Исповедь

Никаких больше недомолвок и секретов за закрытыми дверями. — Либо он вываливает нам всё, как есть, либо ему пиздец. Я не собираюсь идти в бой, не зная, чью именно волю мы исполняем: офицера или поехавшего мальчишки. Когда дверь кабинета командующего распахнулась, Эрвин даже не поднял головы от бумаг. — Что-то случилось? Он обвел взглядом вошедших: встревоженная Эдна, но решительная Ханджи, и Леви, чей вид не сулил ничего хорошего. — Поболтаем, Эрвин? Командующий на мгновение оторопел. Его брови едва заметно поползли вверх, а в глазах промелькнула тень замешательства. Он привык контролировать информационные потоки, привык, что окружение действует слаженно, как единый механизм. — Я вижу, мои «милые бунтари» решили устроить очную ставку, — в голосе проскользнула едва уловимая нотка прежней теплоты, смешанной с усталостью, — присядьте. Раз уж вы здесь, значит, время полумер действительно прошло. Смит дождался, пока лейтенант, майор и капитан займут свои места, не сводя с него выжидающих взглядов. — Рассказывай, что происходит. Правду. Твоё молчание меня злит, — закинул ногу на ногу. — Я должен был убедиться в намерениях Эрена, прежде чем втягивать вас в это. Мы с ним… поговорили. Долго и обстоятельно. Йегер показал мне то, что может стать ключом к нашему выживанию, и у нас созрел план. Он сцепил пальцы в замок и посмотрел прямо на Эдну, словно ища у неё молчаливого одобрения. — План, который позволит Парадизу диктовать свои условия всему миру, не вступая в бесконечную войну на истощение. Мы устроим демонстрацию силы. Эрвин выдержал паузу, внимательно изучая лица своих ближайших соратников. В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно лишь тиканье настенных часов. — Прежде чем я перейду к деталям, я должен вас предупредить: к Эрену сейчас лучше не приближаться. Особенно без крайней необходимости. Аккерман нахмурился, его рука инстинктивно легла на спинку стула. — И с чего такие почести? Боишься, что он укусит? — Я боюсь другого, Леви, — серьезно ответил офицер, — Эрен научиться манипулировать памятью. И делает это весьма искусно. Ханджи поправила очки, в глазах вспыхнул исследовательский интерес, смешанный с опаской. — Стирать память? Но для этого Прародителю нужен контакт с королевской кровью. Ты уверен, Эрвин? Смит тяжело вздохнул и потер виски, словно само воспоминание причиняло ему дискомфорт. — Да. Каждый раз после наших бесед с Йегером у меня страшно болела голова. Знаешь, такая тупая, пульсирующая боль, будто кто-то пытался силой проломить стену в твоем сознании. В наших диалогах то и дело возникали странные пробелы, логические нити, которые я не мог связать. Несложно было догадаться, на что способен юноша, в чьих руках сосредоточена сила Прародителя. Он пробует свои возможности, и мы — его первые подопытные. Эдна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила свои утренние состояния, ту самую тяжесть в голове, которую списывала на обычную усталость. — Значит, он просто вырезает из твоих мыслей то, что ему не выгодно? — голос лейтенанта дрогнул, — играет с нами, как с марионетками, а ты называешь это «планом»? — Именно поэтому я и хотел держать вас подальше, — мягко ответил мужчина, глядя на жену, — надеялся, что смогу выстроить с ним диалог, сохранив хотя бы часть контроля. Он обещал мне мир без Стен. Обещал, что Марлия нападет, мы нанесем сокрушительный ответный удар лишь частью сил, и Парадиз оставят в покое на десятилетия. Я поверил, потому что это единственный шанс избежать тотального уничтожения. — Ты доверился тому, кто копается в твоих мозгах, как в старом барахле? Эрвин, ты хоть слышишь себя? Он водит тебя за нос, а ты радуешься, что он оставил тебе хотя бы право помнить имя! Смит обменялась быстрым взглядом с Ханджи, и по побледневшему лицу майора поняла — та испытывает то же самое. — Значит, это была не простая усталость… — Леви просил меня прорваться к Зику и допросить его? Я… я была уверена, что не смогла пройти сквозь толпу бунтующих. Но сейчас пытаюсь вспомнить те часы, и всё кажется каким-то смазанным, будто затянутым густым туманом. И голова… она раскалывается… — Скорее всего, Эдна, ты всё же поговорила с Зиком, — негромко произнес офицер, — и судя по твоему состоянию, с Эреном тоже виделась. Он вырезал эти воспоминания, оставив лишь пустоту и головную боль. — Теперь понятно, почему мелкий гаденыш со мной вообще в тряпочку молчит, — процедил капитан, и в голосе зазвенела сталь, — а Зик косится на меня, как на покойника, но рта не раскрывает. Они знают, что на Аккерманов их проклятая Координата не действует. Йегер не может залезть мне в голову и подправить там реальность, поэтому я для него — самая большая заноза в заднице. — Если он уже начал «чистить» память верхушке командования, то мы в ловушке, — констатировала Зоэ, — мы даже не знаем, сколько раз за последние недели меняли свое мнение или забывали важные детали. Эрвин, если он манипулирует тобой, значит, весь твой «план» может быть лишь очередной иллюзией, которую он внушил. — Когда Эрен сбежал, все мои иллюзии относительно «сотрудничества» рассыпались… Я сразу понял: Йегер не собирается ограничиваться демонстрацией силы. Он хочет запустить полномасштабный Гул Земли. Все три ряда Стен. Весь мир — в труху. Ханджи вздрогнула, а Эдна почувствовала, как по спине пробежал холод. Это было именно то чувство, которое преследовало её в кошмарах. — И, честно говоря, его ход мыслей мне понятен, — продолжал офицер, — Парадиз — изолянт. Мы заперты, против нас ополчился весь свет. Война неизбежна, и если мир навалится всей мощью технологий, он сотрет наш остров с лица земли. Эрен видит это. Но его решение… Смит резко обернулся. — Это поступок юнца, ослепленного юношеским максимализмом. Он считает, что мир — это уравнение, которое решается простым вычитанием. Что если убить всех за океаном, то оставшимся будет легче дышать. Он не понимает, что такая «свобода», воздвигнутая на горах трупов, станет для нас новой, еще более страшной клеткой. Он хочет сжечь лес, чтобы спасти одно дерево, не осознавая, что в этом огне сгорит и сама почва, на которой оно растет. — Юнец с силой бога — это худшее, что могло с нами случиться, — подал голос Аккерман, чей взгляд стал еще мрачнее, — если он уже начал править тебе память, Эрвин, значит, он сам понимает, что его план — дерьмо, которое ты никогда не одобришь в трезвом уме. — Значит, всё это время ты просто пытался переиграть его на его же поле? — тихо спросила лейтенант, — зная, что он может в любой момент «выключить» твой разум? — Я надеялся, что смогу направить его гнев в нужное русло… Но теперь вижу, что его ненависть глубже моей логики. Он не ищет мира. Он ищет финала. Эрвин тяжело опустился обратно в кресло, и свет настольной лампы подчеркнул глубокие тени под его глазами. Он выглядел как человек, который ведет партию в шахматы с самой судьбой, и его фигуры начинают превращаться в пыль. — В том-то и беда, что Эрен всё понимает, — негромко произнес офицер, глядя куда-то сквозь соратников, — он не безумец в привычном смысле слова. Он мечется. Я часами доносил до него свою идею, раскладывал по полочкам политические выгоды и шансы на выживание без тотальной бойни. И, знаете… Эрен даже соглашался. Но в его глазах всё равно горит этот проклятый огонек сомнения. Как будто внутри него идет постоянный спор, который я не в силах услышать. Гулкая тишина кабинета давила на уши не хуже боли в висках. — И что же ты собрался делать? Будешь ждать, пока этот «огонек» превратит нас всех в пепел? Смит медленно поднял взгляд на друга. — Я думал о том, чтобы передать Прародителя другому элдийцу. Кому-то более стабильному, более… управляемому, — командующий сделал паузу, и Эдна почувствовала, как её сердце пропустило удар, — боюсь, что это ничего не изменит. Сила Атакующего — это не просто инструмент. Это проклятие. Она превратит любого нового носителя в такого же, как Эрен. Тот, кто наследует этого титана, наследует и его одержимость… Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше отчаяния, чем в любом крике. — Свобода. Свобода. Свобода. Это единственное, что звучит в голове у Йегера, и это то, что он вложит в разум любого, кто придет ему на смену. Эта сущность не знает компромиссов. Она не признает границ, даже если эти границы — безопасность собственного народа. Если мы передадим силу, мы просто сменим одного на другого, который так же пойдет топтать мир ради призрачного идеала. Ханджи нервно прикусила губу. — То есть ты хочешь сказать, что сама природа Атакующего титана диктует этот геноцид? Что это не выбор Эрена, а неизбежность? — Я хочу сказать, что мы боремся не с мальчишкой, а с волей, которая вела наш народ тысячелетиями, — отрезал Эрвин, — сейчас эта воля нашептывает ему, что единственный способ стать свободным — это не оставить вокруг никого, кто мог бы эту свободу ограничить. Эрвин прикрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от навязчивого образа Йегера, который стоял перед ним в камере — изможденный, с лихорадочным блеском в глазах. — Поймите, Эрен — лишь жертва обстоятельств, — негромко произнес командующий, — такая мощь не должна была достаться импульсивному девятнадцатилетнему мальчишке. Это слишком тяжелая ноша для неокрепшего разума. И самое страшное, что сам Эрен это прекрасно понимает. Смит прошелся по кабинету, тяжелые сапоги глухо стучали по паркету. — Им движет одна-единственная цель, которая выжжена на подкорке: уничтожить всех титанов до единого. И вообще всех, кто угрожает Парадизу. Для него мир за Стенами перестал быть миром людей; он видит там лишь угрозу, которую нужно стереть, чтобы близкие могли жить. Это его форма защиты, способ закончить войну раз и навсегда. Эдна нервно сцепила пальцы, глядя на мужа. Она чувствовала, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Лейтенант слишком хорошо знала этот тон офицера — тон человека, который уже принял решение, способное перевернуть их жизни. — Но как тогда? Если ты понимаешь, что он опасен, если ты видишь его максимализм… как ты собираешься контролировать? Ты ведь не можешь просто верить ему на слово. Эрвин остановился и посмотрел на жену. Его взгляд стал абсолютно прозрачным и холодным, как арктический лед. — Мы с Эреном договорились, — отрезал командующий, — предложил ему альтернативу, которая удовлетворяет его жажду безопасности для острова и мою потребность в сохранении порядка. Он перевел взгляд на Аккермана и Зоэ, которые замерли в ожидании. — Я дал понять, что если он пойдет по пути безумия, я не просто остановлю его — А заберу у него эту силу сам. Но пока… пока он согласился следовать моему плану «демонстрации». Леви скептически прищурился, явно не разделяя оптимизма друга. — И ты веришь, что он будет играть по твоим правилам? — У него нет выбора. Зоэ, до этого лихорадочно перебиравшая варианты, медленно подняла взгляд на командующего. — Всех титанов можно истребить только в одном случае, — произнесла майор, глядя прямо в глаза Смиту, — Если Прародитель умрёт. Вместе с ним исчезнет и сама возможность превращения элдийцев в монстров. Пути будут разорваны. Эрвин медленно и торжественно кивнул, словно подтверждая приговор, который уже давно был вынесен в тишине его мыслей. — Именно на этом мы и остановились, — негромко произнес офицер, — мы запустим демонстрацию Гула, уничтожим флот и артиллерию коалиции, чтобы обезопасить Парадиз на ближайшие десятилетия. А после того, как мир содрогнется и отступит… я убью Эрена. Эдна почувствовала, как по телу прошла дрожь. Снова. — Ты собираешься стать его палачом? — Это единственный способ поставить точку, — отрезал, — Эрен согласен. Он сам понимает, что его существование — это вечная угроза. Йегер готов принести себя в жертву, если это гарантирует свободу нашему народу. Я заберу его жизнь, и вместе с ней из этого мира уйдет сила титанов. Аккерман, издал короткий, резкий смешок, лишенный всякого веселья. — Значит, таков твой финал… Сначала ты делаешь из мальчишки бога войны, а потом пускаешь его в расход, как сломанный клинок. Чисто в твоем стиле, Эрвин. Прагматично и тошнотворно. — У тебя есть вариант лучше, Леви? Если мы оставим его в живых или передадим силу другому, цикл ненависти никогда не прервется. Я возьму этот грех на себя. Это цена мира без Стен, о котором мы все мечтали. Планируемое убийство соратника ради высшей цели — это было именно то, что всегда отличало Смита от остальных. Он видел общую картину, даже если она была написана кровью тех, кого Эрвин знал по именам. — Его смерть станет последней точкой в истории титанов. — Но каково ему, зная, что его последний день уже назначен тобой? — Он сам этого хочет, Эдна… Эрен устал от голосов в своей голове. Для него это единственный способ обрести ту свободу, о которой он кричит. Свободу от самого себя. — Если всё пойдет по плану, Парадиз наконец-то признают… Но если Эрен в последний момент решит, что он не хочет умирать? — Для этого у меня есть вы, — отрезал командующий, и его взгляд на мгновение стал ледяным. — Ты понимаешь, что ставишь всё на честное слово сопливого мальчишки, — процедил капитан, и в его голосе не было иронии, лишь сухой расчет, — если в последний момент этот огонек в его глазах превратится в пожар, и он всё же решит пойти до конца, стереть всех к чертям… нам придётся костьми лечь, чтобы остановить его. Мне, тебе, Ханджи, Эдне. Нам всем. — Да, придётся, — твердо ответил Смит, — и я готов к этому. Я знаю, что и вы готовы. Разведкорпус никогда не мечтал о геноциде, — продолжал офицер, и его голос окреп, обретая ту самую силу, что вела людей на смерть, — несмотря на всё, что творили люди за Стенами, несмотря на ненависть Марлии и страдания, которые нам причинили… мы — разведчики. Наша суть — это человечность, поиск истины и защита жизни, а не её тотальное истребление. Каждый солдат корпуса готов пожертвовать собой ради будущего мира, а не ради его превращения в пепелище. Мы не станем палачами всего живого, даже если это кажется самым простым выходом. Кодекс, написанный кровью их павших товарищей. Они могли спорить о методах, могли сомневаться в Йегере, но в главном они были едины: их миссия — спасение человечества, а не его похороны. Эрвин подошел к карте острова, задумчиво очерчивая пальцем границы лесных массивов. Его лицо вновь приобрело то самое выражение сосредоточенного хищника, которое всегда появлялось перед началом большой охоты. — Вероятность того, что Эрен, используя мощь Молотобойца, совершит побег, крайне высока, — негромко произнес командующий, не оборачиваясь, — стены камер для него теперь не плотнее бумаги. И если он выйдет, его первым делом будет поиск брата. Поэтому Зика нужно немедленно перевезти. Спрятать так, чтобы даже птицы не знали, где он… Он обернулся к Аккерману, чьи глаза сузились при упоминании бородатого титана. — Зик — его единственный настоящий сообщник. Армия не поддержит безумие Йегера, даже его самые близкие друзья в ужасе от того, во что он превращается. Без контакта с королевской кровью Эрен связан по рукам и ногам. — Ты опоздал с секретностью, Эрвин, — подала голос Ханджи, горько усмехнувшись, — Флок и его цепные псы из новобранцев уже вовсю треплют языками. Сведения о том, что Эрен под стражей, просочились в город. Люди в ярости, начались бунты. Толпа видит в нем мессию, а в нас — тюремщиков. Смит лишь презрительно приподнял бровь, услышав имя Форстера. — Я знаю… Флок просто сжигает лес, потому что до смерти боится волков. Он не понимает, что вместо того, чтобы уничтожать всё вокруг, можно было бы изучить повадки этих хищников и заставить их подчиняться своей воле. Его радикализм — это порождение страха, а не силы. Он пытается казаться стальным, но внутри него всё дрожит. Эдна заметила, как на губах мужа промелькнула холодная усмешка. — К тому же, его преданность «новому порядку» стоит не так уж дорого, — добавил командующий, — его сдали свои же. — Значит, мы перевезем Зика в лес гигантских деревьев? — уточнил капитан. — Да. Бери своих людей. — Если всё так серьезно, и Эрен может сбежать в любой момент, чего мы ждем? — тихо спросила лейтенант, — почему бы не начать эту демонстрацию Гула прямо сейчас? Выпустить часть титанов, показать миру нашу мощь и закончить этот кошмар, пока Йегер окончательно не сорвался с цепи? Смит не ответил сразу. — Мы ждем Хизуру, и их гидролет… Демонстрация силы без свидетелей, которые могут разнести весть об этом по всему миру — это просто бесполезный шум. Мне нужно, чтобы госпожа Киёми и её люди воочию увидели, на что мы способны. Гидролет станет нашими глазами и нашей связью с внешним миром. Хизуру — наш единственный мостик в это будущее. Ханджи согласно кивнула. — Еесли мы сделаем это на глазах у союзников, используя их же средства наблюдения… это будет выглядеть как акт самообороны суверенного государства. — Значит, мы снова играем в ожидание… Напряжение, царившее в кабинете последние часы, начало медленно оседать, уступая место тяжелому, но честному облегчению. Зоэ первой нарушила молчание, виновато поправив очки и отведя взгляд от карты. — Эрвин… Прости нас. Нам действительно стыдно, что мы могли подумать, будто ты всерьез решил сжечь этот мир. Мы накрутили себя, глядя на твоё спокойствие, и в какой-то момент просто потеряли почву под ногами. — Подозрения в том, что ты поддерживаешь полномасштабный Гул, отравляли наше доверие. Аккерман коротко кивнул, что для него было равносильно длинной извинительной речи. Смит мягко улыбнулся — той самой редкой, едва заметной улыбкой, которую он позволял видеть только самым близким людям. — Оставьте это, — спокойно ответил офицер, переводя взгляд с Зоэ на Леви и задерживаясь на Эдне, — если бы я был на вашем месте и видел, как мой командир тайно совещается с человеком, в чьих руках сила уничтожить мир, я бы и сам начал разводить панику. Ваши подозрения — это не предательство, а здравый смысл. В наше время слепая вера опаснее вражеских клинков. Я признаю, что мне стоило рассказать всё чуточку раньше, а не терзать вас сомнениями и недомолвками, — вздохнул, — как никак, мы вместе прошли через Ад, выжили в пекле Сигансины, пересекли океан. Вы — это всё, что у меня есть. И я не должен был позволять политическим играм встать между нами. Эдна почувствовала, как ком в горле, мешавший ей дышать всё это время, наконец исчез. — Главное, что теперь мы на одной стороне, — тихо произнесла лейтенант, глядя на собравшихся. Ханджи облегченно выдохнула и даже попыталась слабо улыбнуться. — Раз уж мы заговорили начистоту… Почему тогда все эти годы, с тех пор как мы узнали о возможности Гула, ты косвенно одобрял его? — Эдна прищурилась, ты словно подталкивал нас к мысли, что это неизбежно. Эрвин усмехнулся — той самой пугающе проницательной усмешкой, которая когда-то заставила её влюбиться в него и одновременно бояться его. — Я проверял вас, — просто ответил командующий, сделав небольшой глоток воды, — и разведчиков, и командование, и вас троих. Мне было жизненно важно знать, как вы отреагируете на абсолютную власть и возможность уничтожить врага одним махом. Что вы сделаете, когда перед вами окажется «красная кнопка»? Останетесь ли вы людьми или превратитесь в тех, с кем мы боремся? Смит подошел к столу и передвинул одну из шахматных фигур. — Ты же знаешь, Эдна, я по натуре игрок. Но я никогда не ставлю на кон жизни ради азарта. Я ставлю, чтобы узнать истинную цену тех, кто стоит рядом со мной. Мне нужно было убедиться, что мой легион не превратится в стадо фанатиков. И сегодня, увидев ваш «заговор», я получил свой выигрыш. Вы остались верны идеалам Разведкорпуса. Эдна мысленно отругала себя за все ядовитые мысли. В минуты отчаяния девушка убеждала себя, что ненавидит Эрвина, что их брак — это лишь золотая клетка, а Гул Земли — тот самый пожар, который сожжет эти цепи и подарит ей свободу. — И мы его прошли? — Блестяще… Вы доказали, что человеческое в вас сильнее страха и жажды мести. Леви хмыкнул, поправляя галстук-жабо. — Ты чертов манипулятор, Эрвин. Иногда мне хочется просто врезать тебе, чтобы выбить эту тягу к экспериментам. Но, полагаю, именно поэтому ты всё ещё жив и сидишь в этом кресле. — Мы с Эдной пока соберём припасы Леви в дорогу. Когда тяжелые дубовые двери закрылись за девушками, в кабинете повисла совсем иная тишина — не та официальная и напряженная, что была при дамах, а старая, привычная тишина двух людей, которые видели друг друга в лужах собственной крови. Смит не спешил начинать разговор. Он медленно подошел к шкафу, достал две чистые чашки и налил крепкий чай, который уже успел немного остыть. — Присядь, — негромко произнес офицер, жестом указывая на кресло напротив. Аккерман не заставил себя ждать. Он тяжело опустился на сиденье, откинул голову назад и прикрыл глаза. Усталость проступала на его лице резкими морщинами. — Это я поднял всю эту бучу, — без вступления выдохнул капитан, — собрал их всех, и заставил их сомневаться. Капрао открыл глаза и в упор посмотрел на Эрвина, не скрывая во взгляде остатков того самого страха, который грыз его всё это время. — Потому что я всерьез испугался, что ты сошёл с ума. После всего, что мы видели за океаном, после этого блеска в глазах Эрена… я подумал, что ты заразился его безумием. Что этот твой «игрок» внутри окончательно сожрал человека, и ты решил поставить на кон вообще всё живое. Командующий протянул другу чашку, его пальцы были абсолютно спокойны. — Я знаю… И благодарен тебе за это. Если бы ты не поднял панику, я бы решил, что ты потерял хватку. Он сделал глоток и посмотрел на Аккермана с редкой для него открытостью. — Мне нужно было, чтобы кто-то из вас — самый близкий — был готов перерезать мне глотку, если я действительно ошибусь. Смит медленно выдвинул ящик массивного дубового стола и достал оттуда плотный конверт. На нем не было ни печатей, ни адресатов — только холодная лаконичность. — Эрен прав в одном, — негромко произнес офицер, протягивая конверт Аккерману, — всем нам нужна свобода. Но правда в том, что для каждого она индивидуальна. Кто-то ищет её за океаном, кто-то — в уничтожении врагов, а кто-то… в праве просто принадлежать самому себе. Леви недоверчиво нахмурился, принимая бумагу. — Это что? — Открой. Он ожидал увидеть там планы расположения войск или, на худой конец, завещание. Но когда капитан вытащил содержимое и пробежал глазами по строчкам, то застыл. В руках у Аккермана находилось свидетельство о расторжении брака между Эрвином Смитом и Эдной Смит. Леви несколько раз перечитал имена, словно буквы могли сложиться в другой текст. — Что это за хрень, Эрвин? — Наш брак был нужен для имиджа, для стабильности внутри... Но сейчас мир рушится, Леви. И я не хочу, чтобы Эдна была прикована ко мне этими цепями, когда наступит финал. Если она хочет быть свободной — по-настоящему свободной, — она должна перестать быть «женой командующего». — Я тебя не понимаю… — Это сделано из благих побуждений, — тихо, но твердо произнес командующий, — посмотри на себя. Ты — сильнейший солдат человечества, его щит и карающий меч. Но ты всю жизнь воюешь за чужие идеалы. Тебе всегда нужен был повод, истинная причина, по которой ты смог бы, наконец, уйти с поля боя. И уйти не в безымянную могилу, заваленную обломками Стен, а в нормальную, достойную жизнь. Смит сделал паузу, и его голос смягчился. — Эдна стала для тебя этой причиной. Ты любишь её, и она любит тебя. Пока она была моей женой, ты был привязан к штабу, к долгу, ко мне… Ты был частью моего имиджа так же, как и она. Но этот документ… он разрубает узел. Я освобождаю её от себя, а значит, я освобождаю и тебя от необходимости охранять мою спину ради того, чтобы быть рядом с ней. Аккерман молчал, его пальцы до боли сжали край стола. Слова офицера били в самую цель. — Я хочу, чтобы у вас был шанс… Без политики, без лжи, без тени моего имени. Когда всё закончится, ты просто возьмешь её за руку и уйдешь. Не как капитан, уводящий чужую жену, а как мужчина, который обрел свою свободу. Аккерман медленно убрал конверт во внутренний карман куртки, прямо под эмблему крыльев свободы. Он чувствовал себя так, словно его только что лишили последнего оправдания оставаться на войне. Смит действительно всё просчитал: он не просто дал им свободу, а лишил их возможности отказаться от неё. — С чего вдруг такая щедрость, Эрвин? — голос капитана прозвучал как скрип несмазанных петель. — Потому что иначе не получится… Я смотрю на тебя, Леви, и вижу человека, которого уже тошнит. Тебя воротит от этой бесконечной политики, от международных интриг, от делегаций из Хизуру и этих гнилых подковерных игр в штабе. Ты солдат, и рожден для чистого боя, а не для этого дерьма. Офицер сделал шаг вперед, и в его взгляде вспыхнул тот самый фанатичный огонек, который когда-то привел их к подвалу в Сигансине. — А я… я другой. Я всё это дело до трясучки люблю. Мне нравится переставлять фигуры, нравится чувствовать вкус риска, нравится плести паутину, в которой застревают целые нации. Это моя стихия. Но я прекрасно понимаю, что ты и Эдна не разделяете этой страсти. Вы просто терпите это ради меня и ради долга. И какой смысл держать рядом тех, кто тянет эту лямку через силу? Эрвин подошел к столу и с силой оперся на него. — Ты хочешь достойной жизни, Леви. Ты хочешь спокойствия для неё. А я хочу закончить свою игру. Если я освобожу вас сейчас, мне будет легче идти до конца, зная, что за моей спиной не стоят люди, которых я приковал к себе против их воли… Это не щедрость. Это расчет. Свободные солдаты сражаются лучше, чем рабы обязательств. Аккерман молча смотрел на него несколько секунд, пытаясь осознать масштаб этой ледяной честности. Смит признавал себя монстром, который упивается властью и интригами, и одновременно даровал им право быть просто людьми. — Ты сумасшедший ублюдок, — почти шепотом произнес капитан, — но, пожалуй, ты единственный, кто может вытащить нас из этой задницы таким способом. — И вытащу. — Я сейчас в таком состоянии, что даже не знаю: то ли дать тебе по морде со всей дури, то ли в слезах кинуться обнимать. Он издал короткий, рваный смешок, в котором горечи было больше, чем в самом крепком чае. — Чувства, мать их, смешанные. С одной стороны, ты поступил как последняя сволочь, решив всё за неё и за меня, даже не спросив. С другой… ты единственный, кто додумался дать нам этот чертов шанс, пока мы сами захлебывались в собственном благородстве. Смит лишь понимающе прикрыл глаза. Свобода — это всегда страшно, особенно для тех, кто привык жить по приказу. Леви поднялся — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, — и сделал то, чего не делал никогда прежде. Он подошел к Смиту и крепко, по-братски, обнял. Это было объятие людей, которые вместе стояли на краю бездны и делили одну судьбу на двоих. Вложил всё: прощение за манипуляции, и благодарность за шанс на жизнь, и та глубокую привязанность, которую невозможно выразить словами. — Козёл. Смит ответил на объятие, и на лице проступило выражение умиротворения. — Скажи мне, Леви, — во взгляде вдруг промелькнула озорная, почти мальчишеская искра, которую он прятал за маской государственного деятеля, — а вы позовете меня на свадьбу? Аккерман на мгновение оцепенел, его брови поползли вверх, а лицо начало стремительно наливаться краской — то ли от возмущения, то ли от неожиданности. Он резко отстранился и дернул плечом, поправляя ремни снаряжения. — Заткнись, пока у тебя ребра еще целы, — процедил капитан, сверкнув глазами, — ишь чего захотел. «Свадьбу» он приплел. Ты еще скажи, что в свидетели напросишься. Эрвин лишь тихо рассмеялся — тем самым глубоким, бархатистым смехом, который Леви слышал так редко. — Я просто уточняю график, — парировал командующий, возвращаясь к своему столу с видом победителя, — мне ведь нужно будет подготовить достойный подарок для своих лучших офицеров. — Лучшим подарком будет, если ты не сдохнешь и не подкинешь нам еще какой-нибудь «гениальной» задачки, — отрезал Аккерман, направляясь к выходу, — всё, я ухожу. Терпеть тебя больше не могу.