Исповедь

Сизый дым сигареты медленно таял в холодном воздухе ночной Сигансины. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: как они это допустили? Все начиналось так правильно, так искренне. Та ночь после свадьбы, наполненная смехом друзей и их общим, казавшимся нерушимым счастьем, теперь виделась лишь красивой, далекой иллюзией. Они любили друг друга, но, сумев вместе выстоять против титанов и заговоров, проиграли в самой важной битве. Переросли ли это чувство, окончательно разлюбили или просто совершили роковую ошибку, выбрав долг вместо друг друга? Теперь реальность беспощадна: лейтенант, на удивление самой себе, обрела покой рядом с Аккерманом, а Смит окончательно выбрал своим домом политику и спасение человечества. Тишина была настолько густой, что девушка полностью ушла в себя, перестав замечать окружающую среду. Она не услышала, как за спиной бесшумно открылась дверь, не уловила звука шагов по деревянному настилу балкона. Внезапно горячее тепло накрыло плечи. Сильные руки уверенно обхватили за талию, прижимая спиной к знакомой, широкой груди. Эдна замерла, почувствовав, как Эрвин склоняется к её лицу. Он прикоснулся губами к щеке, оставляя обжигающий поцелуй, и жесткая щетина ощутимо оцарапала кожу. Это колючее, родное прикосновение мгновенно прошило насквозь, вырывая из оцепенения и возвращая в те времена, когда объятия были единственной защитой. — Ты всё еще не спишь, — прозвучал его низкий голос, вибрируя в самом воздухе и заставляя сердце предательски сжаться. Командующий не спешил отпускать бывшую супругу, удерживая в этом странном, болезненно-сладком плену. Между ними слишком много прошлого, которое никак не хотело становиться просто историей, несмотря на все подписанные бумаги о разводе. — С годовщиной, Эдна, — почти шепотом произнес он, и в словах слышалась вся тяжесть их несостоявшегося «навсегда». Эдна почувствовала, как по щеке скатилась обжигающе холодная слеза. Она не стала её вытирать, позволяя исчезнуть в вороте мундира, который всё еще хранил запах их общего, такого сложного прошлого. — С годовщиной, Эрвин, — едва слышно отозвалась, прикрыв глаза и на мгновение позволяя себе слабость просто опереться спиной на его крепкую грудь. В воздухе повисла тяжелая, наполненная несказанными словами тишина. — Ты помнишь нашу свадьбу? Смит издал тихий, горько-сладкий смешок. Он не разжал рук, лишь чуть плотнее зафиксировал объятия, словно этот жест был единственным, что удерживало связь с реальностью. — Такое не забывается, Эдна, — ответил командующий, — мы ведь тогда гуляли всем корпусом еще неделю. Кажется, ликовал весь Трост. Помню, как после этого марафона я обнаружил, что остался совершенно без гроша из всех своих накоплений. Всё ушло на эль для солдат, столы и празднества. Хорошее было времечко. Самое светлое… Офицер на секунду замолчал, и прижался лбом к её макушке, а голос приобрел ту глубину, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — И я помню, что сказал тебе тогда. Я посвятил жизнь поискам истины. Но истина оказалась проста: ты — мой единственный смысл возвращаться домой. Я никогда не слышал музыки прекраснее твоего смеха. Я люблю тебя больше самой жизни… Эдна затаила дыхание, чувствуя, как руки на талии едва заметно вздрогнули. — Что тогда, что сейчас, десять лет спустя… я от своих слов не отказываюсь. И не откажусь. Бумаги о разводе, новая жизнь с Аккерманом, бесконечные отчеты и стены между ними — и всё это разбилось об одну-единственную фразу человека, который всё еще называл её своим смыслом. Десять лет. Целое десятилетие боли, любви, побед, потерь и этого странного, выматывающего одиночества вдвоем, которое в итоге привело их в разные постели. — Как же… как же так получилось, Эрвин? Если всё это было правдой, если истина была во мне… как мы оказались здесь? Мы строили планы, меняли правительство, вычисляли предателей… Мы были лучшими в том, чтобы видеть на десять шагов вперед. Но не увидели, как рушится наш собственный дом. Почему не спасли нас с тем же рвением, с каким ты спасаешь человечество? Смит молчал, и его молчание было тяжелее любого оправдания. — Потому что истина всегда проста, Эдна, — наконец глухо отозвался командующий, — а жизнь — нет. Я был слишком занят тем, чтобы обеспечить тебе мир, в котором ты могла бы смеяться, и в этой погоне за «миром» потерял тебя саму. Я думал, что ты — константа. Что ты всегда будешь там, за дверью моего кабинета, ждать меня, когда я закончу свою очередную «великую шахматную партию», — горько усмехнулся, — оказалось, что даже самому преданному солдату нужно, чтобы его не просто ждали, а любили не в перерывах между совещаниями. Эдна шмыгнула носом, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспощадной правды. Они оба аиноваты: один слишком много отдавал миру, другая слишком долго и молча терпела эту пустоту, пока не нашла тепло в руках Аккермана. — Это больно осознавать, Эрвин. — Знаю. Он замолчал, и тишину балкона нарушал лишь далекий крик птицы. — Аккерман… он действительно хороший парень… Знаешь, я окончательно понял это еще в ту самую ночь… Когда мы столкнулись на том перекрестке, и я нес Зоэ. Лейтенант прикрыла глаза, и перед внутренним взором вновь возникла та сцена: нестройный бас Мика и генералов, поющих про титанов, и Леви, который выглядел самым трезвым и злым во всем округе. — Я видел, как вы возвращались, — продолжал Эрвин, — он ведь сам замерз тогда как скотина. На нем лица не было от холода, ветер пробивал до костей, а он… даже не дрогнул. Леви просто отдал тебе свой плащ, оставшись в одном мундире, и закрывал тебя собой от каждого порыва, лишь бы ты не замерзла в своем платье. И стоя на том перекрестке с пьяным майором на руках, я увидел в нем то, что сам начал постепенно терять за грудой отчетов и карт… Тихую, яростную готовность оберегать тебя в мелочах. Не в масштабах человечества, а здесь и сейчас, на холодном ветру. Я уже тогда понял, что он даст тебе то тепло, которое я растратил на спасение мира. Эдна шмыгнула носом, вспоминая, как Леви ворчал про «застуженную жопу», пока кутал её в свой плащ и обнимал за плечи. Он действительно был колючим, но самым надежным щитом в её жизни. — Между нами тогда ничего не было, Эрвин, — прошептала Эдна, качнув головой, — от слова совсем. Мы были просто сослуживцами, иногда даже врагами… В ту ночь я и помыслить не могла о нем в таком ключе. Смит издал тихий, тяжелый смешок, который больше походил на вздох застарелого сожаления. — Это у тебя к нему ничего не было, Эдна, — глухо отозвался, и в голосе прозвучала пугающая проницательность, — а вот у Аккермана к тебе было всё. С самого первого дня. С того самого момента, как ты прошла распределение в разведку и впервые появилась в штабе в Тросте. Эрвин замолчал на мгновение, вдыхая прохладный воздух, прежде чем продолжить: — Ты помнишь ваши бесконечные стычки? Вы ведь дрались, орали друг на друга до хрипоты в коридорах. Он вёл себя подчеркнуто агрессивно, придирался к каждой мелочи, лишь бы самому себе не признаться в том, как сильно к тебе тянет. И меня это задевало. Сильно. Я бешено ревновал тебя к его ярости, потому что понимал: равнодушные люди так не кричат. Знаешь, он как-то сказал мне: «Слушай, Смит, если ты когда-нибудь капитально обосрешься в отношениях с ней — я Эдну мигом уведу». Я тогда только посмеялся. Был так уверен в нашей связи, в своём праве на тебя… Мне казалось это нелепой бравадой. Но я забыл одну простую истину: Аккерман просто так ничего не обещает. Если он дает слово — он его держит. Чего бы ни стоило. Он чуть ослабил хватку, но рук не убрал, уткнувшись носом в её затылок. — И вот мы здесь. Спустя девять с небольшим лет его обещание исполнилось до последнего слова. Я действительно всё провалил, закопавшись в политике, а он просто дождался момента, чтобы забрать то, что я не сумел сберечь. Эдна закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой узел. — Ты ревновал? Не поверю. — Ревновал — это мягко сказано… Каждый раз, когда вы срывались на крик в столовой, каждый раз, когда я видел вас в тренировочном зале, где вы буквально вжимали друг друга в маты… Внутри меня всё закипало. Я видел в этой агрессии искру, которую не мог зажечь сам. Офицер на мгновение прикрыл глаза, словно заново проживая те моменты. — Я видел, как Аккерман бесится, когда ты лезешь вперёд. Видел, как он смотрит тебе в спину, когда ты выходишь из кабинета. Моя ревность была холодной, Эдна. Она была расчетливой. Я убеждал себя, что я — твой муж, что у нас общее имя и общее будущее, а он — лишь временная помеха. Но внутри… внутри я ненавидел то, как легко он понимает тебя без слов. Ревновал даже к тому, как он ворчал на тебя. Потому что в его ворчании было больше жизни и внимания к твоим мелочам, чем в моих долгих вечерних монологах о судьбе Стен. Я видел, как он крадет тебя у меня по кусочкам, день за днем, и при этом не делает ни одного запрещенного хода. Просто ждет, когда я сам споткнусь… — Тогда зачем? — Эдна резко выдохнула, чувствуя, как внутри закипает горькое недоумение, — если ты всё видел, если так бешено ревновал… зачем ты сам, своими руками, привел меня в его отряд? Зачем заставил нас каждый день дышать одним воздухом под одной крышей? Смит на мгновение замер. — Я надеялся, что ты сломаешься, — признался командующий, и в словах было столько же любви, сколько и жестокого, холодного расчета, — знал, какой Аккерман в деле. Знал его невыносимый характер, манеру выжимать из подчиненных всё до последней капли, грубость и запредельные требования. Офицер издал короткий, сухой смешок, лишенный всякой радости. — Я искренне надеялся, что ты испугаешься. Испугаешься титанов, вечной вони смерти, которой пропитаны плащи разведчиков, и, в конце концов, испугаешься самого Леви. Просто думал, пара месяцев под его началом, пара яростных выходок — и ты не выдержишь. Что сама придешь ко мне и попросишь о переводе в Гарнизон, в тыл… куда угодно, лишь бы подальше от передовой. Я хотел спасти тебя от войны, Эдна, даже если для этого мне пришлось бы выставить тебя слабой в собственных глазах. Но я в очередной раз просчитался. Вместо того чтобы уйти, ты только крепче сжала зубы. Начала орать на него в ответ, дралась с ним на равных, и стала лучшей в его отряде. Ты не испугалась… ты стала его единственной опорой. И тогда я понял, что моя попытка «спасти» тебя лишь ускорила то, чего я так боялся. Лейтенант молчала, потрясенная этим признанием. Эдна верила, что это назначение было знаком высшего доверия со стороны мужа, верой в её навыки. А оказалось — это лишь попытка сломить волю и заставить отступить в тень стен. — Ты не жалеешь? — Эдна высвободила одну руку и коснулась пальцами его ладони, — о том, что вместо того, чтобы просто быть моим мужем, ты решил стать моим стратегом и распорядителем судьбы? Посмотри, к чему это привело, Эрвин. Смит долго молчал. — Каждый божий день, — глухо отозвался командующий, — жалею о многом. О том, что не отложил отчеты, когда ты хотела поговорить. О том, что ставил человечество выше твоего одиночества. Но больше всего я жалею о том, что недооценил тебя. Твою силу, твое упрямство… и твое сердце… Думал, что контролирую ситуацию. Что я — гроссмейстер, который может расставить фигуры так, чтобы уберечь свою королеву. А в итоге сам подставил её под удар, лишил защиты и заставил искать тепла у того, кто не строил планов, а просто был рядом. Жалею ли я? Да, Эдна. Я проиграл единственную партию, которую действительно не имел права проигрывать. Офицер чуть отстранился, давая ей возможность развернуться. Его взгляд был тяжелым, полным затаенной боли и той самой любви, которую он так долго и безнадежно прятал за маской долга. — Я потерял тебя не из-за титанов или политики, а потому что решил, что знаю, что для тебя лучше, лучше тебя самой. Лейтенант наконец повернулась к нему, глядя в эти пугающе честные голубые глаза. В этот момент между ними не было ни развода, ни десяти лет боли — только два человека, которые слишком поздно поняли цену своих ошибок. — Я заигрался, Эдна. Заигрался настолько, что в какой-то момент перестал отличать людей от инструментов для достижения цели, — голос Эрвина стал пугающе ровным, почти безжизненным. Смит на мгновение прикрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога отвращения к самому себе. — Ты умирала от той болезни. Твое дыхание было едва слышным, кожа горела… А у меня под рукой была Леонхарт. И я, с тем ледяным спокойствием, которое теперь пугает меня самого, разделал, скормил её тебе, веря, что это — единственный способ вырвать тебя из лап смерти. Я думал, что спасаю тебя, что это моя высшая жертва ради нашей любви. Но на самом деле я лишь обрёк тебя, обратив в титана… Командующий открыл глаза, и в их голубизне плескалась бесконечная горечь. — Я сделал из тебя то, с чем мы всю жизнь боролись. Купил выживание ценой твоей человеческой природы. А вот спас тебя не я… Спас тебя Аккерман. Пока я погряз в политике, управлении и попытках оправдать содеянное перед совестью, именно он был рядом. Лейтенант вздрогнула, вспоминая те жуткие первые месяцы: головные боли, новую, пугающую силу в мышцах и лихорадочный блеск в глазах. — Это он помогал тебе привыкать к новшествам в теле, — продолжал, и голос окончательно надломился, — он терпеливо учил тебя контролировать то, что я в тебя вложил. Он не боялся тебя, когда ты сама себя ненавидела… Пока я строил новое правительство, Леви строил твой новый мир, по кусочкам собирая твою личность из пепла. Я подарил тебе жизнь, но только Леви сделал так, чтобы ты захотела её прожить. Эдна молчала, чувствуя, как по щеке снова катится слеза. Она вспомнила мозолистые руки капитана, который часами сидел с ней, помогая обуздать чудовищную силу, и его негромкое: «Дыши, Эдна, ты всё еще человек». — Я ненавидела тебя за всё это, Эрвин… Ненавидела за то, что ты годами не давал мне развод, удерживая в мертвом союзе. За то, что имидж доблестного офицера подтолкнул тебя к нашей свадьбе, превратив меня в красивое дополнение к твоему мундиру. Я ненавидела каждую ночь, когда просыпалась и засыпала одна, пока ты обижал меня своим вечным отсутствием. Девушка сделала шаг к перилам, и её плечи, до этого напряженные, наконец расслабились. Гнев, который лелеяла годами, вдруг начал остывать, оставляя после себя лишь чистую, прозрачную грусть. — В моменты самого черного отчаяния я была готова на всё. Даже могласиться на любой исход, на самое страшное разрушение, лишь бы это разнесло в щепки твою золотую клетку и освободило меня. Но… Вместе с ненавистью во мне всегда жила любовь. И безграничная благодарность. Смит молчал, жадно ловя каждое её слово, словно это был последний глоток воздуха перед погружением. — Ты показал мне, что я могу быть любимой и важной. Ты спас мне жизнь, и научил всему: читать, писать, считать — открыл для меня мир, в котором я стала не просто грушей для битья, а человеком. Я благодарна тебе за наш дом, за службу, за друзей и за ребят, которые стали моей семьей. И, в конце концов, за Аккермана. Без твоих решений я бы никогда не нашла его… Эдна слабо улыбнулась, и эта улыбка была адресована не командующему, а тому прошлому, которое они наконец-то делили пополам. — Я не злюсь… Больше нет. Злость — слишком тяжелая ноша для того, кто наконец нашел покой. И если тебе это действительно важно… если это поможет тебе двигаться дальше, то знай: я тебя прощаю. За всё, что было, и за всё, чего ты сделать не сумел. Офицер закрыл глаза, и по лицу пробежала едва заметная судорога облегчения. Тяжелый груз вины, который Эрвин тащил на своих плечах столько лет лет, медленно сползал, растворяясь во тьме ночи. — А я ненавидел тебя за твоё же терпение, — внезапно признался Эрвин, — блять, Эдна, хоть бы раз ты мне в морду дала, хоть бы раз скандал настоящий закатила… Но ты молчала. Я ненавидел то, какая ты упёртая коза, как ты несла крест нашего брака с высоко поднятой головой, даже когда я был последним мерзавцем. И за ваши переглядки я тебя ненавидел. За ту ярость, с которой ты бросалась на Аккермана, и за тот бешено пульсирующий адреналин, который вспыхивал в его глазах каждый раз, когда вы оказывались рядом. Я ведь заметил тогда, в Тросте, около четырёх лет назад, что между вами что-то изменилось. Вы стали ближе… пугающе ближе. А потом ты вдруг выстроила дистанцию, закрылась, и это тоже было невозможно скрыть. По Леви всё видно: он стал отрешённым, будто вырвали что-то жизненно важное. Смит прикрыл глаза. — Я всё видел, Эдна. Всё знал и всё понимал. И молчал по одной причине: любил тебя настолько, что готов был простить даже измену. И просто забыть о ней. В конце концов, ты ведь простила мне столько всего, что мы в любом случае были квиты. Поначалу не считал вашу связь чем-то серьёзным. В нашем мире каждому нужно в чем-то забыться: кто-то выбирает алкоголь, кто-то — политику или книги, кто-то — секс. Я думал, вы просто ищете способ не сойти с ума… Видел, как ты отчаянно держала дистанцию, как пыталась быть верной… Но видел и то, как Аккерман тихим сапом шел напролом. Очень настырно, но так тихонько, шаг за шагом забирая тебя себе. И тогда я решил уступить. Не как офицер, отдающий приказ, а как мужчина, который осознал, что вновь проиграл дуэль… Проиграл самое важное сражение — за твое сердце. — Эрвин… — Но знаешь… глядя на вас сейчас, я рад. Рад видеть, что вы счастливы. Что та пустота в твоих глазах наконец заполнена тем, чего я дать не смог. Я прощаю тебя, Эдна. Полностью. Лейтенант стояла неподвижно, оглушенная внезапной свободой. Между ними больше не осталось тайн, невысказанной боли или взаимных долгов. Смит медленно потянулся к ней, и Эдна не отстранилась. Они обнялись — тепло, искренне, без того удушающего напряжения, которое годами сковывало их движения. Эрвин, поддавшись внезапному порыву, обхватил её крепче и легко приподнял над полом, как делал когда-то давно, в те редкие моменты их недолгого счастья. Лейтенант невольно уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый запах кожи и бумаги, который больше не вызывал желания сбежать. — Нам нужно было поговорить так давным-давно, — негромко произнес командующий, — начистоту. Куда спокойнее, чем мы привыкли в последнее время. Мы могли бы избежать стольких лет взаимных пыток, если бы просто набрались смелости сказать это вслух. — Нет, Эрвин. Не обманывай себя, — в голосе прозвучала былая искра упрямства, — если бы мы заговорили об этом тогда, «в моменте», когда раны еще кровоточили, а гордость застилала глаза… всё закончилось бы поножовщиной. Ни ты, ни я не были готовы слушать. Мы умели только защищаться и нападать. Офицер понимающе кивнул. Он знал, что Эдна права: их темпераменты и та зашкаливающая концентрация боли не оставили бы места для диалога. Нужны годы дистанции, ошибки и даже присутствие Аккермана в её жизни, чтобы сегодня они смогли просто стоять рядом и дышать одним воздухом без ненависти. Эмоциональный шторм утих, оставив после себя лишь странную, звенящую ясность. Они молча переступили порог балкона и вернулись в кабинет. Стоило командующему занять свое место за массивным столом, как маска человека, просившего прощения, исчезла. — Как там Леви? — Зик ведет себя вызывающе спокойно, — уселась в кресло, — постоянно разглагольствует о «спасении Элдии», словно, это божья милость. Девушка сделала паузу, вспоминая тяжелую атмосферу в лагере. — Но больше всего меня насторожило другое. Последние пару дней он начал проявлять странный интерес к моим способностям. Зик буквально выспрашивал, насколько Женская особь эффективна в ближнем бою. А потом, как бы невзначай, поинтересовался: «Как думаешь, лейтенант, справится ли Женская особь со Звероподобным, если до этого дойдет?» Эрвин замер, и поднял на Эдну взгляд, в котором читалось крайнее беспокойство. — Он проверяет пределы твоих сил, — негромко констатировал офицер, — или ищет способ нейтрализовать тебя, если Леви решит перейти к действиям. А что капитан? — Аккерман на пределе, и едва сдерживается, чтобы не вскрыть Йегеру глотку. Его ненависть к Зику за Рагако и за всё остальное только растет. Леви чувствует фальшь в каждом слове этого «спасителя» и не доверяет ему ни на секунду. Эрвин тяжело оперся ладонями о край стола, разглядывая карту так, словно пытался разглядеть на ней трещины в самом основании их мира. — На рассвете я отправлюсь в лес, — произнес Смит, не поднимая головы, — сменю Аккермана на посту, но лишь на пару дней. Леви нужен отдых, а мне — возможность посмотреть в глаза Йегеру без посредников. Мы не можем больше тянуть с демонстрацией. Послы Хизуру теряют терпение, дипломатическая вежливость истончается с каждым часом. Им нужны гарантии, а не наши внутренние распри. — Хорошо. — И кстати… О «спасителе». Наш многоуважаемый председатель совета, Дариус Закклай, не терял времени даром, — лукаво улыбнулся, — используя свои проверенные методы, вытянул из Елены крупицы истины. Она оказалась куда разговорчивее, когда дело дошло до инструментов председателя. Эрвин сделал небольшую паузу, и голос упал до зловещего шепота. — План Зика не имеет ничего общего с процветанием Элдии в том смысле, в котором понимаем это мы. Его истинная цель — эвтаназия. Он хочет лишить наш народ возможности продолжать род. Стереть нас с лица земли не мечом, а тихим угасанием, лишив будущего. Эдна почувствовала, как по спине пробежал холод. Слова об эвтаназии прозвучали в тишине кабинета как смертный приговор, более страшный, чем любая атака титанов. — Вот почему он интересовался твоими силами, — продолжал, сверля её взглядом, — Женская особь для него — такая же переменная в уравнении, которую нужно либо подчинить, либо устранить. Он не спасает нас, Эдна, а готовит нам самую комфортную могилу в истории человечества. Лейтенант крепче сжала пальцы. Теперь вопросы Йегера о том, справится ли она со Звероподобным, обрели новый, зловещий смысл. — Он коснулся меня, Эрвин, — нервно потерла запястье, словно до сих пор ощущала там хватку пальцев Йегера, — я поднималась с ящика, а Зик вдруг перехватил мою руку. Крепко так, неожиданно. И в ту же секунду в голове будто молния ударила. Это было воспоминание Леонхарт. Девушка зажмурилась, восстанавливая детали видения, которое всё еще пульсировало перед глазами яркими вспышками. — Я видела всё её глазами: как она сносит Райнеру челюсть мощным ударом с колена. Я чувствовала хруст, видела, как он теряется, как хваленая самоуверенность рассыпается перед техникой. Это не было случайностью… Он ведь носитель королевской крови. И может, специально пробудил во мне именно часть воспоминаний Энни. Решил, видимо, задобрить меня такой «подсказкой», показать, на что способна Женская особь, если знает, куда и как бить. Словно предлагал мне силу в обмен на лояльность. — А капитан? — Леви ему чуть руку не отрезал, и среагировал быстрее, чем я успела осознать, что произошло. Сталь была у самого локтя Зика в ту же секунду. Эрвин удовлетворенно кивнул, хотя тень беспокойства не исчезла. Ситуация в лесу становилась пороховой бочкой, где фитиль уже догорал. — Значит, он ищет союзника в тебе, — заключил Смит, задумчиво барабаня пальцами по столешнице, — Зик понимает, что Женская особь — ключевой игрок. И то, что он использует свою кровь для манипуляций твоим сознанием, делает его в стократ опаснее. Смит тяжело оперлась на локоть, пытаясь переварить услышанное. Перед глазами всплыли лица добровольцев, с которыми она бок о бок работала последние годы, строя железную дорогу и возводя порт. — А что с добровольцами? — голос девушки дрогнул, — что с Оньянкопоном и Николо? Они действительно хотели помочь нам построить будущее, а не похоронить его. — Все марлийцы сейчас под стражей, — отчеканил, — никаких исключений. После признаний Елены мы были обязаны изолировать всех, кто прибыл с того берега. Теперь их жизнь — это череда допросов. Должны быть уверены, что среди них нет «спящих» сторонников Йегера. Он заметил панику в глазах лейтенанта и чуть смягчил тон, но лишь самую малость. — Судя по первичным отчетам, Оньянкопон действительно ничего не знал о плане эвтаназии. Он верил в процветание Элдии. То же самое касается и Николо… Кажется, этот повар был слишком занят своей кухней и… Сашей, чтобы вникать в извращенную философию Зика. О плане знали лишь немногие, самый близкий круг Елены. Эдна с облегчением выдохнула, но радости это не принесло. — Значит, их держат в клетках только за то, что они стояли рядом с предателями, — горько подытожила. — В наше время, дорогая, — сложил пальцы «домиком», — даже неведение может быть преступлением. Если они чисты, то вернутся к работе, но уже под присмотром Военной полиции. Эдна откинулась на спинку стула, и вспомнила тот странный взгляд Эрена в Ребелио — холодный, лишенный всяких сомнений. — Мне видится, что это Эрен ведет Зика на поводке, а не наоборот. Если Атакующий способен видеть фрагменты будущего, значит, младший Йегер знал о плане эвтаназии задолго до того, как мы вообще услышали это слово. Он мог использовать данное знание, чтобы убедить брата в своей лояльности и заставить его пойти на этот фарс с захватом в Ребелио… Эрвин задумчиво прикусил губу, взгляд стал тяжелым и отстраненным. — Ханджи считает, что их первая встреча произошла, когда мы все были в Марлии. Помнишь тот день, когда Эрен сбежал, чтобы купить Микасе цветы, и его не было несколько часов? Зоэ полагает, что контакт тогда был случайным, без четко сформулированной цели. Следовательно, Эрен смог активировать Координату лишь частично, получив обрывки информации, но не власть… Смит поднялся и подошел к окну, за которым Сигансина погружалась в предутренний туман. — Но сейчас, имея перед собой ясную цель и возможность постоянного доступа к брату, всё должно быть иначе… Если они объединятся осознанно, мир, который мы знаем, перестанет существовать. Ханджи боится, что мы просто не успеем выстроить защиту против силы, которая управляет самой судьбой. Эдна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Если Эрен действительно видел финал этой истории, то все их планы, бумаги на столе и политические интриги — не более чем суета перед неизбежным. — Но не стоит списывать Зика со счетов, — мягко произнес командующий, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, — он далеко не дурак. Хитрющий, изворотливый и, по правде говоря, в искусстве интриги он ничуть не уступает мне самому. Мы оба играем в одну и ту же игру, просто с разных сторон доски. — Думаешь, сможешь переиграть его на его же поле? Смотри не запутайся в тросах на первом же дереве. Ты, небось, уже и забыл, с какой стороны к УПМ подходить, пока просиживал штаны на советах в Митре. Эрвин лишь тяжело вздохнул, не в силах сдержать мимолетную улыбку. — Я всё еще помню основы, Эдна, — мягко парировал офицер, расправляя плечи, — для того, чтобы присматривать за одной мохнатой бестией, моих навыков вполне хватит. Смит посерьезнела, поправляя воротник своей формы. Мысли о добровольцах, запертых в четырех стенах, тяжелым грузом лежали у неё на сердце. Сонливость отступила, сменившись тревожным ожиданием. — Мы можем сейчас попасть к Оньянкопону и Николо? Просто поговорить. Возможно, старым друзьям они расскажут больше, чем офицерам под протокол. — В теории — да. Он жестом указал на дверь, пропуская Эдну вперед. Шаги гулко раздавались под сводами спящего здания, пока Смиты направлялись в сторону тюремного блока, где в тесных камерах ждали своей участи те, кто еще вчера считался союзником в борьбе за свободу острова. Комната для допросов встретила офицеров тяжелым запахом сырого камня и застоявшейся пыли. Здесь, в недрах крепости Сигансины, время словно замирало, а единственный тусклый светильник под потолком отбрасывал длинные, ломаные тени на голые стены. Когда дверь со скрипом отворилась, в комнату ввели задержанных. Николо выглядел бледной тенью самого себя: его китель украшали пятна, а руки, привыкшие к кухонным ножам и ароматному специям, теперь нервно подрагивали. Оньянкопон держался более статно, но в темных глазах застыла глубокая печаль и непонимание происходящего. Увидев офицеров, марлийцы на мгновение замерли. Страх во взглядах на долю секунды сменился робкой надеждой. — Командующий… лейтенант, — голос Николо сорвался. Юноша смотрел на Эдну так, словно она была последним напоминанием о нормальной жизни, где существовали ужины и смех, а не решетки. — Мы не знали. Клянусь вам, мы ничего не знали о том, что задумала Елена и этот безумец в лесу. Оньянкопон лишь прижал руку к груди в знак уважения, его плечи чуть расслабились. — Я рад видеть вас, — негромко произнес пилот. — Взаимно. Мы пришли сюда не как следователи, — произнесла девушка, бросив быстрый взгляд на Эрвина, — мы знаем, что вы сделали для Парадиза. И мы хотим услышать вашу правду раньше, чем её попытаются переиначить другие. Смит хранил молчание, внимательно изучая реакцию добровольцев. Эдна подошла ближе, всматриваясь в неопрятные темные разводы на одежде повара. Запах, исходивший от ткани, был ей знаком — терпкий, винный, но в этой обстановке он казался чем-то неуместным и грязным. — Что у тебя за пятна на кителе, Николо? — тихо спросила, коснувшись пальцами испачканного борта. Парень вздрогнул, словно от удара. Его лицо исказилось, а губы задрожали. — Рассказывай всё. С самого начала и без пропусков. Николо сглотнул, голос звучал надломленно, срываясь на хрип. — Я пригласил семью Саши на ужин… Я хотел отблагодарить их, угостить лучшим, что умею готовить, но и представить не мог, что этих марлийских детей, Габи и Фалько, которых привезли с Марлии, пристроят именно к Браусам. Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза, исчезая в воротнике. — Когда я спустился в подвал за вином для гостей, они нашли меня. Радовались, что встретили «своего». А потом эта девчонка… она начала хвастаться. С гордостью рассказывала, как застрелила «демоницу» на дирижабле. Я сразу понял. Понял, что это она убила Сашу. Эдна замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Эрвин оставался неподвижен, лишь взгляд стал еще холоднее. — Я хотел разбить ей голову этой проклятой бутылкой, — задыхаясь, продолжал марлиец, — но пацан, Фалько, бросился её защищать. Удар пришелся по нему, вино разлилось… Я был ослеплен местью, и потащил их обоих в зал, к Браусам. Я сунул нож в руки Артуру, отцу Саши, и умолял его отомстить за дочь. Сказал, что если он этого не сделает, я сам прирежу девчонку на его глазах… В комнате воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Даже Оньянкопон опустил голову, не в силах смотреть на страдания товарища. — И что Артур? — негромко спросила Смит, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении. — Он не стал её убивать, — прошептал Николо, закрывая лицо руками, — сказал, что мы должны вывести детей из этого леса ненависти… А я… я просто хотел, чтобы она почувствовала ту же боль, что и мы все. Глаза Николо внезапно наполнились слезами, и он, не выдержав, разрыдался, закрыв лицо ладонями. Сквозь всхлипы выдавил вопрос, который заставил лейтенанта и командующего на мгновение лишиться дара речи: — А что… что будет с Еленой? Эдна и Эрвин переглянулись, пребывая в настоящем шоке. После всего ужаса, который пережил повар, после признания о попытке убийства — спрашивать о судьбе той, кто заварила эту кашу, казалось безумием. — Елену осудят по всем законам Элдии, — голос Смита звучал сухо, — за заговор её ждет либо смертная казнь, либо, что более вероятно, пожизненная каторга в шахтах. В Марлию её точно никто не вернет. Там Елену ждет лишь расстрел за дезертирство. Оньянкопон судорожно выдохнул. Его всегда спокойное лицо исказилось от боли, он закрыл глаза руками, словно пытаясь стереть из памяти страшные картины. — Вы не понимаете… Она держала всех нас в абсолютном ужасе. Твердила каждому добровольцу: если кто-то раскроет рот или хотя бы усомнится в её словах, то близкие на родине погибнут. Елена безжалостно убивала тех из наших, кто выражал малейшее недовольство. Мы были её рабами, прикрытыми маской соратников. — К чему вы ведете? Почему вы заговорили об этом именно сейчас, когда мы упомянули вино? Николо поднял голову. — То вино… которое я разбил об голову Фалько… которое пили ваши офицеры в штабах и ресторанах, — замолчал на секунду, захлебываясь воздухом, — кажется, в марлийском вине, которое поставляла Елена, подмешана спинномозговая жидкость Зика. В комнате допросов стало так тихо, что было слышно, как догорает фитиль лампы. Эдна почувствовала, как по позвоночнику пробежала ледяная волна. Образ Леви в лесу, окруженного солдатами, которые «хлещут это вино», всплыл перед глазами с пугающей ясностью. Смит вспомнила слова капитана: «А я их бью… профилактически». Но поможет ли это, если в их крови уже течет яд? Эрвин в мгновение ока оказался рядом с марлийцем. Смит мертвой хваткой вцепился в борта испачканного кителя Николо, практически приподнимая повара над полом. — Посмотри мне в глаза! — прорычал мужчина, — это достоверная информация или твои домыслы? Ты понимаешь, что сейчас на кону жизни сотен солдат?! Николо, задыхаясь от страха и близости разъяренного офицера, судорожно закивал. — Елена… она лично отдала приказ, — прохрипел повар, — элдийцам… только это вино. Особое. Мы думали, это просто дорогой сорт из лучших запасов, чтобы втереться в доверие к верхушке. Но когда мы услышали о «плане эвтаназии», всё сошлось. Это не просто напиток, это их страховка! Эдна чувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она медленно повернулась к Оньянкопону, который сидел, неподвижно глядя в одну точку. — Оньянкопон, — голос девушки был едва слышным, — ты пилот, ты был ближе всех к её логистике. Насколько это может быть правдой? Скажи мне, что это просто страшная сказка. Темнокожий мужчина поднял на неё взгляд, полный безнадежного спокойствия. — Скорее всего, так и есть, лейтенант, — тихо ответил, — Елена фанатична. Она сама пила это вино на наших глазах, едва ли не с религиозным экстазом. Называла это «причастием», наслаждаясь мыслью о единстве с Зиком. Если он — бог в её глазах, то его кровь в вине для неё — святыня. Она не видела в этом предательства, а видела высшую милость. Эрвин медленно разжал пальцы, отпуская китель Николо, и вспомнил, сколько бутылок этого «особого» вина было отправлено в штаб-квартиры, сколько ящиков уехало в лес к Леви вместе с гарнизоном из тридцати человек. — Если это правда, — произнес Смит, оборачиваясь к жене, и в его глазах Эдна увидела отражение надвигающейся катастрофы, — то Зику достаточно просто открыть рот. И лес превратится в бойню. — Леви… Он ведь не пьет вино. Он предпочитает чай. Но его люди… они пьют. — Ты когда у него была, пила вино? — Зик предлагал, но я не стала… Зик сказал, что от его спинномозговой жидкости элдийцы впадают в ступор! Они не могут пошевелиться! — Соврал… Я видел это… Когда только попал на фронт, мне было всего шестнадцать. Это самый излюбленный способ Марлии уничтожать врагов за одну ночь. Зачем осаждать крепости месяцами, если можно просто отправить туда «гуманитарный груз»? Эдна невольно сделала шаг назад, чувствуя, как в комнате для допросов стало нечем дышать. — Они отравляли вино спинномозговой жидкостью, — продолжал Николо, и слезы снова потекли по щекам, — люди пили его, праздновали, не подозревая, что смерть уже течет по их венам. А потом… потом Зик кричал. Одно мгновение — и процветающая столица страны превращалась в подобие Парадиза. Тысячи титанов разрывали своих же соседей и близких прямо в постелях. За одну ночь целая нация переставала существовать… Острый ум Эрвина мгновенно дорисовал картину: тридцать элитных бойцов в лесу, окружающих Леви. Тридцать человек, которые все эти дни «расслаблялись» за бутылкой марлийского вина. — Значит, это не просто страховка, а заложенная бомба. Зику не нужно сражаться с Аккерманом. Нужно просто превратить его собственных подчиненных в чудовищ. Эдна, бери людей и давайте за Леви, возможно, — вздохнул, — Аккерман ещё жив… А я доложу в штаб.