Исповедь

Для Аккермана тело Эдны — это храм, который он оскверняет и которому поклоняется одновременно. Фетиши: Длинные волосы. Фанатично предан её длине. Когда лейтенант стрижется, он чувствует почти физическую потерю. Нужно наматывать их на кулак, вдыхать их запах. Ямочки на щеках. Самый обезоруживающий элемент. Когда она смеется, Леви хочет впиться в эти впадинки губами. Контраст температур. Его всегда холодная кожа против её вечно горячей, почти лихорадочной кожи. Жар сводит с ума. Ключицы. Считает их самой изящной частью её тела, любит вылизывать ямки между ними. Черные густые ресницы. Капитану нравится смотреть, как они дрожат, когда она закрывает глаза от удовольствия. Ладони. Контраст силы и внешней хрупкости пальцев. Родинки. Знает расположение каждой. Для него это созвездия на её теле, которые соединяет поцелуями. Грудь. Он одержим её формой и тяжестью, особенно тем, как она колышется при дыхании. Задница. Любимая мишень для шлепков и грубых, собственнических захватов. Одинаковый рост. Позволяет ему смотреть ей прямо в глаза. Идеальная симметрия. Бледность кожи. Нравится, как его бледные пальцы сливаются с её кожей, создавая единое полотно. Чернота волос. Визуальный экстаз от того, как их пряди смешиваются на подушке. Изгиб шеи. Место, где смыкаются зубы, оставляя метки. Звук «хрюканья» при смехе. Нелепый звук делает её в его глазах живой и настоящей. Живот. Гладкий, подтянутый, тёплый. Лодыжки. Нравится их тонкость. Влажные губы. Особенно после того, как она прикусывает их от боли или наслаждения. Мышцы спины. Леви любит проводить пальцами по желобку вдоль позвоночника. Уши. Он любит шептать туда гадости, покусывая мочку. Колени. Аккерману нравится заставлять её стоять на них перед собой. Пульсация вены на шее. Видеть, как её сердце ускоряется из-за него. Шрамы. Каждая отметина на её теле для него — история, которую он перечитывает губами, и в которой поучаствовал сам. Вкус кожи за ухом. Личная «точка невозврата». Следы от пальцев. Видеть красные пятна на её бедрах от собственных рук. Голос. Глубокий, когда она шепчет, и звонкий, когда смеется. Дрожь пальцев. Признак того, что он довел её до предела. Запах дегтярного мыла на её коже. Ассоциация с домом и чистотой, несмотря на то, что его это бесит. Взгляд из-под челки. Когда она смотрит на него вызывающе. Тонкие запястья. Которые он может обхватить одной рукой. Гибкость. Возможность принимать любые позы. Тепло её ладоней на его груди. Когда пытается согреть. Её вид в его рубашке. Визуальное подтверждение владения. Зубы. Нравится, когда она кусает. Рельеф пресса. Жесткость солдата под мягкой кожей. Тень от ресниц на щеках. Когда Эдна спит. Припухлость губ после секса. Его «работа», видимая всем. Дрожь плеч. Когда он касается её неожиданно. Целостность тела. Несмотря на то, что она титан, он ценит её человеческую форму. Кинки. Захват за волосы на затылке. Когда она хватает его, Леви теряет рассудок. Момент власти над ним, который Аккерман с удовольствием позволяет. Чувствительность. Любимое — когда спустя часы она всё еще вздрагивает от любого его движения. Это доказательство того, что он «прошил» нервную систему. Грязное лапанье. Нарочито грубые, жадные движения рук. Он не нежничает, а заявляет права. Собственничество. Ненавидит, когда на неё смотрят другие (особенно Эрвин), и в сексе вымещает эту ревность. Доминирование в строю. Обмениваться тайными взглядами во время собраний, зная, что под формой у неё горят его следы. Секс в кабинете. Прямо в штабе, когда за дверью могут пройти солдаты. Отказ от нежности. Переход к животной страсти, когда слова излишни. Шепот приказов. Когда он говорит, что делать, а она обязана подчиниться. Синхронность. Ощущение, что они — одно существо из-за одинаковой внешности и роста. Сенсорная депривация. Завязывать ей глаза. Контроль оргазма. Не позволяет ей кончить, пока сам не разрешит. Грязные разговоры. Леви не болтлив, но в постели он говорит циничные, возбуждающие вещи. Ревность к Смиту. Делать особенно больно или сладко именно после того, как она провела время с Эрвином. Маркировка. Проводить пальцем по её родинкам, «пересчитывая» свое имущество. Зеркало. Заставлять смотреть на себя, когда он владеет ею. Игра в «Капитана и подчиненную». Использование устава как эротического подтекста. Сон в обнимку. Потребность чувствовать её тепло всю ночь, чтобы не замерзнуть самому. Слизывание крови. Если она поранится. Грубые поцелуи. До вкуса железа. Захват за горло. Нежно, но ощутимо, чтобы чувствовала превосходство. Секс на её рабочем столе. Осквернение официального статуса. Принуждение к зрительному контакту. «Смотри на меня, Эдна». Крики. Леви нужно слышать, как она срывает голос от экстаза. Запрет на одежду. Оставлять её обнаженной в безопасных помещениях. Мытье её волос. Личный ритуал заботы и поклонения. Секс на рассвете. Когда мир еще спит, и они — единственные живые. Её попытки доминировать. Которые он жестко пресекает, чтобы завестись еще сильнее. Прикосновения под столом. Во время ужина в столовой штаба. Хватка за спину. Когда её ногти оставляют борозды. Ощущение сердца под ладонью. Подтверждение, что она жива. Скрытая нежность. Неожиданные поцелуи в висок между грубыми толчками. Использование ремней снаряжения. Как элементов связывания. Признание: «Только ты». Слова, которые он выбивает из неё. Её жар против его холода в момент пика. Температурный взрыв. Финал. Полное опустошение и тишина, когда он утыкается ей в шею, зная, что Эдна — его единственная истина. Леви никогда не признается в этом вслух, но каждый из пунктов — способ сказать ей «я люблю тебя», не используя слов, которые кажутся слишком слабыми. Для Эдны притяжение к Аккерману всегда было сродни зависимости. Она кокетка по натуре, гибкая и текучая, словно ртуть, и тело откликается на капитана мгновенно. Пока он хранит суровое молчание, Эдна заполняет тишину своей болтливостью, шепотом и стонами. Фетиши: Вены на предплечьях. Когда Леви закатывает рукава рубашки, обнажая рельефные руки. Шрамы. Эдна обожает целовать каждую отметину, видя в них карту его выживания. Голос. Тональность низкого баритона, особенно когда он отдает приказы. Запах. Смесь черного чая, мыла и едва уловимого запаха стали. Глаза. Серо-стальной цвет, меняющийся в зависимости от освещения до льдисто-голубого. Лаконичность. Умение сказать одно слово там, где другие тратят тысячи. Рост. Тот факт, что они одного роста, позволяет ей смотреть Леви прямо в глаза во время близости. Мускулатура. Сухая, «рабочая» мускулатура без лишнего жира. Шейные артерии. Вид пульсирующей жилки, когда он злится или возбужден. Безупречная белизна рубашек. Контраст чистоты ткани и грязных мыслей, которые он вызывает. Стоны. Редкие, тягучие, вырывающиеся против его воли. Взгляд. Тяжелый, обещающий, от которого у неё слабеют колени. Фамилия: Тягучее, медленное произношение: «Ак-кер-ман…». Прямая спина. Идеальная выправка даже в моменты слабости. Стук сапог. Ритм, который она узнает из тысячи. Влажные волосы после ванны. Когда они падают ему на глаза. Шейный платок. Фетиш на то, чтобы медленно развязывать его зубами. Сила хвата. Когда он удерживает за запястья. Тени под глазами. Придающие ему вид падшего ангела. Манера сидеть. Нога на ногу, расслабленно, но опасно. Скрытая нежность. Когда он думает, что Эдна спит, и поправляет одеяло. Походка. Бесшумная, как у хищника. Кровожадность в бою. Эдна находит его смертоносность возбуждающей. Как он застегивает пуговицы. Медленно, с педантичностью. Умение подчинять взглядом. Привычка пить чай, глядя на неё поверх чашки. Короткие ногти. Всегда чистые и аккуратные. Как он произносит её имя. Кинки: Без кислорода. Когда Леви перекрывает ей кислород рукой во время входа — это самый сильный триггер. Ручная стимуляция. Эдна обожает ласкать его рукой, доводя до предела и наблюдая за лицом. Раздевание. Она берет на себя роль того, кто снимает с него слои брони и одежды. Доминирование. Эдне нравится чувствовать себя полностью захваченной его волей. Секс в кабинете. Риск того, что за дверью могут быть солдаты или Эрвин. Ограничение подвижности. Когда он прижимает её руки над головой. Грубые поцелуи. До крови, до боли, до хрипа. Укусы. Она любит кусать его за плечи, а он — её за шею. Позиция «наездницы». Где она может полностью контролировать глубину, глядя в глаза. Шепот на ухо. Низкий голос, перечисляющий, что он с ней сделает. Следы от его ремней УПМ на теле. Когда он заставляет её просить. Секс во время грозы. Вспышки молний освещают его лицо. Оральные ласки. Эдна любит доминировать в этм процессе. Поцелуи в живот. Его колено между её бедер. Когда Леви медленно облизывает пальцы Эдны. Несмотря на свою внешнюю холодность, в постели Аккерман проявляет себя как ненасытный, властный и крайне внимательный любовник. Учитывая характер и физиологию капитана, его отношение к сексу строится не на количестве, а на экстремальной интенсивности и качестве. Для человека, который спит по четыре часа в сутки и живет в состоянии постоянной боевой готовности, секс — это не «разрядка перед сном», а мощный выброс накопленной энергии. Периодичность. Редко, но до изнеможения. Леви не из тех, кто предпочитает «супружеский долг» по расписанию три раза в неделю. Его график продиктован внутренним ритмом и внешними обстоятельствами. Вспышки. Леви может неделями сохранять холодное, почти монашеское спокойствие, полностью уходя в работу, тренировки и планирование. В это время он кажется почти бесполым. Но когда внутренний резервуар переполняется, или когда уровень стресса достигает пика, требуется тотальная разрядка. В такие периоды секс случается несколько раз за ночь — яростный, глубокий, лишающий сил обоих. Самая высокая периодичность наступает сразу после возвращения из-за Стен или крупных сражений. Когда адреналин еще кипит в крови, а запах смерти стоит в ноздрях, капрал нуждается в Эдне как в единственном доказательстве того, что он всё еще жив. В такие моменты не нужно «часто», нужно «до потери сознания». «Марафоны» вместо «быстрых перекусов»: Аккерман не любит спешку, если только обстоятельства не вынуждают. Если он решил уделить время Эдне, делает это с той же тщательностью, с какой чистит свои клинки. Для него идеальный ритм — один раз в несколько дней, но так, чтобы после этого Смит не могла встать с кровати, а на его теле не осталось живого места от её ногтей. Биологические часы сбиты годами в Подземном городе и службой в Разведкорпусе. Самый продуктивный и желанный для него секс происходит в глубокой ночи — между двумя и четырьмя часами утра, когда весь штаб спит, и их никто не может потревожить. Для него секс с Эдной — акт доверия. Как человек, который привык всегда быть начеку, он позволяет себе «отключиться» и довериться партнеру крайне редко. Если бы секс был слишком частым и обыденным, он потерял бы для него свою сакральную ценность «искупления». Нравится ощущение голода. Леви ценит то состояние, когда желание становится почти физической болью, и момент обладания Эдной после долгого воздержания приносит ему почти религиозный экстаз. Капитан предпочитает редкий, но сокрушительный по силе секс. Ему важно чувствовать, что каждая такая встреча — это событие, меняющее химию крови, а не просто физиологическая привычка. Для Эдны вопрос секса — это не просто физическая разрядка, а способ подтверждения жизни, особенно учитывая её природу носителя титана и вечную близость смерти в Разведкорпусе. Её темперамент, помноженный на природное кокетство и эмоциональность, диктует свои правила. Для Смит идеальная периодичность — каждый день, а в идеале — еще и каждую ночь. Ей важно чувствовать Леви постоянно. Для неё близость — это способ «заземлиться», сбросить напряжение от командования и тяжелых мыслей. Даже если это будет не полноценный акт, а короткая, острая стычка в кабинете или долгие ласки перед сном. Необходимо тактильное подтверждение. Будучи носителем титана, Эдна подвержена всплескам внутренней энергии. В периоды, когда регенерация работает на пике, её либидо взлетает до небес. В такие дни ей может хотеться Леви несколько раз в сутки. Она становится невыносимо болтливой, дразнящей и активной, пока Аккерман не «усмирит» её пыл. Сперва капитан охотно соглашался, но потом начал от неё убегать. Самый любимый ритм Эдны наступает после экспедиций или долгих разлук. В такие моменты периодичность превращается в непрерывный марафон. Она способна не выпускать Леви из спальни сутками, наверстывая упущенное время. В эти периоды секс для неё становится единственным способом заглушить шум в голове и вновь почувствовать себя женщиной, а не солдатом. Один день это может быть бесконечно долгая прелюдия с разговорами и нежными поцелуями всех шрамов, а на следующий — резкий, почти агрессивный секс в коридоре штаба, потому что она «просто больше не может ждать». Эдна — жадный партнер. Она хочет Леви много, часто и во всех проявлениях. Поиск золотой середины для этой пары — это процесс настройки двух сложных механизмов. С одной стороны — Леви, человек крайностей, который привык сублимировать энергию в чистку или тренировки и порой может уходить в себя. С другой — Эдна, чья природа титана требует постоянной подпитки, физического контакта и подтверждения того, что она желанна. Леви не из тех, кто любит «быстрые перекусы». Для него близость — это ритуал, требующий чистоты, как физической, так и ментальной. Поэтому они могут не заниматься сексом каждый день, но когда это происходит, то затягивается на часы. Эдна со временем научилась ценить эту глубину. Она знает: если Леви прикоснулся к ней, он будет принадлежать ей без остатка всю ночь. Это качество компенсирует ей те дни, когда Аккерман слишком измотан или погружен в свои мысли. Эдна — кокетка и кинестетик. Ей нужно трогать, гладить, ощущать. Леви же часто бывает закрыт. Золотая середина здесь нашлась в постоянном невербальном контакте. Жесты снимают её тревожность и утоляют сенсорный голод, позволяя не давить на Леви в те моменты, когда он не готов к полноценному акту. Смит может начать заигрывать в самый неподходящий момент, и Леви это втайне льстит. Их уговор прост: Эдна проявляет инициативу на 80%, а Леви оставляет за собой право сказать «нет», если он действительно пуст внутри. Эдна не обижается на отказы, потому что знает — когда Леви «созреет», он возьмет своё с двойной силой, вспоминая все её кокетливые намеки. Баланс — это сочетание её горячего темперамента и его ледяного спокойствия. Эдна дает огонь, Леви дает структуру. Она учит его не бояться своих желаний, а он учит её терпению и тому, что ожидание только усиливает удовольствие. Леви приподнялся на локтях, откидываясь на спинку кровати. Он видел блеск в глазах Эдны — дикий, голодный, почти животный. — Ну давай, — хрипло выдохнул, едва заметно кивнув, — нападай, зараза. Знаю же, что не дотерпишь до вечера, всё нутро извертишь. Эдна не заставила себя ждать. Она перекинула ногу через его бедра, усаживаясь сверху, и прижалась обнаженной грудью к торсу. Контраст её горячей кожи и его вечно прохладного тела вышиб из Леви остатки сна. Смит вцепилась пальцами в плечи, сминая кожу, и начала покрывать шею быстрыми, жадными поцелуями. — Какой же ты вкусный, Аккерман… Прямо здесь, под кожей, чувствую, как она пульсирует. Леви лишь усмехнулся, запрокидывая голову и подставляя горло. Чувствовал, как по телу бегут мурашки, а внизу живота всё скручивается в тугой узел. Разбаловал. Позволял ей то, за что любого другого придушил бы на месте. Клыки Эдны, легко словно нож в масло, вошли в плоть у самого основания его шеи. Леви резко выдохнул, тело выгнулось, пальцы впились в простыни. — Блять, — прошипел, — больно, Эдна… сука, как же больно. Но он не отстранился. Напротив, запустил руку в её темные волосы, прижимая голову плотнее к своей ране. Леви чувствовал, как первая горячая струйка крови — густой, сладкой, «высшего сорта» — потекла вниз, к ключице. Спустя минуту резкая боль сменилась странным, дурманящим удовольствием. Леви ощущал, как она слизывает кровь, ведя языком по рваным краям. Безумие, чистый садомазохизм, который понимали только они двое. — Вкусно тебе, стерва? — грубо прошептал, и голос сорвался на хрип, — завтра опять в ебаной водолазке ходить… Эдна оторвалась от его шеи, губы испачканы алым, а в глазах стоял туман. Она выглядела пьяной от крови. Леви посмотрел на её окровавленный рот и, не выдержав, притянул за затылок, впиваясь в губы жестким, соленым от крови поцелуем. — Слизывай, — приказал, снова подставляя шею, — всё до капли. Чтобы ни одного следа мимо ключицы не ушло. Он чувствовал, как её бедра дрожат на нём. Регенерации не было, и капитан знал, что шея будет ныть еще пару дней, а Эдна потом будет ходить за ним хвостиком с мазями и виноватым лицом. Но сейчас плевать. — Не останавливайся, — выдохнул, когда Эдна бережно припала к ранке, успокаивая боль языком, — еще раз так сделаешь — и я тебе губу в кровь раздеру, будем квиты. Поняла? Лейтенант лишь что-то невнятно промычала ему в шею, продолжая ласкать поврежденную кожу. Для этой пары ритуалы — это не просто привычки, а невидимый клей, который удерживает их связь в мире, где каждый день может стать последним. «Лишняя» чашка. Когда Леви заваривает чай в штабе, он всегда оставляет одну чашку на краю стола «для себя», но Эдна знает — она может зайти, молча выпить её и уйти. Это их способ сказать «я рядом». Поправка воротника. Перед выходом на плац Эдна всегда поправляет Леви шейный платок. Со стороны — дисциплина, на деле — секундное касание кожи пульсирующей вены. Взгляд через плечо. На совещаниях у Эрвина, когда ситуация накаляется, Леви бросает на Эдну короткий взгляд. Если она едва заметно кивает, он остывает. Рапорты «между строк». В официальных отчетах, которые Эдна пишет для капитана, она иногда использует специфические обороты или ставит кляксу в определенном углу — это сигнал о её настроении или усталости. «Сигаретный» пакт. Леви не выносит дыма, если не курит сам, но Эдне он позволяет курить рядом, если она стоит с подветренной стороны. Это высшая степень лояльности к её привычкам. Передача документов. Когда они передают друг другу бумаги, их пальцы задерживаются друг на друге ровно на секунду дольше, чем требует приличие. Проверка на чистоту. Эдна специально оставляет «недочет» в своей комнате, чтобы Леви зашел его исправить и остался на лишние десять минут. Смена дегтярного мыла. Леви всегда следит, чтобы у Эдны в умывальнике лежал свежий брусок её любимого мыла. Чтение вслух. По вечерам Эдна читает книги или газеты, пока Леви штопает форму или чистит сапоги. Ему нравится звук её голоса. Уход за волосами. Эдна — единственная, кому Леви доверяет подровнять свои волосы сзади. Тайные записки. Оставляют друг другу клочки бумаги в карманах формы. Леви пишет кратко: «Ешь», Эдна — рисует маленькие рожицы или пишет: «Аккерман, ты зануда». Стирка. Леви никогда не доверяет прачечной свои и её вещи. Он стирает их сам, вручную, считая это актом заботы. Окна. Вечером Эдна всегда проверяет, плотно ли закрыты окна в комнате Леви, зная его нелюбовь к сквознякам. Ожидание у ворот. Кто бы ни возвращался с вылазки первым, он всегда стоит у входа, пока не увидит знакомый силуэт на горизонте, и только тогда уходит. Шепот по фамилии. В моменты пика Эдна тягуче шепчет: «Аккерман…», а он отвечает ей резким и властным: «Смит». Это напоминание об их статусе и о том, что они нарушают правила. «Слепая» ласка. Леви любит ласкать её в полной темноте, заставляя Эдну ориентироваться только на запахи и тактильные ощущения титана. Принуждение к болтливости. Леви специально замедляет темп, пока Эдна не начнет умолять его или рассказывать, как сильно она его хочет. Нравится «вскрывать» её натуру кокетки. Финальный чай. После секса всегда выпивают одну чашку чая на двоих, сидя на полу у кровати, прежде чем Эдна ускользнет в свою комнату до рассвета. Обмен взглядами перед воротами. Последний зрительный контакт перед тем, как Эрвин даст команду «Вперед!». Сон по очереди. В опасных зонах они спят спина к спине. Эдна доверяет его инстинктам больше, чем своим глазам. Передача донесений. Эдна всегда старается доставить отчет Леви лично, чтобы лишний раз коснуться его пальцев при передаче бумаги. Хранение секретов. Если кто-то из них совершает ошибку в бою, чаще это Эдна, они обсуждают это наедине, не доводя до трибунала Эрвина. «Смертный медальон». Перед вылазкой проверяют наличие друг у друга жетонов, порой задерживая руку на груди партнера чуть дольше. Утренняя инспекция. Леви заходит в комнату Эдны и ворчит на беспорядок, пока она медленно просыпается. Кража рубашек: Эдна обожает спать в его чистых рубашках, пока капитан на ночном дежурстве. Общий шкаф. Несмотря на разные комнаты, их вещи постепенно перемешиваются. Выбор чая. Каждое воскресенье они выбирают новый сорт чая для следующей недели. Тихие прогулки по плацу. Поздно вечером, когда все спят, они просто ходят кругами, держась за мизинцы. «Договор о тишине». Иногда они просто сидят в одной комнате час, не говоря ни слова. Подарки-артефакты. Леви дарит ей редкие камни или необычные перья, найденные за стенами. Поддразнивание ростом. Эдна иногда встает на цыпочки, чтобы быть выше, и Леви тут же её осаживает. Имитация акцентов. Эдна изображает знать из Митры, чем всегда вызывает у него редкий смешок. Страхи этой пары — темная изнанка их преданности. В мире, где смерть стала обыденностью, самые глубокие опасения связаны не с самой кончиной, а с тем, что останется после нее, и с теми метаморфозами, которые накладывает на душу война. Страхи Эдны: Страх его эмоционального выгорания. Она боится, что однажды он увидит столько смертей, что сердце окончательно превратится в камень, и в нем не останется места для нежности к ней и жизни. Страх «последнего приказа». Она боится момента, когда ей придется выбирать между приказом Эрвина и спасением жизни Леви. Страх его инвалидности. Не из-за тягости ухода, а из-за того, что она знает, как сильно Леви сломает невозможность быть «сильнейшим воином». Страх, что он её разлюбит из-за её «титанической» природы. Она боится, что он начнет видеть в ней монстра, а не женщину. Страх, что он узнает о её тайных сомнениях. О том, что иногда она хочет бросить всё и сбежать, оставив корпус и Эрвина. Страх его брезгливости к её ошибкам. Что её неуклюжесть или «грязные» поступки на службе вызовут у него искреннее отвращение. Страх его молчания. Когда Леви закрывается в себе на недели, и она не может пробиться сквозь эту стену. Страх, что он умрет раньше неё. Эдне придется доживать свое время с дырой в груди. Страх, что он станет винить её в смерти Эрвина. Если когда-нибудь ей придется сделать выбор не в пользу Смита. Страх потерять его доверие. Один раз солгав ему, боится, что больше никогда не вернет ту чистоту отношений, что у них есть. Страх его физической боли. Видеть, как он превозмогает травмы, не имея возможности забрать эту боль себе. Страхи Леви: Страх её «13 лет». Даже если она носитель особого титана, он боится, что срок истечет раньше, чем он успеет ею насмотреться. Страх её неосторожности. Леви до безумия пугает её растяпистость и неуклюжесть — он боится, что она погибнет по нелепой случайности. Страх её привязанности к Эрвину. Что он всегда будет для неё «вторым номером», временным увлечением по сравнению с «божеством» Смитом. Страх её осквернения. Если Эдна попадет в плен к врагу, и он не успеет прийти на помощь, чтобы защитить её честь и жизнь. Страх её слез. Леви теряется, когда она плачет; для него это единственное оружие, против которого он бессилен. Страх её регенерации. Боится, что из-за способности исцеляться она станет слишком рисковать собой, считая себя бессмертной. Страх, что он принесет ей неудачу. Будучи «проклятым» выживать в одиночку, Аккерман боится, что его близость навлечет на неё смерть. Страх её разочарования в нем. Что когда она увидит его истинную, «грязную» сторону из Подземного города, её любовь превратится в жалость. Страх её трансформации. Видеть, как она превращается в титана — для него это каждый раз напоминание о том, как далека Эдна от обычной человеческой жизни. Страх её одиночества. Что если он умрет, она останется один на один со своей фамилией Смит и невыносимой тоской. Страх её воспоминаний. Что Пути или память прошлых титанов изменят её личность, и она перестанет быть «его» Эдной. Страх не успеть сказать ей главное.Что под всей этой коркой льда и ворчания он любит её сильнее самой жизни. Выбор между этими двумя людьми никогда не был вопросом логики. Это столкновение двух стихий, которые нашли друг в друге спасение. Почему Эдна выбрала Леви? Без масок. Рядом с ним не нужно играть роль идеальной «жены офицеры» или безупречного офицера; Леви видит её насквозь. Абсолютная надежность. Эдна знает, что если мир будет рушиться, Аккерман будет последним, кто выпустит её руку. Внутренняя чистота. За грубостью и сарказмом скрывается самая чистая и честная душа, которую она когда-либо встречала. Лаконичность. Один его короткий кивок стоит для неё тысячи красивых речей придворных Митры. Сила духа. Способность вставать после каждой потери вдохновляет её продолжать жить. Глубокая чувственность. Смит разгадала тайну: за его холодом скрывается вулкан страсти, который принадлежит только ей. Контраст с Эрвином. Леви — это приземленность, осязаемость и жизнь «здесь и сейчас», в то время как Эрвин всегда принадлежал истине и мечте. Честность. Он никогда не лжет ей, даже если правда причиняет боль. Умение слушать. Аккерман может молчать часами, но она знает, что он слышит каждое её слово. Физическая химия. Тело откликается на него так, как не откликалось ни на кого другого; это на уровне инстинктов. Он увидел в ней женщину. Не инструмент войны, не фамилию Смит, а просто Эдну. Почему Леви выбрал Эдну? Гибкость. Как физическая, так и ментальная; она — единственная, кто может подстроиться под его сложный ритм. Она его не боится. Эдна — одна из немногих, кто не трепещет перед «сильнейшим воином», а может поддразнить или осадить его. Кокетство. Эта черта её характера заставляет его чувствовать себя живым мужчиной, а не просто машиной для убийства. Верность до гроба. Леви знает, что она пойдет за ним в самый ад, даже если он сам будет против. Чувственность. Она научила его получать удовольствие от физической близости, сделав её актом исцеления. Забота о нем. Леви привык заботиться обо всех, но только Эдна искренне заботится о нем самом. Фамилия: Ему льстило и одновременно причиняло боль то, что такая женщина выбрала его, «отброса» из трущоб. Голос. Может быть командным на плацу, но когда она шепчет его фамилию в постели, он готов отдать ей всё. Эдна видит в нем мужчину. Для неё он не легенда, а просто Леви — со всеми его причудами и низким ростом. Что Леви больше всего не любит в Эдне? Ложь про прыщи. Леви бесит, когда она давит их до красноты, а потом стоит, окутанная паром регенерации, и с невинным видом заявляет, что «оно само». Голая поясница: Из-за её форм любые кофты задираются выше положенного. Леви бесится, видя её открытую спину, которую может заметить кто-то другой. Её удачливость в картах. Он просчитывает ходы, а она просто выигрывает на интуиции, что заставляет его чувствовать себя дураком. Вера в гадания. Когда Эдна начинает раскладывать пасьянсы на «удачный поход» или гадать на кофейной гуще, Леви едва сдерживается, чтобы не выкинуть чашку в окно. Сходство с Эрвином в быту. Иногда он смотрит на то, как она раскладывает бумаги или поправляет воротник, и его прошибает холодный пот: «Я живу с женской версией Смита». Вши-паранойя. После вылазок он ищет у неё вшей так рьяно, что Эдна рискует остаться лысой. Его бесит, что она «магнит для заразы». Забытые заколки. Он находит их везде: в чашках, в карманах, в своих сапогах. Привычка «течь» от его взгляда. Иногда нужно просто отдать приказ, а она уже смотрит на него так, что у него самого сбивается дыхание. Манера занимать всю кровать. Несмотря на их одинаковый рост, Эдна умудряется раскинуться так, что Аккерману остается край подушки. Её манера перебивать его маты. Когда Эдна пытается «культурно» завершить его фразу. Когда она напоминает ему о его возрасте. Ёё привычка засыпать с книгой на лице. Что Эдна больше всего не любит в Леви? Его страсть к её вещам Когда Аккерман натягивает её футболки, которые ему в облипку, Эдна злится. Он в них слишком сексуален, а ей потом нечего надеть. Баня-преисподняя. Если Леви топит, там невозможно дышать. Эдна уверена, что он пытается всех там зажарить живьем. Идеальное бритье. Её бесит, что у него нет раздражения, а кожа всегда гладкая, как шелк, при минимальных усилиях. Отсутствие волос на теле. «Леви, у тебя даже брови не срастаются! Ты вообще человек?» — её искренне возмущает его физиологическая «лаконичность». Генеральные уборки штаба. Когда Аккерман поднимает всех в четыре утра с тряпками, Эдна мечтает о трибунале для него. Аппети. Она в ужасе от того, сколько он ест. Эдна боится, что на гражданке ей придется полдня стоять у плиты, чтобы этот «маленький обжора» был сыт. Шушуканье с Эрвином. Когда эти двое уходят в угол и что-то тихо обсуждают, игнорируя её, Эдна готова взорваться от ревности и любопытства. Мат вместо предлогов. Иногда ей кажется, что его словарный запас состоит из одних ругательств, и это заставляет её закатывать глаза. Привычка передразнивать её. Особенно когда она пытается говорить серьезно или по-женски кокетничать. Когда он прячет её сигареты, «заботясь о здоровье титана». То, что он никогда не просит о помощи, даже когда едва стоит на ногах. Когда он напоминает ей, что она — Смит, когда она хочет быть просто Эдной. То, что он всегда прав в тактических спорах. Леви редко позволял себе любопытство, но та картина на берегу моря, за Стенами, прочно засела в его голове. Микаса, совершенно спокойно растянулась на огромной, обтянутой жесткими мышцами морде Атакующего. Эрен в облике титана выглядел тогда почти умиротворенным, а Аккерман — по-настоящему дома. «Каждому Аккерману по персональному титану?» — пронеслось в мыслях капитана. Ворвавшись к Ханджи, Леви даже не стал слушать её восторженные вопли об очередном анализе. Он просто молча схватил Эдну за локоть. — Пошли. Нам надо… провести эксперимент. — Эй, я вообще-то занята! — возмутилась лейтенант, но, поймав его взгляд, поняла, что спорить бесполезно. — Ханджи, бывай, — бросил Леви через плечо, вытаскивая жену Смита в коридор. На улице он коротко объяснил: — Хочу понять, что в этом прикольного — лежать на морде титана. Видел, как эти двое сопляков нежились. Эдна удивленно приподняла бровь. — Ты же всегда ворчишь, когда я обращаюсь. Говоришь, что от меня несет паром и жареным мясом. — Сегодня интерес выше брезгливости. Пошли. Предупредив дежурных на Стенах, чтобы те не подняли тревогу из-за «несанкционированной» молнии, они направились к лесу гигантских деревьев. Единственное место, где Леви чувствовал себя в относительной гармонии с миром — вертикальная маневренность давала ему чувство контроля. Они вышли на залитую солнцем поляну. Эдна глубоко вздохнула, глядя на него. — Уверен? Это будет жарко. — Делай уже. Эдна резко закусила губу. Ослепительная вспышка желтой молнии на мгновение выжгла сетчатку, а последовавший за ней грохот заставил птиц с криком сорваться с ветвей. Леви даже не дрогнул, лишь слегка прищурился, когда из густого облака пара начала проступать изящная, но мощная фигура Женской особи. Титан медленно опустился на землю, сминая сочную траву. Огромная пятиметровая ладонь мягко легла на дерн, приглашая. Эдна развалилась в траве, подпирая голову рукой, и уставилась на Леви своими огромными, белесыми, словно затянутыми туманом глазами. Леви скинул плащ, оставшись в одной рубашке. Кожа титана была невероятно горячей — не обжигающей, а именно той температуры, которая заставляет кровь бежать быстрее. Аккерман распластался прямо на её скуле в позе звездочки, прижавшись своей щекой к лицу. Под ним пульсировала огромная жизнь. Он чувствовал, как вибрирует плоть, когда она издает тихий, утробный звук, похожий на мурлыканье. — Блять, Эдна… ты как огромная печка, — пробормотал, закрывая глаза, — теперь понятно, почему Микаса там дрыхнет. Здесь уютнее, чем в штабных казармах. Огромный глаз моргнул прямо рядом с его телом, длинные ресницы задели плечо. Леви не было страшно. Напротив, в этом чудовищном масштабе, среди жара и пара, он впервые почувствовал, что Аккерманы действительно созданы для того, чтобы защищать этих монстров — или подчинять их своей нежности. — Теплая… — выдохнул, чувствуя, как расслабляются мышцы, которые он привык держать в напряжении годами. Эдна чувствовала себя удивительно. В этом огромном, мощном теле Женской особи мир вокруг казался игрушечным, а Леви, распластавшийся на её щеке, ощущался не тяжелее пушинки или севшей на кожу бабочки. Леви приподнялся на локтях, серые глаза с профессиональным любопытством и какой-то странной нежностью изучали её. Он медленно провел ладонью по линии роста её волос, затем коснулся обнаженного участка челюстных мышц, которые в этом теле были выставлены напоказ. Он подолгу задерживал взгляд на её огромных глазах, пытаясь понять — видит ли она его сейчас так же четко, как он её, или Эдна действительно тонет в белесом тумане. — Интересно, — негромко произнес — каково это — быть горой мяса и костей, способной раздавить дом одним шагом? Он сел поудобнее, поджав под себя одну ногу, и обхватил колено рукой. Хорошо, что Смит сейчас не могла ответить. Леви нравилось, что Женская особь лишь издает утробный рык или тяжелое дыхание — слова сейчас были бы лишними. — Знаешь, — продолжил, глядя куда-то в сторону леса, — я всю жизнь резал таких, как ты. Вырезал загривки, крошил суставы, заливался вашей кипящей кровью. Я привык видеть в вас только смерть. А теперь я сижу здесь, на твоей морде, и мне… спокойно. Странное дерьмо, Эдна. Ты — ходячее оружие массового поражения, проклятие, которое должно вызывать ужас. Но под этой броней из мышц я чувствую тебя. Ту самую девчонку, которая тупит в архивах и ржет как чайка… Он снова коснулся щеки, и Эдна почувствовала, как под его пальцами пульсирует жар регенерации. — Быть титаном — это, наверное, как быть запертым в раскаленной клетке. Ты видишь мир огромным, но при этом ты в нем — чужая. Тебя боятся, тебя ненавидят, в тебя втыкают мечи. Ты носишь в себе силу бога, но расплачиваешься за это годами своей жизни. Стоит ли оно того? Эта мощь взамен на право просто состариться рядом с кем-то… Леви замолчал, и во взгляде промелькнула та самая тень — воспоминание о тринадцати лет. Он наклонился и почти коснулся лбом её скулы. — Но сейчас, здесь… ты просто теплая. Самое большое и горячее существо в моей жизни. Эдна издала тихий, едва уловимый звук, похожий на глубокий вздох облегчения. Жар, исходящий от кожи Женской особи, пропитал его насквозь, прогревая старые травмы и ноющие суставы. — Знаешь, — подал голос, лениво прослеживая пальцем линию на её скуле, — я тут подумал… Каждому Аккерману по жизни полагается свой титан. Это какая-то кармическая херня, не иначе. У Кенни был Ури — сидел в своих подземельях и строил из себя бога. У Микасы — этот сумасшедший Эрен, который вечно лезет на рожон, а она носится за ним с шарфом. Он хмыкнул, прикрыв глаза от удовольствия, когда Эдна издала низкую, вибрирующую ноту. — А у меня комбо. Мне досталось аж двое, и оба — Смиты. На морде Эрвина, конечно, не полежишь, он слишком занят тем, что раздувает щеки и пафосно спасает человечество, но он — мой якорь. А ты… ты моя личная грелка. Хотя Ханджи и пытается тебя приватизировать ради своих опытов, хрен я ей тебя отдам. Они пролежали так около полутора часов. Леви почти задремал, чувствуя себя так комфортно, как никогда в жизни. Но время выходило. Эдна почувствовала, что тело титана начинает тяжелеть, а пар становится гуще — знак того, что пора возвращаться. Титан медленно, плавно поднялся с травы, заставив Леви грациозно соскользнуть на землю. Женская особь замерла, и в следующую секунду затылок начал исходить густым белым паром. Эдна с трудом вытолкнула свое тело из раскаленной плоти, оставаясь висеть на соединительных мышечных жгутах. Леви, не теряя ни секунды, выхватил нож. Он подошел к ней и с хирургической точностью, короткими и резкими движениями, начал срезать лишние мышцы, которые приварились к её рукам и лицу. Эдна, тяжело дыша и вытирая пот со лба, посмотрела на него снизу вверх. Её лицо еще пылало от жара трансформации. — А ведь если подумать, — протянула она с лукавой искоркой в глазах, — у тебя, капитан, в коллекции целых три титана. Леви замер с ножом в руке, подозрительно прищурившись. — Это еще как? — буркнул, — Эрвин — один, ты — вторая. Кто третий? Ханджи? Так она просто сумасшедшая, в ней силы титана нет, только шиза. Эдна хитро улыбнулась, отступая на шаг назад и готовясь к спринту. — Третий — это Зик, Леви. Ты же за ним по всему миру бегаешь, как за любимым. Тишина, воцарившаяся в лесу, стала почти осязаемой. Птицы замолкли. Леви медленно опустил нож, и лицо приобрело тот самый оттенок серого, который обещал быструю и очень болезненную расправу. Во взгляде вспыхнуло обещание кары небесной за такое сравнение. — Что ты сказала? — прошипел, делая шаг вперед. Эдна не стала дожидаться продолжения. С оглушительным, радостным воплем она развернулась и бросилась бежать через заросли, петляя между гигантскими стволами. — Эдна! Лес наполнился треском веток и яростными криками капитана, который, несмотря на прогретые косточки, бежал сейчас быстрее, чем когда-либо на тренировках. Именно сейчас они начали заново открывать друг друга. Что Леви заметил в Эдне? Веснушки. Летом на её переносице проступают едва заметные золотистые точки. Глаза. В зелени её радужки есть редкие карие вкрапления, похожие на искры. Почерк. Она — мастер подделки. Эдна может идеально имитировать подпись и почерк Эрвина. Печать. У неё есть оттиск сургучной печати командора для «особых» приказов. Приметы. Смит никогда не перешагивает через порог левой ногой. Муштра. Она незаметно поправляет ремни новобранцам, когда думает, что Леви не видит. Ложь. Эдна никогда не смотрит в глаза, когда лжет Леви, но всегда — когда лжет Эрвину. Сарказм. Она научилась отвечать на его колкости в той же манере. Что Эдна заметила в Леви? Гитара. Он умеет играть на гитаре, извлекая из струн удивительно нежные мелодии. Улыбка. Леви стал чаще улыбаться, пусть только уголками губ и только ей. Комплименты. Он начал говорить, что она «приятная» — для него это высшая похвала. Мяуканье. Действительно может мяукнуть в ответ на её просьбу, если уверен, что никто не слышит. Голос. Его голос становится на октаву ниже, когда он говорит с ней наедине. Эмоции. Он научился выражать нежность через прикосновение к её затылку. Планы. Аккерман втайне откладывает деньги, чтобы после службы у неё было всё необходимое. Память. Он помнит всё, что она когда-либо просила его сделать. Между ними — не просто тайная связь, а целая летопись того, в чем они стали друг для друга «первыми». В чем Эдна стала первой для Леви: Шрамы. Она — единственный человек, оставивший на теле сильнейшего воина человечества более десяти различных шрамов: от случайных порезов во время спаррингов до глубоких отметин от ногтей в моменты, когда страсть была неотличима от ярости. Табак. Эдна научила Леви курить. Она вложила ему в губы первую сигарету, когда после тяжелой вылазки его руки дрожали так сильно, что он не мог держать чашку. Смерть близких. Она стала первой, с кем он позволил себе не «держать лицо» после гибели всего их отряда. С ней впервые не прятал взгляд, когда в глазах стояла невыносимая пустота. Прикосновения к голове. Она первая, кому он позволил касаться своих волос и затылка — зоны, которую инстинктивно защищал. Тишина. Она стала первой женщиной, с которой молчание не было тягостным или неловким. В чем Леви стал первым для Эдны: Детство. Леви стал первым, кому Эдна в мельчайших, порой пугающих подробностях рассказала о своем детстве. Даже Эрвин, знавший её годы, не слышал и половины этой правды. Безграмотность. Он был первым, кому она призналась в своем самом большом стыде: она не умела ни читать, ни считать, ни писать до двадцати двух лет, пока Смит не начал обучать её, как маленькую девочку. Вкус чая. Он научил её различать сорта чая, превратив это из обычного питья в ритуал, который спасал её от безумия. Физическая боль. Леви стал первым, кто научил её переносить боль через преодоление, а не через жалость к себе. Отражение. Леви был первым, кто сказал ей правду о её характере, не пытаясь приукрасить или превратить в идеальный инструмент для Разведки. Что Леви никогда не признает вслух: Признание боевого гения. Он будет распекать её за каждую лишнюю царапину на клинке и за каждый неоправданный маневр. Но в глубине души он знает: Эдна — единственный боец, за чью спину он может встать, не оборачиваясь. Он никогда не скажет, что её техника боя — это смертоносный танец, за которым он наблюдает с замиранием сердца, и что её таланта хватило бы, чтобы затмить любого из элитного отряда. Кошмары об уязвимости. Ему снятся не титаны. Ему снится мертвая тишина их общей комнаты и Эдна, лежащая на белых простынях со вскрытыми венами. Этот образ — символ внутренней боли, которую он не может исцелить, — преследует годами. Он никогда не признается, что просыпается в холодном поту, проверяя её пульс, пока она спит. Хладнокровная трезвость первого поцелуя. Оба считают, что в ту ночь перебрали с виски. Он позволяет ей так думать. Но Леви никогда не скажет, что был абсолютно трезв. Он помнит вкус её губ и запах её волос с пугающей четкостью. Это не была минутная слабость — это был осознанный шаг в бездну, и Леви знал, что делает. Фатальное однолюбство. В мире, где люди гибнут сотнями, привязанность — это слабость. Но Леви никогда не признает, что для него существует только она. Что после неё не будет никого, и что его сердце, израненное и зачерствевшее, бьется в такт только с её сердцем. Он не скажет, что верность ей — это добровольный пожизненный приговор. Что Эдна никогда не признает вслух: Ироничное сравнение с «бабкой». Когда в штабе наступает время генеральной уборки и Леви повязывает свою знаменитую белоснежную косынку, Эдна едва сдерживает смех. В её голове мелькает образ ворчливой бабки с рынка, торгующейся за каждую копейку. Но она никогда не озвучит это вслух — слишком ценит его достоинство (и свою жизнь), чтобы разрушить этот суровый образ капитана. Запретное оскорбление. Эдна мастерски владеет площадной бранью, но никогда не назовет Леви «сукиным сыном». Даже в моменты самой черной ярости, даже когда они готовы вцепиться друг другу в глотки, она помнит о его маме. Смит знает цену его прошлого в Подземелье и никогда не опустится до того, чтобы ударить по памяти женщины, подарившей ему жизнь, если только Леви сам не начнет первым, упомянув её отца. Страх стать разочарованием. Она боится не смерти и не пыток. Больше всего на свете Эдна боится увидеть в глазах Леви разочарование. Боится, что однажды он поймет: она не та героиня, которую себе придумал, а просто сломленная женщина, запутавшаяся в своих грехах. Страх заставляет её держать спину ровно, даже когда хочется упасть. Тайный архив зарисовок. В её столе, под двойным дном, хранятся десятки листков. Пока Леви спит или пьет чай, глядя в окно, она лихорадочно фиксирует изгиб его бровей, мозолистые пальцы, шрамы. Она никогда не признается, что хранит его образ на бумаге, боясь, что однажды память подведет, а эти наброски — единственное, что у неё останется. Жертвенная порция мяса. На ужинах Эдна часто отодвигает свою тарелку в сторону Леви, бросая короткое: «Фу, наелась, не хочу». Она никогда не скажет, что делает это ради него. Ей, как обладателю силы титана, регенерация помогает справляться с истощением, а ему — человеку, живущему на пределе сил, — нужно полноценное питание. Она готова голодать сама, лишь бы он оставался сильнейшим воином человечества. Имеются привилегии, которые они не позволяли себе ни с кем другим, балансируя на грани устава и личной привязанности. Как Леви балует Эдну: Личный сорт чая. Он заказывает для неё сорта с добавлением ягод, хотя сам признает только классику. Никаких выговоров. Он никогда не заносит её проступки в официальный журнал дисциплинарных взысканий. Тактильный голод. Он позволяет ей перебирать свои пальцы под столом во время скучных совещаний. Право на секреты. Леви не допрашивает её, если видит, что она скрывает что-то личное от разведки. Допуск в святая святых. Она — единственный человек, которому позволено заходить в его кабинет без стука. Эдна все равно стучится. Личное пространство. Он никогда не проверяет её письма, полностью доверяя. Как Эдна балует Леви: Массаж плеч. Она разминает его вечно напряженные мышцы шеи и плеч. Мягкость. Эдна находит самую тонкую и мягкую ткань для его шейных платков. Ароматизация комнаты. Она ставит в его кабинете ветки хвои или травы, чтобы перебить запах казармы. Чистые руки. Она всегда следит, чтобы у неё были чистые руки, прежде чем коснуться его лица. Тепло тела. Зная, что он страдает бессонницей, она разрешает ему использовать себя как «подушку». Никаких сравнений. Она никогда не сравнивает его с Эрвином в постели или в жизни. Защита сна. Она шикает на солдат под окнами, чтобы они не шумели, пока капитан отдыхает. Леви: как он видит и чувствует Эдну в бою. Леви всегда знает, где она, по специфическому звуку её УПМ — Эдна натягивает тросы жестче, чем остальные. Когда она трансформируется в третий раз за бой, у Леви непроизвольно сжимаются челюсти — он знает предел её сосудов. Леви раздражает её манера «сначала бей, потом спрашивай», но он подстраивает свои маневры под её агрессивный темп. Он ненавидит белесые глаза её титана: никогда не поймешь, смотрит она на цель или уже теряет сознание. Аккерман видит разницу между её «боевым» паром и паром от ранения. Когда она вылетает из затылка титана, он всегда оказывается рядом, чтобы подхватить до того, как коснется земли. Пугает её холодная расчетливость в облике Женской особи. Он замечает, когда её движения становятся рваными — это верный признак перегрева мозга. Всегда считает её трансформации: четыре — это риск, пять — самоубийство, шесть — спасайтесь. Эдна: как она видит и чувствует Леви в бою Она понимает, что Леви на грани, когда он становится невидимым: просто черная вспышка, морок среди трупов. Эдна знает: если он перестал материться в бою — дело дрянь, то перешел в режим абсолютного убийцы. Смит уверена, что если рассудок поплывет от силы титана, Леви без колебаний вырежет её из плоти, спасая от самой себя. Эдна понимает, что он ранен, если его движения становятся хотя бы на миллиметр шире обычного. Она знает, что Леви не любит, когда она лезет под удары, но продолжает это делать, чтобы он сэкономил газ. Когда Леви делает заминку, что случается крайне редко, она вылетает из-за его спины кометой, не давая врагу шанса. Если Леви приземлился на её плечо — значит, пришло время менять тактику. Когда он вытирает кровь с лица, Эдна понимает: бой окончен, пора выходить из затылка. Дорога до Митры прошла в странном, гулком молчании. Леви ехал впереди, его спина в обычном гражданском пиджаке казалась непривычно узкой без развевающегося плаща Разведкорпуса. Эдна поправила воротник простой блузы, чувствуя себя странно незащищенной без ремней УПМ и клинков. Когда они миновали богатые кварталы столицы и подошли к неприметному спуску, охраняемому военной полицией, воздух стал тяжелым. — Подземелье? — Заходи. Спуск вниз казался бесконечным. Лестницы, сырость, запах плесени и застоявшейся воды — всё это ударило в нос, вытесняя свежий ветер поверхности. Эдна знала о нем из сухих отчетов и редких оговорок командора. Знала, что Хистория сделала многое, чтобы вытащить отсюда людей, но когда они ступили на главную «улицу», Эдна поняла: солнце сюда так и не заглянуло. Здесь царил вечный полумрак, разбавляемый лишь тусклыми масляными лампами. Стены домов, высеченных прямо в скале, сочились влагой. Леви шел впереди уверенной походкой человека, который знает здесь каждый камень, каждую трещину в мостовой. Он не оборачивался, но Эдна чувствовала, как капрал напряжен — плечи опущены, а рука нет-нет да и тянулась к тому месту, где обычно висел клинок. Для него это не было экскурсией. Это было возвращение в утробу, которая пыталась его переварить. Они миновали заброшенный рынок, где несколько оставшихся жителей провожали их подозрительными, выцветшими взглядами. Прошли мимо узких щелей-переулков, откуда несло нечистотами и безнадегой. Наконец, Леви остановился у полуразрушенной лестницы, ведущей к какому-то пролету, откуда едва пробивался свет с верхних уровней. Он замер, глядя на то место, где когда-то, возможно, была его первая «кровать» или где он впервые взял в руки нож. Лицо в этом скудном свете казалось вырезанным из мертвого камня. Глубокие тени залегли под глазами, подчеркивая каждую морщинку. — Здесь нет ветра, Эдна… И небо здесь — это просто грязный потолок, который всегда готов рухнуть тебе на голову. Он наконец повернулся к ней, скрестив руки на груди. Серые глаза сканировали её лицо, ловя каждую эмоцию, каждый жест отвращения или сочувствия. — Даю тебе время осмотреться, — сказал, кивнув на уходящие в темноту коридоры, — привыкни. Это мой мир. Тот, из которого меня вытащил Смит. Тот, который сделал меня таким, какой я есть. Он помолчал, давая ей впитать этот запах гнили и нищеты. — Ну? Как оно тебе, лейтенант? Что скажешь о месте, где люди рождаются и умирают, так и не узнав, что такое облака? Хотя, нет, молчи, пошли дальше… Эдна шла за ним, стараясь не спотыкаться на неровной, скользкой от нечистот мостовой. Шок сковал горло. Она выросла в нищете разрушенной деревни, и знала, что такое тяжелая рука отца и синяки, которые не проходят неделями, но у неё всегда было убежище — горизонт. Она могла выбежать в поле, задрать голову и увидеть бесконечную синеву. Здесь же небо заменил свод из холодного, равнодушного камня. Воздух казался густым, как клейстер, и Эдна чувствовала, как на коже оседает невидимый налет вековой пыли и чужих несбывшихся надежд. Они вошли в район, где свет ламп был чуть ярче, но более едким — желто-красным. Музыка, доносившаяся из-за запертых дверей, звучала надрывно, а смех женщин, выглядывавших из окон с подведенными углем глазами, напоминал скрежет металла. — Ты, конечно, в курсе, что моя мать была проституткой, — ровным, почти хирургическим голосом произнес Леви, указывая на одно из зданий, — после того как Кенни свалил, я жил здесь под крылом этих девок до шестнадцати лет. Он остановился, глядя на выцветшую вывеску борделя. — Странный симбиоз. Кенни научил меня, как правильно вскрывать глотки и держать нож, чтобы не забрызгаться. А они… они научили всему остальному. Как штопать одежду, как греть воду, как обращаться с женщиной в постели. Всему необходимому в жизни. Эдна молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она видела в его глазах не стыд, а ту самую ледяную честность, которая делала его сильнейшим воином. Леви не пытался обелить своё прошлое. Разведчики прошли ещё немного и свернули в глухой тупик к двухэтажному каменному бараку. Стены здесь были покрыты темным налетом грибка, а из-под фундамента тянуло могильным холодом. Леви замер у тяжелой, перекошенной двери на первом этаже. — Вот здесь. Наша с ней комната. Он не стал заходить внутрь, просто смотрел на дерево двери, испещренное глубокими царапинами. — Сейчас там пусто. Стены, пол, пара старых тряпок. Даже пыль уже не та, что была тридцать лет назад, — на мгновение опустил голову, и Эдна заметила, как сильно сжались его кулаки, — я даже не знаю, где Кенни её похоронил. И похоронил ли вообще… или просто вынес в сточную канаву, как старый мусор. Голос Леви дрогнул лишь на мгновение, но для лейтенанта этот звук громче взрыва. — Как её звали, Леви? Не ответил сразу. Он смотрел на дверь так, словно пытался прожечь её взглядом, пробиться сквозь десятилетия к тому самому моменту, когда мир ещё не превратился в бесконечную бойню. — Кушель, — выдохнул, и это имя, произнесенное хриплым голосом, показалось Эдне самым хрупким звуком в этом подземелье, — я почти не помню её лица. В памяти остался какой-то размытый образ, бледное пятно на фоне серой простыни. Но я помню голос… Она всегда говорила очень тихо, будто боялась спугнуть тишину… Помню её прикосновения. Руки у мамы были холодные, но когда она гладила меня по голове, мне казалось, что я в безопасности. Помню, как пах чай, который она заваривала из каких-то дешевых обрезков — этот запах был единственным благородным вещью в этой дыре. Она всегда стригла меня сама. Усаживала на табурет, щелкала старыми ножницами и каждый раз повторяла одно и то же… что я её точная копия. Говорила это так, будто в этом было моё спасение. Леви замолчал, и Эдна увидела, как его челюсти сжались до белизны. Исповедь ребенка, который выжил в аду только потому, что в самом начале этого пути его искренне, отчаянно любили. — Она любила меня, Эдна. В месте, где любовь — это товар, который продают за медяк, она отдавала её мне просто так. А потом просто… исчезла. Оставила меня одного в этой пустой коробке. В воздухе повисла тяжесть, которую невозможно измерить в тоннах. Эдна чувствовала, как внутри неё всё разрывается от желания обнять его, укрыть собой от этого прошлого, но она знала Аккермана слишком хорошо. — Можно мне прикоснуться к тебе? — едва слышно спросила, протягивая руку, но замирая в нескольких сантиметрах от его рукава. Леви медленно повернул к ней голову. Взгляд был пустым и бесконечно старым. Он не отодвинулся, но и не потянулся навстречу. В месте, среди теней своего детства, капрал снова был тем маленьким зверьком, который прячется в углу, оскалив зубы. — Не здесь, — отрезал, и в его голосе снова прорезался металл, — дома… дома можешь попробовать. А здесь… здесь я всё ещё чувствую на себе грязь этого места. Не хочу, чтобы ты её касалась. Эдна медленно опустила руку. Она поняла. — Пойдем отсюда… Я показал тебе всё. Больше здесь смотреть не на что. Вечер в штабе Разведкорпуса выдался необычайно тихим. Известие о том, что капитан самолично распорядился растопить баню вне графика, разнеслось по казармам быстрее, чем сигнал к наступлению. Солдаты, привыкшие к суровой дисциплине Аккермана, недоумевали, но радости своей не скрывали. Сам же Леви скрылся за тяжелыми дверями моечной на долгие два часа. Он отмывался с каким-то пугающим остервенением, словно пытался содрать с себя не просто пыль Подземелья, а саму память о том запахе гнили и сырости, который преследовал его весь день. Эдна справилась быстрее. Оставив его наедине с паром и кипятком, посидела на кухне с Ханджи, лениво слушая восторженные бредни Зоэ о новых зарисовках титанов. Горячий чай немного унял дрожь в руках, но перед глазами всё еще стояла та обшарпанная дверь в каменном бараке. Когда Смит вернулась в комнату, там царил полумрак. Эдна зажгла лишь одну свечу и прилегла, расчесывая влажные волосы. Дверь тихо скрипнула. Леви вошел, окутанный облаком пара и запахом чистого мыла. Его кожа была ярко-розовой, почти красной от невыносимого жара бани, а волосы еще влажными прядями липли ко лбу. Он выглядел изнуренным, словно после долгого боя, в котором не было победителей. Не произнеся ни слова, не глядя ей в глаза, Леви подошел к кровати, и тяжело опустился на матрас и, словно лишившись последних сил, просто повалился вперед. Он уткнулся лицом в её живот, прячась в складках мягкой домашней одежды. Пальцы судорожно вцепились в ткань на бедрах, сжимая её до белизны костяшек. От него исходил жар, но сам он мелко дрожал. Эдна осторожно, едва касаясь, положила ладонь на его затылок. Волосы были горячими. Начала медленно перебирать пряди, чувствуя, как его рваное, тяжелое дыхание постепенно выравнивается, согревая её сквозь ткань. — Я здесь, — прошептала так тихо, что звук потонул в треске свечи, — ты дома, Леви. Он ничего не ответил. Лишь сильнее прижался к ней, вдыхая её запах — запах живого человека, запах поверхности, запах свободы, которая когда-то казалась ему лишь сказкой, рассказанной умирающей матерью. Эдна продолжала свои неспешные, почти невесомые движения. Пальцы методично прослеживали линии его плеч, задерживались на затылке и мягко почесывали кожу, как он любил, хотя никогда бы в этом не признался. Она чувствовала под ладонями каждый шрам, каждую туго натянутую мышцу, которая спустя столько времени начала наконец расслабляться под теплом. Прошел час, а может, и больше. Свеча оплавилась, отбрасывая на стену длинные, зыбкие тени. Тишина в комнате стала густой и уютной, прерываемой лишь ровным дыханием Леви. — Зачем, Леви? — шепотом сорвалось с её губ, — зачем ты меня туда привел? Зачем заставил себя снова всё это прожить, мучить душу этими тенями? Тебе и так хватает призраков, капитан. Леви не пошевелился. Он всё так же лежал, уткнувшись лицом в её живот, и только пальцы чуть сильнее сжали ткань её одежды. Эдне показалось, что он не ответит, но спустя долгую минуту голос — глухой, вибрирующий где-то в глубине грудной клетки — нарушил безмолвие. — Ты знаешь про меня всё, Эдна. Видела, как я убиваю, как отдаю приказы, как хороню своих людей. Но ты не видела того, с чего я начался. Там, внизу… Там корень всей этой стерильности, всей этой ненависти к грязи и беспорядку. Я хотел, чтобы ты увидела ту пустую комнату. Чтобы ты поняла: всё, что я построил здесь, наверху — это просто попытка заколотить ту дверь… Он наконец поднялся, медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий. — Я не хочу иметь от тебя секретов, которые могут внезапно вылезти наружу и всё испортить. Ты носишь фамилию Смита, ты часть этого политического театра, но сегодня я привел тебя в свой настоящий дом. Чтобы ты знала: если я когда-нибудь сломаюсь, то упаду именно туда. И если ты решишь остаться со мной после того, как вдохнула этот запах гнили… значит, мы действительно стоим друг друга… Он протянул руку и, вопреки своему обычному правилу не проявлять нежность, коснулся её щеки, убирая выбившуюся прядь волос. — Теперь ты знаешь, кто я такой на самом деле. Не символ человечества, не «сильнейший солдат». А просто крыса из Подземелья, которой чертовски повезло встретить тебя. Эдна ласково очертила пальцами острые скулы Леви, задерживаясь у самых глаз, где ещё читалось эхо перенесённой боли. Её прикосновение было тёплым и уверенным, словно она пыталась стереть саму мысль о том каменном склепе. — Ты не крыса, Леви, — мягко, но твёрдо возразила, глядя ему прямо в глаза, — крысы предают и бегут первыми. А ты остался. И ты вывел за собой тех, кого мог. Леви издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Он перехватил её ладонь, удерживая у своего лица, и Эдна почувствовала, как мелко вздрагивают его пальцы. — Дура ты всё-таки, — прошептал, и в этом «дура» нежности было больше, чем в любом признании, — могла бы сидеть в Митре, в золоте и шёлке, рядом с чистеньким, интеллигентным Смитом. У него руки пахнут чернилами и дорогим табаком, а не кровью и сточными канавами. У него есть будущее, стратегия и Стены. А у меня… у меня только этот паршивый чай и шрамы, которые никогда не заживут. Эдна не отвела взгляда. Напротив, придвинулась ближе, почти касаясь его носом. — Значит, мы два сапога пара, ибо я такая же крыса. Только из другой норы. Моя деревня была не намного лучше твоего Подземелья, разве что небо было бесплатно. Вот мы и встретились в этом штабе — две ободранные души, которые чудом выжили. Она сделала паузу и лукаво прищурилась, легонько щелкнув его по носу. — Зато посмотри на нас теперь. Мы хоть мылом пользоваться научились и не кусаемся при встрече. Ну, почти. По крайней мере, от тебя сейчас пахнет так, будто ты решил перемыть весь Разведкорпус в одиночку. Леви на мгновение замер, переваривая её слова, а потом его плечи наконец опустились. Напряжение, копившееся в нем весь день, начало медленно таять. Он не улыбнулся, но взгляд потеплел, становясь менее колючим. — Мылом, — проворчал, отпуская её руку и снова утыкаясь лбом ей в плечо, — ты всё ещё пахнешь чаем, который пила с этой четырехглазой. Отвратительно. Эдна прижала его к себе крепче, чувствуя, как жар от тела постепенно сменяется ровным, живым теплом. Сегодня между ними рухнула последняя стена — та самая, которую он возводил десятилетиями. — Спасибо, Леви… За то, что привел меня туда. За рассказ о Кушель. Я знаю, как тебе было тяжело произносить её имя вслух. Это… это самое ценное, что ты мог мне доверить. Важнее любых военных тайн. Леви обнял в ответ. Руки сомкнулись на её спине с такой силой, будто он боялся, что она сейчас растворится в воздухе, оставив его в темноте. Он снова уткнулся носом в шею, вдыхая аромат Эдны, и так тяжко, надрывно вздохнул, словно с этим выдохом из него выходила вся вековая усталость рода. — Чай хочешь? — тихо спросила Эдна, запуская пальцы в его влажные волосы. — Да, — едва слышно отозвался. Утро в кабинете главнокомандующего Эрвина Смита обещало быть продуктивным, но появление Эдны внесло в строгий ритм штабных часов мягкую, вкрадчивую ноту. Она вошла без стука, бесшумно, словно сама тень, и Эрвин, не отрываясь от карты, лишь едва заметно улыбнулся уголком губ. Эдна не стала сразу переходить к делу. Она подошла со спины, и её руки, пахнущие утренним чаем и — едва уловимо — тем самым горьким табаком, легли на массивные плечи. Она начала мягко разминать затекшие мышцы мужа, склонившись к самому его уху. — Ты выглядишь уставшим, Эрвин, — промурлыкала, и в голосе было столько притворной заботы, что Смит невольно отложил перо. Эрвин повернул голову, поймав её взгляд — хитрый, лисий, искрящийся каким-то тайным замыслом. Он знал этот взгляд. За десять лет брака он выучил, что если Эдна Смит начинает подлизываться, значит, цена вопроса будет высока. — Что нужно этой прекрасной лисице от своего скромного мужа? — ровным, бархатным голосом спросил, накрывая её ладонь своей, — ты редко балуешь меня таким вниманием с самого утра, лейтенант. Эдна обошла стол и присела на край, бесцеремонно отодвинув стопку отчетов. Она подалась вперед, заглядывая ему в глаза с той самой обезоруживающей верой в величие, которая всегда была главным оружием против него. — Я хочу, чтобы ты нашел одну женщину. Точнее, то, что от неё осталось. Эрвин нахмурился, брови сошлись у переносицы. — Эдна, мои люди и так ищут шпионов Марлии и… — Нет… Это личное. И это должно остаться только между нами. Только ты и я. Ты ведь командуешь всеми тремя корпусами, Эрвин. Для тебя нет закрытых дверей, даже в архивах Подземелья. Мне нужно знать, где похоронили Кушель Аккерман. Она умерла где-то между двадцать третьим и двадцать шестым годами. И была ли она похоронена вообще, или её просто выбросили в сток. Тишина в кабинете стала осязаемой. Эрвин медленно откинулся на спинку кресла, не сводя взгляда с жены. Он был мастером интриг, и пазл в его голове сложился мгновенно. Мать Леви. Та самая тайна, о которой Аккерман никогда не заговаривал даже с ним, своим командиром и спасителем. — Кушель… Ты просишь меня копаться в грязи тридцатилетней давности ради капитана? — Я прошу тебя об этом, потому что верю, что только ты сможешь сделать это чисто… Леви не знает. Он думает, что её стерли из истории. Найди её могилу, Эрвин. Пожалуйста. Эрвин долго молчал, разглядывая её. Он видел Эдну насквозь: преданность Леви, хитрость и отчаянное желание залечить раны человека, которого она любила за его спиной. Но он также любил эту женщину и не мог отказать в такой «мелочи», которая требовала почти невозможного. — Задача не из легких, Эдна… Подземный город умеет прятать концы в воду. Но… раз ты так в меня веришь, я займусь этим лично. Обещаю. — Спасибо, милый. — А я-то, наивный, надеялся, что ты действительно по мне соскучилась, — с мягким укором произнес Смит, хотя в глубине его глаз плясали ироничные искорки, — а ты опять мною воспользовалась, Эдна. По-крупному. Ты самая расчетливая женщина из всех, кого я имел несчастье или честь знать. Эдна, уже стоя у двери, обернулась. На губах играла та самая дерзкая, победная улыбка, которая когда-то заставила Эрвина Смита — человека железной воли — на мгновение забыть о стратегии. — Ну что ты, дорогой! — всплеснула руками, картинно изображая возмущение, — мы же супруги, Эрвин! Крепкая ячейка общества, гордость Стен, семья Смитов! Мы — титаны, мы — офицеры, мы — Разведкорпус! Кому же мне еще доверять такие деликатные дела, как не своему законному и бесконечно влиятельному мужу? Эрвин горько, но понимающе усмехнулся. Он медленно встал из-за стола, поправляя идеально сидящий мундир. — Напоминаю тебе, супруга, что ты спишь с моим капитаном. Прямо у меня под носом. Эдна ни на секунду не смутилась. Она подошла к двери, положив руку на ручку, и окинула Эрвина ответным, изучающим взглядом. — А я напоминаю тебе, главнокомандующий, что ты тоже не проводишь ночи в одиночестве, утешаясь лишь картами и отчетами. Твои барышни из Митры вряд ли жалуются на отсутствие внимания со стороны самого завидного мужчины за Стенами. Так что мы в расчете. Она весело подмигнула ему, и этот жест был настолько живым и вызывающим, что Эрвин на секунду забыл, как дышать. Эдна развернулась и, нарочито виляя бедрами, пританцовывающей походкой вышла из кабинета. — Сердцеедка! — крикнул вслед, когда дверь уже начала закрываться. Его голос эхом разнесся по коридору, заставив случайного адъютанта вздрогнуть и вытянуться в струнку. Эрвин сел обратно в кресло и тяжело выдохнул. Неделя ожидания тянулась для Эдны как бесконечный марш-бросок. Когда она наконец переступила порог кабинета главнокомандующего, Эрвин выглядел донельзя довольным собой. Он протянул ей плотный конверт, запечатанный личным перстнем, но не спешил выпускать его из рук. — Ты жутко фортовая, Эдна, — негромко произнес Смит, и в голосе послышались низкие, бархатистые нотки. — Ты Дьявол! — выхватила конверт, звонко поцеловав Смита в нос, — спасибо! — Пожалуйста! Эдна летела по коридору к другому крылу штаба. Остановившись у двери Леви, она сделала вдох и дважды коротко постучала. — Можешь не стучать, — донеслось из-за двери знакомое сухое ворчание. Она зашла. Леви сидел в своем кресле, откинувшись на спинку. Его глаза были закрыты, лицо казалось бледным от усталости. — Что случилось? — спросил, не открывая глаз, но голос мгновенно стал колючим, — от тебя несет бумагой и этим приторным одеколоном Смита. Опять у него терлась? Эдна не ответила. Она подошла к нему, мягко, но уверенно развела его колени и уселась прямо на них, обхватывая шею. Смит начала медленно, круговыми движениями массировать его голову, запуская пальцы в пряди у корней. Эдна чувствовала, как под её ладонями расслабляется каждая жилка на его лице. Леви издал звук, который был чем-то средним между вздохом облегчения и довольным ворчанием — он буквально «замурчал» под её руками, невольно подаваясь навстречу этому теплу. — Говори. — У меня для тебя кое-что есть, — протянула конверт, — я ничего не знаю, Леви, — тихо произнесла, глядя, как его пальцы касаются плотной бумаги, — конверт не открывала. Как видишь, сургуч цел, печать Смита не тронута. Леви скептически хмыкнул, приоткрыв один глаз. В его взгляде все еще читалось подозрение, смешанное с какой-то отчаянной надеждой, которую он пытался спрятать за язвительностью. — И что это? — проворчал, уже подцепляя край печати коротким, аккуратным ногтем, — ваше со Смитом свидетельство о расторжении брака? У нас сегодня национальный праздник? Или, может, это твое заявление на отставку? И мы наконец-то свободны от всей этой министерской чепухи? Он выдавал эти предположения одно за другим, стараясь звучать буднично, пока пальцы потихоньку вскрывали конверт. Эдна молчала. Шорох бумаги в тишине кабинета прозвучал как выстрел. Леви вытащил пожелтевшую выписку из архивной книги санитарного надзора Митры. Глаза пробежали по строчкам, и в ту же секунду всё его тело одеревенело. Он перестал дышать. Время в комнате замерло, превратившись в густой кисель. Он смотрел на эти буквы так, словно они были написаны кровью. Пальцы, которые никогда не дрожали даже перед лицом смерти, теперь едва заметно вибрировали, сминая края документа. — Как? Как ты это сделала, Эдна? Я искал годами… Кенни молчал… Архивы Подземелья — это мусорная яма. А ты за неделю… Эдна печально улыбнулась, не переставая гладить его по волосам. — Иногда очень выгодно и удобно быть женой главнокомандующего, Леви. Для Эрвина открываются те двери, которые для других заколочены наглухо. Стоило лишь немного… попросить. Леви снова уткнулся в бумагу, перечитывая её во второй, в третий раз. Номер сектора, описание места, дата. Координаты того самого причала, где он наконец-то сможет оставить свою вечную вину. Аккерманы не плачут — они разучились этому ещё в колыбели, где слезы были лишь признаком слабости, за которую наказывал голод. Леви резко подался вперед, с силой утыкаясь лицом в её плечо, пряча глаза. Руки сомкнулись на её талии с такой мощью, что Эдне стало трудно дышать, но она лишь крепче прижала его голову к себе. — Спасибо… Спасибо, Эдна. Леви получил право окончательно попрощаться с тем маленьким мальчиком, который тридцать лет назад остался один в пустой комнате. Рассвет был холодным и прозрачным, словно вырезанным из тонкого стекла. Леви выехал из ворот штаба, когда солнце ещё не успело позолотить верхушки сосен. Он не хотел компании — даже Эдна, при всей её чуткости, понимала, что этот путь он должен проделать в абсолютном одиночестве. Гражданское кладбище для жителей Подземелья находилось на отшибе, там, где земля была бесплодной и каменистой. Здесь нет мраморных статуй или кованых оград. Только бесконечные ряды покосившихся деревянных колышков с выжженными номерами. Леви медленно шел между рядами, ведя лошадь под уздцы. Ветер трепал полы его плаща, а в руках он сжимал сверток с белыми цветами. Он искал номер, который выучил наизусть за одну ночь. Когда наконец нашел этот клочок земли, он замер. Маленькая, почерневшая от дождей табличка. Аккерман опустился на колени прямо в сухую траву, расчистил руками мусор у подножия знака и положил свежие белые цветы — символ чистоты, которой его мать так и не увидела при жизни. Рядом поставил небольшой мешочек сахара — редкое лакомство, о котором они в Подземелье могли только мечтать. Затем он дрожащими руками извлек из сумки чайник, тщательно обмотанный полотенцем. Леви вез его всю дорогу так аккуратно, словно внутри была сама жизнь. Чай был еще горячим. Леви расставил две крохотные чашечки на примятой траве. Налил в обе. Пар от чая смешался с утренним туманом. — Здравствуй, мама, — негромко произнес, и звук собственного голоса показался ему чужим. Он тут же судорожно сглотнул, чувствуя, как спазм перехватывает горло. Голос дрогнул, и Леви на мгновение зажмурился, яростно отругав себя за эту слабость. Он, офицер Разведкорпуса, человек, переживший сотни смертей, стоял перед куском дерева и чувствовал себя тем самым брошенным пятилетним ребенком. — Прости меня, — прошептал, глядя на темную поверхность чая в чашке, — прости, что я так долго… Почти тридцать лет. Я искал… Клянусь, я искал каждый день, даже когда не знал, что ищу. Он взял свою чашку, но не пил, а просто сидел, позволяя теплу согревать его ладони. Ветер здесь, на поверхности, был совсем другим — он не пах сыростью и безнадегой, как в Подземелье. Он был свободным. Леви долго молчал, прежде чем снова заговорить, словно боялся, что слова рассыплются в этом чистом воздухе. — Знаешь, мама… я долго думал, что пустота — это единственное, что мне положено. Он сделал глоток остывающего чая, горького и терпкого. — Когда ты ушла, я остался в той комнате. Сидел в углу, пока кости не начали просвечивать сквозь кожу. А потом пришел Кенни. Он не был спасителем, он был учителем танца на костях. Кенни дал мне нож раньше, чем я научился нормально говорить. Научил меня, как правильно резать, чтобы кровь не брызгала на одежду, и как спать с одним открытым глазом. Он говорил: «В этом мире ты либо жрешь, либо тебя жрут». И я начал жрать… Я стал зверем, мама. Маленьким, злым зверьком, который выживал в сточных канавах Подземелья, выгрызая себе право на глоток чистого воздуха. Леви замолчал, глядя на белые лепестки цветов, которые казались неестественно яркими на серой земле. — Кенни бросил меня, когда решил, что я научился убивать достаточно хорошо. И я остался один. Снова. Долгое время я думал, что это мой удел — быть тенью в каменном мешке. Пока не появились они. Фарлан и Изабель. При упоминании этих имен его лицо на мгновение исказилось, словно от старой, плохо зажившей раны. — Фарлан был рассудительным. Он был моим разумом, когда я хотел просто крушить всё вокруг. А Изабель, — Леви едва заметно, болезненно усмехнулся, — была как птица, запертая в колодце. Громкая, взбалмошная, вечно с разбитыми коленями. Она называла меня «старшим братом». Мы мечтали о поверхности. Мы грабили, носились на УПМ под сводами города, надеясь, что однажды нам заплатят достаточно, чтобы мы купили себе право увидеть небо. Он поставил чашку на землю и сжал кулаки. — Мы выбрались. Но небо оказалось жестоким. На первой же вылазке за Стены, в тумане и ливне… я их потерял. Я оставил их всего на несколько минут, чтобы убить Смита — человека, который, как я думал, отнял у нас свободу. А когда вернулся… Леви замолчал, и тишина на кладбище стала тяжелой, как могильная плита. — Я нашел только их останки. Изабель… от неё почти ничего не осталось. В тот день я понял, что Стены — это не защита, а клетка. И что титаны — это не самое страшное. Самое страшное — это когда ты остаешься последним из тех, кого любил. Я вырезал тех тварей, мама. Вырезал так, что руки по локоть были в кипятке их крови. Но это их не вернуло. Он поднял глаза на серый горизонт, где проступали очертания Стены Сина. — С тех пор я иду по трупам. Каждый день я чищу свои клинки от грязи, но я никогда не смогу очистить душу от запаха их смерти. Я стал инструментом. «Сильнейшим солдатом человечества». Красивый титул для крысы из Подземелья, правда? Я привык к тому, что вокруг меня — только могилы и невыполненные обещания. Леви потянулся к мешочку с сахаром, высыпал немного на ладонь и аккуратно положил на землю рядом с табличкой. — Потом в моей жизни появился Смит, — Леви произнес это имя с неохотой, но в голосе слышалось глубокое, высеченное кровью уважение, — человек, которого я хотел прикончить, стал тем, за кем я пошел в ад. Он стратег, мама. Он видит мир как шахматную доску, где мы — фигуры. Иногда мне кажется, что у него вместо сердца — холодный расчет, но без этого расчета мы бы все давно сгнили. Он вытащил меня из грязи и дал цель. Он мой командир, мой единственный настоящий друг, хотя мы оба слишком надломлены, чтобы называть это дружбой. Он сделал паузу, вспоминая еще одно лицо, вечно перепачканное сажей и безумием. — Еще есть Ханджи. Четырехглазая ненормальная. Она одержима титанами, орет так, что уши закладывает, и вечно забывает мыться. Но она… она — душа этого корпуса. Если Эрвин — это разум, то Зоэ — это искра. Она единственная, кто может заставить меня злиться по пустякам, напоминая, что я всё еще человек, а не просто машина для убийства. Леви невольно хмыкнул, вспоминая свой нынешний отряд. — Теперь у меня на шее еще и стайка сопляков. Недоноски из кадетского. Один орет о свободе, другая жрет картошку прямо на плацу, третий — вечный нытик… дебилы, мама. Полные идиоты, которые вечно лезут на рожон. Но в них есть то, чего у нас в Подземелье никогда не было — они верят, что мир можно исправить. Они прикольные, хоть я и обещаю им каждый день выбить из них всю дурь. В них я вижу Фарлана и Изабель… и это чертовски больно и правильно одновременно. Аккерман посмотрел на свои руки, на мозоли от рукояток клинков. — Мы узнали правду. Страшную, грязную правду. Титаны, которых я резал годами… это люди. Такие же, как мы, просто запертые в кошмаре. Мы воевали сами с собой. Но знаешь… за Стенами всё-таки есть мир. Огромный, пугающий, удивительный мир. Я видел его. Там есть море. Это как бесконечная синяя вода до самого горизонта, и она соленая на вкус. Там есть горы, упирающиеся в облака, и земли, где песок горит под ногами. Леви слегка улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней за весь день. — И там есть чай, мама. Настоящий. Столько сортов, что нам и не снилось. Вкусный, терпкий, пахнущий солнцем и дальними странами. Я пробовал его. Мы выбрались из клетки. Стены больше не предел. Мы наконец-то дышим полной грудью, хоть эта свобода и пахнет порохом и пеплом… Мне чай с перцем понравился. Говорить о смерти было привычно, говорить о войне — обыденно, но говорить о ней здесь, перед матерью… Это сродни попытке удержать в руках живое пламя. — И, — запнулся, кашлянул, прочищая горло, — есть одна женщина. Эдна. Я… блять, даже не знаю, как тебе это объяснить, мама. Ну, мы вроде как вместе. Наверное, это называется «встречаемся», хотя в нашем возрасте и в нашем дерьме это звучит глупо. Он потер переносицу, подбирая слова, которые застревали в горле, как сухие крошки. — Всё вышло через задницу, если честно. Она — жена Смита. Я был на их свадьбе, видел, как они друг на друга смотрели… и, видит Создатель, я уважал этот союз. Но потом… Один раз взгляд задержался дольше, чем положено. Второй. А потом мы набрались — точнее, она набралась, а я просто притворялся, чтобы не выделяться. Она сама полезла целоваться, — Леви на мгновение прикрыл глаза, до сих пор чувствуя тот первый вкус её губ, — мы потом два года в молчанку играли. Делали вид, что мы просто «товарищи по оружию», офицеры, мать их. А потом накрыло. Окончательно. С головой, как в сточную канаву, только вместо дерьма — что-то, от чего дышать хочется. Он горько усмехнулся, вспоминая их первые годы в корпусе. — Она хорошая. Мне, бывает, жутко паршиво от того, что в самом начале я ей почки отбивал на тренировках… Хотя, если бы не я, она бы выросла нюней и пряталась за спиной Эрвина, как комнатная собачка. А теперь… она боец. Сильная, дерзкая. У неё сердце огромное, мама, на всё человечество хватит. И она… она заставляет меня улыбаться. Сама того не зная. Просто тем, что она есть. Леви замолчал, и его лицо вдруг стало пугающе серьезным, почти торжественным. — Я хочу на ней жениться. По-настоящему. Не знаю, люблю ли я её так, как пишут в книжках, но я за неё весь мир вырежу. До основания. Если кто-то пальцем тронет — я сожгу это небо, чтобы им дышать было нечем. Но есть беда… Она титан. Женская особь. И это проклятие Имир… ей осталось чуть больше девяти лет. Девять лет, мама. Это как мгновение. Я только её нашел, а песочные часы уже разбиты. Он высыпал остатки сахара на землю, словно подношение богам, в которых не верил. — Она зудит над ухом постоянно, как оса. Ворчит, лезет со своими советами, ржет как чайка — громко так, неприлично. Прибираться, кстати, до сих пор не умеет по-человечески, тупит на ровном месте. Но она… она такая теплая. Горячая почти. Я об неё греюсь, мам. Все эти годы я был как кусок льда из Подземелья, а с ней — не холодно. Леви посмотрел на деревянную табличку, и в его голосе прорезалась тихая, щемящая грусть. — Жаль, что ты её не увидишь. Она тебе бы понравилась. Такая же мелкая, как я, бледная, темненькая… Похожи мы с ней. Встретились две коротышки на краю света. И знаешь… это она всё это затеяла. Это она подсуетилась, надавила на Эрвина, вытрясла из него все архивы, чтобы найти тебя. Без неё я бы так и помирал, не зная, где ты лежишь. Капрал сидел, ссутулившись, и плечи, привыкшие держать на себе груз ответственности за всё человечество, вдруг начали мелко дрожать. — Я очень скучаю, мама, — выдохнул, и этот звук был полон такой детской, неприкрытой боли, что казалось, даже камни должны были содрогнуться, — самое паршивое… я не помню твоего лица. Совсем. Даже когда смотрю на себя в зеркало и вижу твои черты, о которых ты говорила, я не могу восстановить твой образ. Это как пытаться схватить туман руками. Он сглотнул горький ком в горле, глядя на пустую чашку чая. — Каждому человеку нужна мать. Даже такому выродку из сточной канавы, как я. Спасибо тебе. За то, что дала мне жизнь, когда могла просто оставить меня умирать. За ту любовь, которую я чувствовал кожей, даже если забыл её вкус. За то тепло, которое до сих пор тлеет где-то внутри меня, не давая окончательно превратиться в кусок стали. Леви поднял голову, глядя на бескрайнее серое небо, которое когда-то было мечтой, а стало полем битвы. В его взгляде вспыхнула яростная, фатальная решимость. — Я клянусь тебе… Я сделаю всё. Я вырежу каждого врага, я пройду через любой ад, но я добьюсь того, чтобы этот мир увидел то, чего не успела увидеть ты — настоящий свет. Свободу, за которую не нужно платить кровью детей. Я сделаю так, чтобы ни твоя смерть, ни смерть моих товарищей не были напрасными. Я выкуплю это будущее для нас всех… Он замолчал, и его взгляд снова упал на жалкую деревянную табличку с номером. — Я сделаю тебе здесь всё по-человечески, — прошептал, и его голос окончательно надломился, — будет красивая могила из лучшего камня. Я посажу здесь дерево… высокое, чтобы его крона касалась этого чертового неба, которое ты так и не увидела. Здесь будет красиво, обещаю. И тут плотина рухнула. Леви не выдержал. Он закрыл лицо руками, и первые за тридцать лет слезы — тяжелые, жгучие, очищающие — хлынули из его глаз. Он плакал беззвучно, лишь судорожные вздохи сотрясали его тело. Он плакал за голодное детство в Подземелье, за Изабель и Фарлана, за погибших, за Эрвина, за Эдну, которой осталось так мало, и за ту маленькую бледную женщину, которая любила его в темноте борделя. Вечерние тени в архиве были густыми, пахнущими старым пергаментом и пылью. Эдна перебирала папки, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли ударом ноги. Леви буквально налетел на неё. Пальцы Аккермана судорожно вцепились в ткань куртки Разведкорпуса, и Эдна услышала, как жалобно затрещали швы. — Пока не нашел эту чертову табличку, — голос был севшим, рваным, едва различимым шепотом, — пока не коснулся этого дерева, я не мог поверить. Думал, это очередной сон из тех, после которых просыпаешься в холодном поту. Я даже не знаю… как благодарить вас. Тебя и Смита. Это… это больше, чем я заслужил. Эдна мягко положила ладони ему на щеки, чувствуя кожей колючую щетину. Она видела, что он выжат досуха, что эта поездка забрала у него последние крупицы душевных сил. — Нам с Эрвином будет достаточно того, что ты сейчас пойдешь и наконец поешь… Ты весь день в седле, Леви. Иди в столовую, а пока ты будешь ужинать, я схожу нагрею воды. Ты помоешься, смоешь эту пыль… а потом мы сядем и попьем чаю. Спокойно. Вдвоем. Леви прикрыл глаза, медленно выдыхая. Напряжение начало постепенно отпускать плечи.