Исповедь

Парадиз

Тяжелый дирижабль опустился на специальную площадку, и сразу же началась спешная разгрузка. Всех раненых немедленно направили в портовый госпиталь. Эрена и Зика под усиленным конвоем разделили: парень отправился в одну тюремную камеру, а Зик — в другую, где были предприняты самые строгие меры безопасности, чтобы предотвратить любой контакт. Тем временем, Жану и Конни была поручена самая тяжелая миссия. — Мы должны это сделать, — прошептал Конни. Парни сели на лошадей и отправились в деревню Даупер, чтобы лично сообщить родителям Саши о гибели дочери. Жан и Конни спешились у деревянной изгороди. Старая ферма Браусов выглядела теплой и мирной, совершенно не соответствуя тому холодному ужасу, который они несли. — Ну, давай, — пробормотал Конни, но сам не сделал ни шагу. — Черт, — Жан достал пачку. Оба закурили, глубоко затягиваясь, пытаясь хотя бы на секунду отсрочить неизбежное. Дым казался единственной вещью, способной удержать от обморока. — Ты… ты скажешь, или я? — спросил Спрингер. — Я начну, — ответил, туша сигарету о столб. Собрав остатки мужества, подошли к двери и постучали. Дверь открылась, и на пороге появилась мама Саши. Она уже немолода, но ее глаза, увидевшие двух солдат Разведкорпуса, немедленно потемнели от инстинктивного, животного страха. Женщина увидела их грязные, измученные лица, опухшие глаза и то, как молодые люди стоят, ссутулившись, словно несут на себе невыносимый груз. — Ох… — выдохнула женщина, руки сжались на фартуке. — Мы… мы из Разведкорпуса. Женщина медленно покачала головой, отступив на шаг в темноту дома. — Нет. Не говорите. Я знаю… Это из-за… Саши? Слезы, которые Жан пытался сдержать с момента высадки, хлынули с новой силой. Он кивнул, не в силах вымолвить целое предложение, и слова вышли прерывающимся шепотом. — Да… Саша… Она погибла, — с трудом поднял глаза, — враг… пробрался на дирижабль, и смертельно ранил вашу дочь. Конни, стоявший рядом, не мог больше смотреть на горе женщины. Он опустил голову, чувствуя себя виноватым за то, что выжил. — Простите нас, госпожа Браус… Мы не уберегли ее. Мы… мы должны были быть рядом. По щекам покатились крупные, безутешные слезы, и Браус обхватила себя руками. Разведчики сделали шаг вперед и, не спрашивая разрешения, обняли ее. Крепко, как единственные, кто мог разделить с ней эту чудовищную потерю. На пороге фермы, под холодным светом ночи, трое людей — двое товарищей и мать — слились в общем, невыносимом горе. В день похорон, небо над Парадизом плакало вместе с ними: шел холодный, моросящий дождь, смешивая свои струи с человеческими слезами. У свежей могилы собрались все: родители и родные девушки, разведчики и товарищи, потерявшие луч света в своем мрачном мире. От горя было тяжело не только дышать, но и просто стоять. В стороне, в тени размытых дождем деревьев, стоял Николо — пленный марлиец, молодой человек Саши. Дождь смывал его слезы, пока парень беззвучно рыдал, сжимая кулаки. Николо старался не приближаться к элдийским офицерам, понимая, что многие из них по-прежнему не могли принять марлийцев в свои ряды, даже на похоронах. Микаса подняла глаза от земли. Ее взгляд, полный скорби, упал на одинокую, дрожащую фигуру Николо. — Почему ты тут стоишь? — Не думаю, что мне можно подойти ближе… Аккерман мягко, но уверенно взяла его за руку. Жест говорил о многом: сейчас все равны в своем горе. — Пойдём. Леви действовал почти инстинктивно: он успевал вытирать капли дождя и слезы с лица Эдны свободной рукой, а также провел тыльной стороной ладони по мокрому лицу Зоэ, выражая заботу, которую не мог облечь в слова. Когда Микаса привела Николо ближе, Леви бросил на марлийца взгляд, и вопреки ожиданиям, во взгляде не было презрения. В знак молчаливой поддержки, мужчина похлопал парня по плечу. Когда церемония прощания подошла к концу, а дождь усилился, Эрвин подошел к Жану и Конни, которые сидели на коленях в грязи, привалившись к могиле. Смит подхватил их обоих, заставляя подняться с земли. Его голос был твердым и ровным, потому что именно так, через приказ и требование действовать, выражал свои глубокие переживания. — Хватит, ребята… Вы промокли до нитки. Нам пора. Спрингер и Кирштейн инстинктивно отмахнулись, не в силах оторваться от места последнего упокоения Саши. Тогда Микаса и Эдна подошли ближе. Лейтенант прижалась к Конни, обхватывая его плечо, и прошептала, едва слышно: — Нам надо идти, Конни. — Не хочу… Эдна… — Знаю, но вам с Жаном нужно отдохнуть, поспать. Вы промокли насквозь. Микаса и лейтенант, более настойчиво, но мягко, все же подняли парней с земли, приобняв. Утешая своим присутствием, они направились в сторону штаба. — Николо, — Ханджи подошла к повару, — мы устраиваем небольшой поминальный обед в штабе. Это не будет застолье, просто… мы помянем Сашу. Мы были ее семьей. Ты тоже ею был. Николо поднял заплаканные глаза, в которых еще читалось недоверие к элдийским офицерам. Он обернулся к могиле, затем взглянул на майора. — Я… я не знаю… — Приходи, — мягко настаивала Ханджи, — Саша бы этого хотела. Мы будем тебе рады. Парень кивнул, утирая слезы. — Хорошо. Я приду. Майор улыбнулась ему самой слабой, но искренней улыбкой, какую могла сейчас себе позволить. Теперь они вместе, марлийцы и элдийцы, разделяли горе. Поминальный обед закончился, оставив после себя лишь тяжелый привкус утраты и усталости. Лейтенант находилась в кабинете Аккермана, в месте, которое стало личным убежищем. Она сидела на небольшом диванчике, который Леви специально придвинул ближе к камину, греясь и сохнув после похорон под дождем. Слез нет. Они закончились, словно иссяк источник, оставив за собой лишь опустошение. Внутри стояла такая давящая пустота и тишина, что слышалось только потрескивание дров. Конечно же, Леви ощущал боль Эдны как тяжесть, которую должен нести в этот час. — Спать хочешь? — Угу… Аккерман помог Смит подняться, поддерживая под локоть, словно она сделана из хрупкого стекла. В комнате лейтенант быстро сбросила насквозь промокшую и тяжелую униформу, и юркнула под толстое одеяло. Капитан лег следом, и говоря ни слова, притянул к себе. Эдна была холодной, словно мрамор, и напряженной, но в крепких объятиях это оцепенение начало медленно рассеиваться. — Знаешь, — начала лейтенант, — Когда ты выбирал тех молодых… Я тогда еще подумала: зачем нам этот детский сад? Тогда не думала, что так привяжусь к ним. Я не думала, что стану для них подругой, личным психологом, нянькой. Что мы будем вместе сплетничать, обсуждать первые влюбленности… Я просто должна была быть офицером. А теперь… — она замолчала, пытаясь вдохнуть, — я не знаю, как жить дальше. Плечи задрожали. — Я хоть и не была Саше матерью, но сейчас чувствую, что потеряла… часть себя. Частичку сердца. Леви, это так больно... Эдна отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть капитану в глаза, полные печали и понимания. — А самое ужасное… Самое ужасное, что перед высадкой… Я отругала Сашу за то, что она сняла защитные пластины с груди... Опять сняла! Видите ли, лента с патронами о пластину бьётся, и Саше это не нравилось! И я… я должна была настоять, чтобы Браус все же надела эту чертову защиту! Это же моя обязанность! Слёзя вновь полились по щекам. — Если бы я настояла… Это просто пуля. Она бы отскочила! Я должна была… Леви крепче прижал ее к себе. Он вытер мокрые от слез щеки лейтенанта, затем наклонился и нежно поцеловал в лоб. — Саша… она бы все равно ее сняла, — прошептал, — Браус была свободной и дикой. Если бы не сняла пластину тогда, то сняла бы ее минутой позже… Саша упрямая до безумия. — Но… — Всё. Эдна, хватит, не рви душу. Только когда лейтенант Смит погрузилась в тяжелый, целительный сон, изможденная горем и слезами, капитан позволил себе закрыть глаза, оставаясь бдительным стражем её покоя. Леви задремал где-то на час, но тишину штаба прорезал громкий, резкий раскат грома. Он прислушался: дождь усилился, хлеща по окнам, но Эдна не проснулась. Мужчина осторожно высвободился из объятий, стараясь не нарушить драгоценный отдых. Командующий Смит стоял у своего стола, золотистые волосы были влажными от дождя, а лицо — изможденным, но не сломленным. В руках офицер держал бутылку и, не глядя, наливал себе вино прямо в большую кружку для чая. — Уже вернулся? — Аккерман бесшумно открыл дверь. Увидев мужчину, Смит даже не вздрогнул. Он просто кивнул, признавая присутствие друга, и достал из шкафчика вторую, точно такую же, кружку. Он наполнил ее до половины и жестом предложил капитану. Не чокаясь, без единого слова, разведчики сделали глубокий глоток терпкого вина. Помянули Сашу и всех бойцов, павших в кровавой операции в Ребелио. — Я знаю, о чем ты беспокоишься, — вздохнул, — пытаешься защитить ее от очередного морального падения, в которое мы все катимся. Я вижу это. Эрвин выдержал паузу, его глаза приобрели холодный блеск. — Но послушай меня, Леви… Эдна взрослая девочка, и ты знаешь ее лучше меня. Она сама решит, какую грязь придется собрать на себя ради общего дела. Командующий наклонился вперед, опираясь на стол. — Твоя задача — защищать Стену, а не её душу. У Эдны есть выбор, и ты не должен ставить под угрозу обязанности из-за эмоций. Прими это и работай. — Ты предоставляешь ей право выбора, но не даешь развод. Врешь, получается, командующий? — Может быть… Кто знает? — Ты забываешь, Эрвин, — процедил мужчина, — что я легкостью могу перерезать тебе глотку. Или сломать все кости в твоем Колоссе. На одно короткое, электрическое мгновение в светло-голубых глазах Смита зарябила молния — чистая, титаническая энергия, готовая вспыхнуть, — но она тут же пропала, погашенная железным контролем. — Ты не успеешь, капитан, — сказал офицер, позволяя себе слабую, но едкую улыбку, — кстати, знаешь, кто еще любит такими фокусами запугивать? Эдна… Леви замер. Он с ужасом для себя осознал, что Смит почему-то изменился после того, как Эрена вернули из-за океана. Эрвин стал каким-то слишком самоуверенным, словно бессмертным. — Что он сказал тебе? — спросил Аккерман, резко и без предисловий, требуя конкретики о допросе Йегера. — Ничего, Леви. Йегер молчит… Он выдал ровно столько информации, сколько счел нужным для подтверждения своих действий, но закрыт наглухо в отношении будущего. Мы можем только наблюдать. — А что насчет малышей? Фалько и Габи? Смит вздохнул, выражение лица стало более человечным и немного озадаченным. — Они в тюрьме. И я вот, честно говоря, не знаю, что с ними делать, — признался офицер, — тоже ребятки не особо разговорчивые. Парнишка еще ничего, кажется, что можно найти подход. А вот девчонка… Смит покачал головой, вспоминая их допросы. — Девка бешеная. Слишком преданна идеалам Марлии. Она ненавидит нас, Леви. По-настоящему. — Но детей мы точно убивать не будем, Эрвин. Это совсем выходит за рамки разумного… — Пожалуй, Фалько можно будет отправить в кадетское училище… А вот Габи… нужно куда-то девать свою энергию. Отправим её на поля. Пусть поработает. Может, спокойнее станет. Капитан Аккерман скептически прищурился. — А по-хорошему, их бы вообще вернуть обратно в Марлию. Хоть лишние рты не кормить. — Ты слишком разворчался, Леви. Уж не старость ли тебя настигла, капитан? — поддразнил офицер. В ответ Аккерман резко ударил ладонью по столу, заставив кружки дрогнуть. — Как тут не ворчать, Эрвин? Выходка Йегера в Ребелио превратила наш остров в бомбу замедленного действия! Ни сегодня-завтра на Парадиз нападут со всех сторон, весь мир теперь точно ненавидит нас. Эрен молчит, сука. Саша мертва. А у нас в подземелье сидят два сопляка марлийских, которые только и мечтают, как бы нас прикончить! А ты… — Леви указал пальцем на командующего, — ты сидишь тут спокойно, будто это не война, а воскресный пикник, — я тебя спрашиваю: почему ты так спокоен? Твое поведение неестественно, Эрвин. Ты выглядишь так, словно тебе показали сценарий, и в нем Парадиз победил, и все хорошо и классно. Ты что-то знаешь, чего не знаю я?! Смит поднял руку, чтобы поправить прядь волос, и в этом жесте было больше безразличия, чем можно было бы стерпеть. — Я просто не вижу смысла паниковать, Леви. Паника — роскошь, которую командиры не могут себе позволить. Она затуманивает разум и вынуждает принимать ошибочные решения… И я не вижу смысла пытаться прыгнуть выше головы. Ситуация ужасна, капитан, да, но сейчас нам нужно лишь планомерно использовать те ресурсы и ту информацию, что у нас есть. И то, и другое мы получили благодаря действиям Эрена. Леви резко выпрямился, отойдя на шаг от стола. — И почему же, Смит, я тебе не верю? — спросил с ледяной интонацией, — я чувствую, что ты нагло пиздишь, как всегда. Ты никогда не выдаёшь всю картину, а потом, когда правда становится явью, мы все просто в ахуе от того, что ты сделал. — Когда такое было? — Далеко ходить не будем — Леонхарт! Ты не просто спокоен, Эрвин. Ты доволен. Внезапно все кусочки головоломки сложились для него в единое, устрашающее целое. — Ты хочешь активировать полноценный Гул Земли, а не демонстрацию. — Ты уж слишком плохо обо мне думаешь. Полагаешь, что после стольких лет службы и стольких потерь я бездумно обреку на смерть миллионы невинных? — Да. Ты же Дьявол. — Ты мне льстишь, Леви, — усмехнулся, — приписывать мне полномочия Дьявола — это слишком. Я действительно рад, и я доволен тем, что мы сделали. Разведкорпус, наконец, разгромил врага на его территории. Мы уничтожили их военную верхушку и показали всему миру, что Парадиз больше не беспомощная мишень. Это — победа, Леви. И я доволен этой победой… — Ты все еще видишь свет в конце этого тоннеля? — Да, Леви. Я действительно вижу свет в конце тоннеля. Не спорю, придется пожертвовать многим, но мы наконец-то увидим мир без Стен. — Мы сдохнем, Эрвин… Мы все тут сдохнем за эту сраную свободу, которую ты так усердно ищешь. И нас будут помнить только как кучку идиотов, которые полезли туда, куда не следовало. Мужчина облокотился руками о стол, склонив голову. — А вообще, надо было сидеть, нахер, за Стенами, и никого не трогать. Все это не стоило жизни Саши. — Я должен отметить, Леви, ты раньше так бурно на гибель товарищей не реагировал. Он сделал акцент на слове «раньше». — Даже если состоял с ними в хороших дружеских отношениях. Твои эмоции — это что-то новое для меня, капитан. Видимо, тебя сентиментальная Эдна покусала, и теперь ты расчувствовался? — выдержал паузу, — похоже, лейтенант оказывает на тебя весьма сильное влияние, мой друг. Услышав последний намек от Смита, Леви взорвался, но эта ярость была тихой, контролируемой, и потому ужасающей. На мгновение, когда ярость достигла своего пика, он физически ощутил, как готов вырвать кадык Эрвину. Однако, глубоко вздохнув, мужчина сумел погасить инстинкт. Дверь за капитаном закрылась тихо, но беззвучие было наполнено огромным, невысказанным напряжением. — Расчувствовался… Я что, не человек? — передразнил, перед тем, как открыть дверь в комнату, — о… Аккерман, свернувшись в плотный кокон из одеяла, искала утешения в объятиях Смит. Эдна спала глубоко, обнимая девушку в ответ. При этом, в своей привычной манере, сбросила одеяло, обнажая бедра в ночном свете. Капитан был поражен такой нежной картиной. Он прекрасно знал о теплых, доверительных отношениях Эдны со всем отрядом, но видеть, как сильная духом Микаса нуждается в таком простом, материнском тепле, было откровением. Аккерман понял: перед лицом грядущего хаоса и недавней утраты, каждый человек ищет убежище. Разведчик не стал будить девушек. Достал с полки свитер, и удалился спать в свою комнату.

Несколько дней спустя

Народу была преподнесена тщательно сфабрикованная история великой победы: Эрен Йегер успешно спасен из логова врага, а Звероподобный схвачен. Его судьба, по официальной версии, ясна: передача силы Хистории и, как следствие, активация демонстрации Гула Земли. Официальные лица провозглашали, что остров спасен, и люди ликовали, считая Разведкорпус своими спасителями. Однако, за фасадом национального торжества скрывалась тяжелая правда. Никакой передачи силы Хистории не планировалось. Королева, избегая участи стать титаном и попасть под Проклятие Имир, приняла другое, не менее рискованное решение: она забеременела. Акт временного отступления от жестокого плана. Королеву увезли на родную ферму, подальше от любопытства людского и политических интриг.