Исповедь

Изначально, для Леви Эдна была лишь очередным спасенным Эрвином существом — доброй, болезненно наивной «девочкой-дурочкой», которая совершенно не вписывалась в суровый, пропитанный кровью и дисциплиной мир офицера. Аккерман упорно отрицал малейшую симпатию к лейтенанту, прячась за стеной из показного безразличия и едких замечаний. Эдна же, напротив, с самого первого дня их знакомства относилась к капитану с необъяснимой теплотой, но вот манера речи Аккермана — резкая, грубая, порой граничащая с жестокостью — больно жалила девушку. Однажды, после особенно холодного выговора со стороны капрала, Эдна замерла в коридоре, бессознательно комкая края своего мундира. — Он опять за свое? — майор по-хозяйски закинула руку на плечо подруги, поправляя очки. — Я просто хотела помочь с отчетами, — тихо ответила лейтенант, глядя в пол, — а он сказал, что от моей «помощи» только лишние пятна на бумаге и шум в ушах. Ханджи, почему он такой… злой? Зоэ негромко рассмеялась, увлекая девушку в сторону лаборатории. — О, Эдна, не принимай это на свой счет. Поверь мне, под этими колючками скрывается самый отзывчивый человек, которого я знаю. Просто ему нужно время, чтобы понять: ты не враг, от которого нужно защищаться сарказмом. Эдна тогда лишь грустно улыбнулась, не веря, что такой ледяной человек когда-нибудь позволит ей коснуться его души. Вечер штабе Разведкорпуса, когда Эрвин объявил о свадьбе, выдался на редкость тихим, но для Леви эта тишина была обманчивой и раздражающей. Он стоял у окна в кабинете Смита, наблюдая за тем, как сумерки медленно пожирают тренировочную площадку. — Свадьба? — Аккерман выплюнул это слово так, словно оно было горьким, — ты серьезно, Смит? У нас за Стенами каждый день бойня, мы едва концы с концами сводим, а вы решили устроить праздник? В глубине души сильнейший воин человечества испытывал нечто похожее на облегчение за друга — если кто-то и заслуживал крупицу счастья в этом аду, так это Эрвин. — Это неуместно, — отрезал капитан, — сейчас не время играть в семейную жизнь. Нам нужно думать о следующей экспедиции, а не о том, какого цвета будут скатерти на вашем банкете. Эрвин лишь слегка улыбнулся — той самой мягкой, но непроницаемой улыбкой, которая всегда выводила Леви из себя. Командор отложил стопку документов и посмотрел прямо на друга. — Для любви нет подходящего времени или случая, Леви… Если ждать идеального момента, можно просто не дожить до него. Мы сражаемся за то, чтобы у людей была возможность жить, а не просто существовать. И мы с Эдной — не исключение. Эрвин встал и подошел к окну, встав рядом с Аккерманом. — Ты поймешь это позже. Когда встретишь своего человека, и осознаешь, что правила и «уместность» перестают иметь значение. Ты просто захочешь, чтобы этот человек был рядом. Несмотря ни на что. Леви тогда лишь раздраженно фыркнул, посчитав это очередным философским отступлением. Он и представить не мог, насколько пророческими окажутся эти слова, и какую ироничную, болезненную форму примет предсказание спустя время, когда его «своим человеком» окажется именно девушка, стоявшая рядом с Эрвином у алтаря. Годы совместной службы в корпусе не превратили их отношения в сказку, но породили некую странную, болезненную привычку. Аккерман постепенно смирился с тем, что в его стерильном и дисциплинированном мире теперь постоянно присутствует такой хаотичный элемент. Да, Эдна была шумной. Она могла ворваться в столовую, нарушая тишину своим смехом или нелепым спором с Зоэ. По глубокому убеждению капитана, Смит совершенно не изуродована интеллектом в тех вопросах, которые касались тонкой стратегии или холодной логики. Иногда лейтенант тупила с таким упорством, что у офицера внутри всё закипало. — Ты вообще меня слышишь или в твоей голове сейчас просто перекати-поле гоняет пыль? — рычал Леви, сжимая кулаки. В такие секунды Эдна замирала. Она не оправдывалась, не спорила — просто не соображала, застряв где-то между приказом и своей попыткой его понять. Но больше всего Аккермана выводил из себя её взгляд. Лейтенант смотрела на него своими огромными глазами, в которых плескалась такая гремучая смесь обиды и упрямства, что было ясно: через секунду эта девочка либо разразится слезами, либо, вопреки всякому уставу, заедет ему в челюсть. Именно этот момент — на грани её срыва — заставлял Леви осекаться. Он смотрел на дрожащие губы или сжатые до белизны пальцы и чувствовал, как собственный гнев превращается в какое-то глухое, раздражающее беспокойство. Хотелось одновременно и встряхнуть её, и прикрыть собой от этого жестокого мира, где за ошибки платят кровью, а не выговорами. Он привык к ней, как привыкают к постоянной, ноющей боли в старом шраме: сначала мешает жить, а потом понимаешь, что без неё ты — уже не совсем ты. В кабинете командующего повисла такая густая тишина, что её, казалось, можно было резать клинками. Эрвин стоял перед ними, сложив руки за спиной, и его голос, обычно спокойный и размеренный, сейчас вибрировал от плохо скрываемого негодования. Он отчитывал их, как провинившихся кадетов, сокрушаясь о подорванном авторитете офицерского состава и о том, какой пример они подали рядовым солдатам. — Как можно устроить драку в столовой из-за мыла?! Одному запах не нравится, вторая начала огрызаться, в итоге получила полотенцем, и понеслось! Но Леви его не слушал. «Вот же, засранка… Нихера не боится», — пронеслось в голове у капитана. Внутри него клокотала странная смесь ярости и глухого, неохотного уважения. Стояла на своём до последнего вздоха, вцепившись в него с грацией разъяренной кошки. Аккерман осторожно, почти незаметно перевел дыхание — девушка влупила ему по ребру так прицельно и больно, что при каждом вдохе в боку неприятно покалывало. Он чувствовал, как там наливается тяжелый, горячий синяк. Эдна же игнорировала присутствие капитана так филигранно, словно он был пустым местом. Не опускала головы, не прятала взгляд. Оливковые глаза, полные упрямого блеска, прикованы к глазам Эрвина. Она внимала каждому слову мужа, но в её позе не было раскаяния. Единственное жгучее чувство, которое терзало лейтенанта в моменте — это дикое, почти первобытное сожаление о том, что их разняли слишком быстро. По-настоящему стыдно перед самой собой лишь за то, что не успела податься вперед еще на пару сантиметров и просто не выгрызла этому ублюдку кадык. — Вы меня поняли? — голос Смита стал суровее. — Да, командор, — четко ответила Эдна, продолжая смотреть ему прямо в душу, хотя в голове всё еще прокручивала момент, как её пальцы сжимаются на горле Аккермана. Леви лишь коротко и сухо кивнул, наконец отведя взгляд. ​— В следующий раз бей выше, — негромко бросил ей в спину, когда они оказались в пустом коридоре, — по ребру — это дешевый прием. ​Эдна ничего не ответила, лишь снова закатила глаза так, что Аккерману захотелось либо снова начать драку, либо… рассмеяться. Тот вечер в столовой стал не финалом, а лишь коротким прологом. С тех пор их стычки стали редким, но неизбежным явлением в жизни корпуса. Эрвин, обладавший стальным самообладанием, искренне не понимал, почему его самый рассудительный и холодный офицер так легко поддается на провокации «глупой девочки». Он видел, как Аккерман, который обычно игнорировал любые выпады, вдруг срывался на рык, и как его жена, всегда мягкая и покладистая с другими, превращалась в разъяренную фурию именно в присутствии капитана. — Что за странное, болезненное удовольствие эта грязная борьба, эти синяки и сорванные голоса? Капитан осознал: эта женщина сделана из того же теста, что и он сам. Она готова биться до последней капли крови, до последнего хруста в костях, лишь бы защитить свое право быть собой. Не просто «тупила» или «капризничала» — защищала свои чувства, свое мнение и ту маленькую крупицу достоинства, которую ей удалось сохранить. Его, привыкшего к фальши, страху или слепому поклонению, до глубины души поразила эта честная, необузданная ярость. Под колючками дегтярного запаха и «глупых мосек» скрывался дух, который невозможно сломать. Не побоится выгрызть кадык самой судьбе, если та встанет у неё на пути. Недоумение Аккермана не вызвано пренебрежением — напротив, с годами он научился видеть в лейтенанте то, что скрывалось за её шумными выходками и «медлительностью» в соображении. Леви прекрасно осознавал, что Эдна — достойная женщина. Она была патологически искренней, что в мире двойных стандартов ценилось дороже золота. Её исполнительность и чувство ответственности граничили с самопожертвованием: если давал ей поручение, то мог быть уверен, что оно будет выполнено, даже если для этого Эдне придется пробить стену головой. Эдна являлась хорошей, настоящей и, вопреки его первым впечатлениям, далеко не дурой. У неё свой, особый тип ума — житейский, интуитивный, лишенный той холодной расчетливости, которой так гордился штаб. Капитан часто наблюдал за Смитами со стороны, попивая свой чай и невольно анализируя странную пару. Эрвин — это ледник. Глыба льда, под которой скрыты механизмы, вращающие шестерни судьбы всего человечества. Его разум — это лабиринт из стратегий, жертв и глобальных целей. Он — человек-монумент, который не имеет права на слабость или случайную эмоцию. Командующий любил её с такой сокрушительной силой, что это порой пугало даже Леви. В присутствии жены морщины на лбу Смита разглаживались, а взгляд становился… человеческим. Леви понимал: Смит любил в ней именно то, чего лишен сам. Эдна была связью с реальностью, с той самой жизнью, ради которой он посылал людей на смерть. В тот вечер, когда после бала, Смиты скандалили, а Леви и Ханджи «подслушивали» запомнился очень хорошо. Истина, просачивавшаяся сквозь стены, была лишена благородства. Осознание того, что Эдна, при всей искренности и самоотдаче, вписана в биографию Эрвина лишь как необходимый атрибут «надежного человека», вызывало у Леви почти физическую тошноту. Однако самым сокрушительным ударом для капитана стало понимание условий, в которых они все оказались. Аккерман воочию увидел ту бездну, что скрывалась за безупречной выправкой командующего. Эрвин не собирался отпускать Эдну. Ни за что. Не из-за вспышки страсти и даже не из-за любви, которая всё еще тлела где-то в душе. Имидж «идеального офицера» был его главным политическим капиталом в Митре, и статус обманутого мужа, того самого «оленя», над которым будут потешаться в кулуарах власти, неприемлем. Эрвин превратил их жизнь в декорацию, где каждый должен играть свою роль до конца, чтобы не разрушить репутацию, на которой держался корпус. Капитан охотно согласился на странное положение «третьего лишнего», ведомый каким-то мазохистским желанием быть рядом с Эдной, но реальность оказалась куда более уродливой, чем он себе представлял. Теперь жизнь превратилась в бесконечную череду параноидальных приступов и ревности, которую он был вынужден топить в литрах крепкого чая и яростных тренировках. Каждый раз, когда мелькал блеск кольца на пальце Эдны, у Леви темнело в глазах. Кусок металла казался ему клеймом, напоминанием о том, что в глазах закона и общества эта женщина — чужая собственность. Когда дежурные солдаты или заезжие чиновники почтительно произносили: «жена командующего», внутри офицера словно проворачивался зазубренный клинок. Словосочетание било по ушам сильнее, чем грохот пушек. В душе шел постоянный бой. Он по-прежнему безгранично уважал Эрвина — как человека, как лидера, как единственного, кто способен нести на плечах судьбу Стен. Их взаимное доверие было фундаментом Разведкорпуса, и Аккерман знал, что командир ценит его так же высоко. Но политический капкан, в котором Смит держал Эдну, очернял душу капитана едким, густым гневом. Бесило, что человек, призывающий жертвовать всем ради людей, не мог пожертвовать своим «имиджем надежного офицера» ради счастья двух близких. И то, что Эрвин, зная всё, продолжал играть роль заботливого супруга на публике, вызывало у Аккермана желание не просто сорвать с него это кольцо, а разнести весь лживый театр теней в щепки, невзирая на последствия для корпуса. Человек, привыкший к стерильности не только в быту, но и в собственной душе, вдруг обнаружил, что в нем проросла привязанность такой силы, что пугала больше, чем любая угроза из-за Стен. Аккерман — однолюб. Он полюбил Эдну искренне, по-настоящему, и понимал, что эта женщина — первая и последняя остановка. Но натура, выкованная в сырости Подземного города и закаленная в крови вылазок, была слишком закрытой. Никогда не скажет об этом вслух. Для него признание — не слова, а то, как он едва заметно поправляет её ремни перед боем, как заставляет выпить лишнюю чашку чая или как рука замирает в миллиметре от её плеча, когда Эдне больно. Смит любила капитана с той же обезоруживающей честностью, с которой когда-то бросалась на него в драку. Не видела смысла прятать то, что заполняло всё существо. Девушка постоянно говорила Леви о своих чувствах — шептала в полумраке кабинета, произносила одними губами на плацу, вкладывала в каждый теплый взгляд. Для лейтенанта всё, что происходило с Аккерманом, было будто впервые. Несмотря на статус супруги Смита, только с этим резким, колючим человеком познала подлинную близость. С ним не нужно было быть «лицом Разведкорпуса» или «правильным дополнением к герою». Рядом с Аккерманом чувствовала себя живой. Каждое «я люблю тебя» ударяло по офицеру сильнее, чем вражеский клинок. Он лишь молча притягивал Эдну к себе, пряча лицо в изгибе шеи, вдыхая ставший родным аромат дегтярного мыла. Не отвечал словами, но в том, как судорожно сжимались пальцы на её мундире, читалось всё. Несмотря на годы, проведенные в стенах штаба, всё ощущалось как в первый раз. Первый настоящий вдох, первое касание, от которого по коже бежали искры, первые поцелуи. Знали друг друга как облупленные: офицер читал её мысли по малейшему движению бровей, а лейтенант видела за его ледяным взглядом каждое колебание сердца. ​Влюбленность сносила голову обоим, превращая двух дисциплинированных солдат в безумцев. Когда оказывались наедине, за закрытыми дверями кабинета, мир за пределами комнаты переставал существовать. Леви в друг осознал нечто фундаментальное: свою «эмоциональную девственность» он потерял именно с Эдной. До неё всё было функциональным, лишенным той искры, которая заставляет кровь закипать в жилах. Все прошлые связи — мимолетные тени из Подземного города или редкие ночи затишья в корпусе — теперь казались лишь безвкусной, сухой пылью. С ней же каждое касание, каждый судорожный вздох в полумраке комнаты ощущались как первооткрытие. Внутри капитана росло совершенно дикое, несвойственное его дисциплинированной натуре желание. Мечтал просто запереть дверь на все замки, выкинуть ключи и никогда, ни при каких обстоятельствах не выпускать Эдну из комнаты. Хотелось много, бесконечно много её целовать. Целовать везде: коснуться губами вечно нахмуренного лба, соленых от пота висков, кончиков пальцев, которые так прицельно били его ребрам. Везде. Всегда. Эдна испытывала то же самое. Когда оказывались наедине, льнула к нему, словно пытаясь слиться воедино, отвечала на его поцелуи с той же яростной жадностью, словно каждый раз был последним перед казнью. Особое, почти извращенное удовольствие Аккерману доставляли те самые «острые» мгновения, когда дистанция сокращалась до опасного минимума прямо под носом у всего штаба. Просыпалось нечто наглое, хищное, напрочь лишенное обычной щепетильности. Он мог средь бела дня зажать Эдну в темном углу коридора или за стеллажами в архиве, совершенно не заботясь о том, что за поворотом могут послышаться шаги Эрвина или чей-то случайный голос. Руки действовали уверенно и бесцеремонно. Леви нравилось ощущать власть, когда он, не стесняясь, облапывал девушку, хозяйски забираясь ладонями под грубую ткань форменной кофты. Пальцы обжигали её кожу, а губы с какой-то яростной покорностью впивались в изгиб шеи, намеренно оставляя там яркий, неоспоримый засос. Но больше всего подкупала реакция. Эдна мгновенно вспыхивала, щеки заливал густой, маковый румянец, выдавая бурю, бушующую внутри. — Совесть имей… — Тебе же нравится… Она задыхалась от гремучей смеси страха и наслаждения, пока адреналин диким ритмом колотил в висках. Эдна пыталась сопротивляться — упиралась ладонями в твердую грудь, нехотя отталкивала, шепча что-то о дисциплине и риске, но её пальцы судорожно сжимали ткань его рубашки. Безмолвный торг между «нельзя» и «хочу» сводил разведчика с ума. Он видел, как расширяются её зрачки, как она дрожит под его руками, и это доставляло куда большее удовлетворение, чем любая победа над титаном. Забота и нежность не нуждалась в трибунах; она жила в пространстве между вдохом и выдохом, в тех коротких часах, когда двери кабинета закрывались, отсекая шум внешнего мира. Пока Аккерман пропадал на тренировках, изматывая себя и кадетов, Смит молча садилась за его стол, разгребая горы бумажной волокиты, от которой у капитана темнело в глазах. В столовой, не глядя, перекладывала лучшие куски мяса в его тарелку — знала, что при нагрузках обычной порции катастрофически мало, и ей было важнее видеть его сытым, чем наесться самой. Она изучила магию «того самого» чая до мельчайших нюансов температуры воды. — Лейтенант, вы капитана не видели? — Он спит, Армин. Давай я тебе помогу? Пусть Леви отдохнёт… И уже даже не обижалась на колючие выпады — девушка видела за ними усталость и знала, что Леви просто не умеет выражать чувства иначе. Аккерман же отвечал на языке осязаемой, почти болезненной заботы. Он давно привык к её манере сна: Эдна постоянно скидывала одеяло и, словно пытаясь заземлиться, закидывала на него руки и ноги. И, вместо ворчания, лишь притягивал её ближе, мерно поглаживая по плечу или волосам, пока дыхание не становилось глубоким и ровным. Капрал лично проверял её снаряжение перед каждой вылазкой, не доверяя это никому другому, утюжил её вещи, а если на ткани появлялась малейшая прореха — зашивал таким мелким, ювелирным стежком, какой не под силу было сделать ни одной портнихе. Он не приносил Эдне пафосных цветов; вместо них в руках всегда оказывались пахучие хвойные веточки или резные листочки, сорванные за Стенами. — О, есть что погрызть. И в его кармане всегда, как оберег, лежал запасной шнурок для волос — потому что эта «растеряша» умудрялась терять их даже в самой пустой комнате. Они видели каждое движение друг друга, каждый жест помощи. Разведчики сбежали в море высокой травы, прихватив лишь одну флягу с водой и желание просто подышать. Воздух был густым от аромата диких трав, а ветер лениво перебирал верхушки деревьев, словно играя на невидимых струнах. Аккерман смотрел в бескрайнюю синеву неба, слушая, как где-то в вышине заливаются птицы. Рядом послышался тихий, почти благоговейный вздох. — Ты чего? Лейтенант, замерла, не сводя глаз с рыжего комочка — белка, не чуя опасности, деловито сновала по нижней ветке старого дуба. Он смотрел на профиль своего «термита», на её расслабленные плечи, на то, как солнце золотило выбившиеся пряди волос. И тут в голове офицера, который всегда считал себя закоренелым холостяком и циником, презирающим семейные узы как ненужный балласт, вдруг отчетливо и громко прозвучала мысль: «А может, жениться?» Вопрос ударил по сознанию сильнее, чем выстрел из пушки. Аккерман даже не сразу понял, как эта идея — абсурдная, почти преступная в их обстоятельствах — смогла пустить ростки в его голове. «Жениться…» Не для того, чтобы соответствовать статусу «надежного офицера», как это сделал Эрвин, и не ради политического веса. Он прикрыл глаза, представляя, как бы это могло быть: без лжи, без имиджа, просто он и Эдна. Самый ярый холостяк человечества впервые в жизни осознал, что проиграл — не титанам, а женщине, которая сейчас, затаив дыхание, улыбалась лесному зверьку. Не пугали бытовые трудности или потеря пресловутой свободы. Напротив, отчаянно, до боли в груди хотелось состариться вместе с ней. Просыпаться в тишине, видеть её лицо, покрытое морщинами, заваривать чай, когда руки станут слабыми. Но реальность была жестокой… Проклятие Имир тикало внутри Эдны, как часовой механизм. Десять с небольшим лет. Для вечности — это ничто. Пыль. Но это всё, что оставила им судьба. Леви смотрел на профиль Эдны, и сердце обливалось кровью от осознания неизбежного. Он знал, что через десять лет силу Женской особи передадут другой, а его девочка просто исчезнет, оставив после себя лишь пустоту. Хотел каждый из этих оставшихся дней посвятить ей. Ему плевать на «имиджевый брак» Смита, на статус офицера и на осуждение. Если им суждено сгореть так быстро, то она должна уйти, зная — не просто догадываясь, а чувствуя каждой клеткой — что была любимой, единственной и неповторимой. «Эдна… Эдна Аккерман… Как звучит-то странно, но кажется, ей даже идёт» — задумался. Десять лет — слишком мало для жизни, но вполне достаточно для того, чтобы создать мир, в котором она будет счастлива. Леви прикрыл глаза, покрепче сжимая в кармане запасной шнурок для её волос. Эдна перевела взгляд с дерева на Аккермана. — Леви, — тихо позвала лейтенант, и в голосе прозвучала та самая тревожная нежность, от которой у него всегда щемило в груди, — что случилось? Ты смотришь так, будто решаешь судьбу всего мира в одиночку. Капитан не шелохнулся. Слова о том, как сильно он хочет забрать её у Смита, как хочет надеть на её палец другое кольцо и прожить с ней каждую секунду из оставшихся десяти лет, уже жгли язык. Но нет… Зоэ и Армин сейчас рисковали головами в тылу врага, пытаясь отыскать Эрена, обстановка накалялась, и любая личная буря внутри штаба могла стать последней каплей. Разговор о разводе с Эрвином неизбежно превратился бы в очередную бойню — холодную, изматывающую и бесполезную. Аккерман медленно выдохнул, заталкивая свое признание поглубже, туда, где оно не сможет причинить вреда. — Ничего не случилось, — голос прозвучал суховато, но в нём нет привычной резкости, — просто наблюдал за той же белкой, что и ты. — За белкой? — Эдна недоверчиво прищурилась, всматриваясь в его серые глаза, — ты смотрел на неё с таким видом, будто собирался объявить ей войну или… или предложить что-то очень серьезное. Леви едва заметно дернул уголком губ. — Шустрая засранка, — отрезал офицер, переводя взгляд на ветки дуба, — мечется туда-сюда, не знает покоя. — Ну, раз так, — потянулась, словно кошка, — значит, мне просто показалось. Хотя у тебя были очень странные глаза, капитан. Почти человеческие. — Заткнись и смотри на природу, пока есть возможность. Он знал, что Эдна не поверила. Сейчас, когда весь мир летел в бездну, маленькая ложь была их общим щитом от реальности. Ветер на мгновение стих, оставив их в абсолютной, почти звенящей тишине. Аккерман продолжал смотреть в небо, но пальцы, перебирающие травинку, заметно напряглись. Он ненавидел пустые разговоры о будущем, которое висело на волоске. — Ты когда-нибудь… хотела бы стать матерью? Задал этот вопрос не просто так. Между ними уже случались те самые моменты «не успел», когда страсть оказывалась сильнее осторожности, и случайная беременность едва не становилась реальностью. В те дни сердце Леви пропускало удары от смеси ужаса перед обстоятельствами и какого-то дикого, запретного трепета. Девушка лишь задумчиво прикусила губу, глядя, как белка окончательно скрылась в листве. — Не знаю, Леви… Наверное, я была бы не против. Но возраст… А если не получится у самой… На наш век детей хватит. Она мягко улыбнулась и повернула голову к нему, соприкасаясь виском с его виском. — В конце концов, у нас уже есть целый детский сад. Микаса, Жан, Эрен, Саша, Конни, Армин… Воспитывай — не хочу. Леви хмыкнул, вспомнил их отряд, оболтусов, которые за годы сражений действительно стали для них с Эдной чем-то вроде большой, шумной и проблемной семьи. — Эти уже выросли. С ними уже не так интересно. Слишком много огрызаются и слишком редко моют за собой тарелки без пинка. — Только представь, — протянула девушка, — если ребята решат остепениться. Тебе ведь придется с ними нянчиться. Будешь сидеть в окружении мелких карапузов, а они станут называть тебя «дедушкой Леви». Офицер поперхнулся воздухом и посмотрел на неё так, словно она предложила ему добровольно обнять Зоэ. — Дедушкой? Мне ещё нет и сорока, а ты уже записываешь меня в дряхлые старики. Однако воображение офицера против воли выдало серию картинок, от которых у него задергался глаз. Представил детей Йегера и Микасы — это наверняка были бы неуправляемые стихийные бедствия, которые начали бы крушить Стены еще в колыбели. Ребенок Саши и марлийца Николо? Этот бы точно сожрал все запасы провианта в штабе раньше, чем научился бы ходить. Про наследников Кирштейна или Конни и думать страшно — количество глупости на квадратный метр превысило бы все нормы. — Единственное утешение, что ребенок Армина точно будет нормальным. У парня мозгов хватит на десятерых, хоть один в этом балагане будет уметь вовремя закрывать рот и держать в руках книгу, а не вилку или клинок… Но нянчиться, конечно, придется, куда я денусь, — буркнул Леви, потирая переносицу, — если оставить этих детей на их непутевых родителей, они вырастут такими же оболтусами… Придется мне взяться за дело. Уж я-то прослежу, чтобы новое поколение выросло нормальным. Будут знать дисциплину, тактику и, что важнее всего, научатся убираться… Эдна мягко улыбнулась, видя, как за напускной суровостью Аккермана проглядывает та самая глубокая, почти отцовская привязанность к подопечным. Он уже ворчал, как настоящий дед, но в этом ворчании было обещание защиты и будущего, ради которого они всё ещё продолжали сражаться. Леви чуть прищурился, глядя на то, как солнечные зайчики пляшут в волосах Эдны. — Кстати… Я тут случайно услышал, как эти «дети» из отряда величают нашу, — он на секунду замялся, подбирая слово, — нашу пару. Девушка мгновенно оживилась. Зная фантазию Саши, Конни или Жана, можно было ожидать чего угодно. — И как же? Леви тяжело вздохнул, словно одно упоминание об этом наносило урон репутации сильнейшего воина человечества. — Ледна. — Ледна? — переспросила Эдна, пробуя непривычное слово на вкус. — Именно. Леви плюс Эдна равно Ледна, — пояснил Аккерман. — Ледна… Ха, — повторила, и на щеках проступили те самые ямочки, — по-моему, звучит очень даже мило. — Теперь у нас есть не только «внуки», но и официальное название нашего балагана… На поляне снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена чем-то сокровенным, почти осязаемым. Лейтенант приподнялась и внимательно посмотрела на Аккермана. — А ты, Леви? Ты вообще видишь себя в роли отца? Можешь представить, что кто-то будет называть тебя «папой», а не «капитаном» или «Аккерманом»? — Как-то не задумывался об этом, — ответил капитан, глядя в бесконечную синеву неба, — мы, разведчики, сплошь безумцы, и живем от одной вылазки до другой, не зная, дотянем ли до заката. В корпусе редко у кого появляются дети… по крайней мере, я не знаю таких людей… Эдна молча перекатилась по траве и легла ему на грудь, чувствуя мерный, сильный стук сердца под рубашкой. — А если бы всё было иначе? Если бы мы могли выбирать… кого бы ты хотел больше: сына или дочку? Офицер замер, и представил маленькую копию себя — хмурого мальчишку с клинком в руках, вечно пачкающего колени в пыли Подземного города… и эта картинка совсем не вдохновила. Он закрыл глаза, на мгновение погрузившись в раздумья, которые были в новинку. — Дочку, — наконец произнес мужчина, и голос стал непривычно мягким, лишенным всякой колкости, — я бы хотел дочку. — Дочку? Почему именно девочку? Леви открыл глаза и посмотрел прямо на неё. В этом взгляде было столько невысказанного признания, что у лейтенанта перехватило дыхание. — Потому что я бы хотел, чтобы она была похожа на тебя, — ответил, коснувшись пальцами её лица, — чтобы у неё были такие же ямочки на щеках… С твоими глазами и ресницами. Миру не нужно два таких угрюмых типа, как я, а вот еще одна Эдна — это то, ради чего, возможно, стоило бы задержаться подольше. — Ты на солнце перегрелся?! — Заткнись. Смит не ожидала от этого закрытого, сурового человека такой пронзительной искренности. В его словах не было игры — только глубокое, почти болезненное желание сохранить в этом мире след той любви, которую он наконец обрел. — Это… самое удивительное, что ты когда-либо говорил, — прошептала, пряча лицо у него на груди, чтобы скрыть внезапно подступившие слезы. Аккерман ничего не ответил, лишь привычным жестом погладил её по волосам, а затем рука скользнула к щеке, словно он уже пытался нащупать те самые ямочки.