдержала такой концентрированной интенсивности, и была совсем непригодна для внезапных романтических порывов. Дерево заскрипело, и вдруг раздался оглушительный треск — одна из опорных ножек раскололась пополам. Эдна и Леви оказались лежащими на перекошенном под углом матрасе. Они мгновенно отпрянули друг от друга, застыв в полном испуге от неожиданного шума. В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только учащенным дыханием. — Тросте кровати были куда лучше и крепче. А эти… эти сделаны из говна и палок, — в ярости, — мразево… — Леви, ты лучше бы подумал о том, как будешь чинить эту ножку, а не о качестве материалов, — шепотом. — Зачем её чинить? — закатил глаза, — просто возьму новую со склада. — Тогда попробуй объяснить Эрвину, что случилось с кроватью ночью, — язвительно улыбнулась, — и сделай это так, чтобы у него не случился приступ ревности. Капитан задумался. Перспектива объяснять Смиту о «внезапно» сломанной ножке кровати действительно хуже, чем что-либо. — Ладно, — вздохнул, — утром починю её. Офицеры выждали несколько минут в полной тишине, напряженно вслушиваясь в коридор. Казалось, никто из пазведчиков не проснулся от грохота рухнувшей кровати. Леви подкрался к двери, аккуратно открыл её, немного выглянул и осмотрелся. — Ну что? — Никого, — закрыл, — ко мне? — К тебе.