Исповедь

Небо над Сигансиной окончательно прорвалось. Хлестал ледяной дождь, превращая землю в вязкое месиво и застилая глаза серой пеленой. Ливень стоял стеной, смывая остатки тепла с мощеных улиц. Лейтенант, прихватив с собой разведчиков, гнала лошадь на пределе возможностей. Когда отряд ворвался под своды леса гигантских деревьев, их встретило пугающее зрелище. Сквозь стену ливня пробивался густой белый пар. Он поднимался от земли, смешиваясь с дождем и туманом, создавая иллюзию кипящего котла. — Быть того не может. Лагерь полностью разрушен. Обрывки палаток сиротливо хлопали на ветру, а повсюду — на корнях и в подлеске — лежали огромные, стремительно испаряющиеся туши. Тридцать. Эдна быстро обвела взглядом местность. Ровно тридцать дымящихся скелетов. Аккерман сделал невозможное. Он убил всех. Один против тридцати титанов. Девушка почувствовала, как к горлу подкатил ком. — Это не просто битва, а резня собственной души. Ему пришлось вырезать всё свое подразделение… Слушать мою команду! Рассредоточиться! Обыскать каждый куст! Найти капитана! Осмотрите берег реки, он не мог уйти далеко! Она сорвалась с седла, активируя УПМ. Механизм взвыл, выбрасывая тросы в намокшую кору. — Здесь следы! — перекрывая шум ливня, выкрикнул один из разведчиков, указывая на глубокие борозды в раскисшей земле, — след повозки, их еще не успело окончательно размыть! Ведут к реке! У самого берега реки перед ними предстала картина абсолютного хаоса. Среди камней и речного ила лежали обломки того, что еще недавно было повозкой. Рядом, в неестественной позе, застыл обгоревший труп лошади — животное, по-видимому, попало в эпицентр какого-то мощного взрыва. Вокруг всё выжжено и залито кровью, которую дождь лениво пытался смыть в бурлящий поток. В самом центре месива из грязи и щепок девушка увидела его. Аккерман лежал на спине, наполовину погрузившись в холодную жижу. Одежда разорвана, а сквозь глубокие раны проглядывала бледная кожа. Он не шевелился. Глаза закрыты, и только редкие, прерывистые вздохи выдавали в нем жизнь. Мужчина выглядел ни живым ни мертвым — словно сама смерть на мгновение отвернулась, не решаясь забрать того, кто только что сотворил невозможное. — Леви! — Эдна упала на колени рядом с ним, — нет-нет-нет, только не ты… Она дрожащими руками коснулась его шеи, нащупывая пульс. Тот был слабым, едва заметным, как затихающее эхо. — Бинты! Живо сюда! Нам нужно доставить его к врачам немедленно! Дождь смывал кровь с его лба, обнажая глубокие порезы от осколков. Грохот колес повозки по мокрой мостовой Сигансины сливался с шумом неистового ливня. Когда кони, тяжело дыша, остановились у самого входа в лазарет крепости, их уже ждали. Эрвин и Ханджи стояли под навесом, неподвижные и мрачные, словно два изваяния. — Он живой? — Живой… Как только носилки с окровавленным телом капитана скрылись за дверями в окружении суетящихся врачей, тишина в коридоре стала невыносимой. Эдна привалилась к холодной каменной стене, чувствуя, как её бьет крупная, неуправляемая дрожь. Она смотрела на свои руки, на которых кровь Леви уже начала подсыхать, превращаясь в темную корку. — Как это произошло? — голос Ханджи надломился. — Без понятия… — Судя по тому, что я успела увидеть… такие раны оставляет только взрыв громового копья. В упор, Эдна. Это оружие создавали, чтобы пробивать броню титанов, а не человеческую плоть. Лейтенант лишь всхлипнула, закрывая лицо ладонями. Слезы, которые сдерживала весь путь из леса, теперь жгли щеки. — Он убил их всех, Ханджи. Всех до единого. А потом этот ублюдок Зик… я не знаю, что там случилось у повозки, но там всё выжжено. Смит же, чье лицо превратилось в застывшую маску из серого гранита, не проронил ни слова. Он беспрестанно мерил шагами узкий коридор, от окна до тяжелых дубовых дверей операционной. Каждый шаг эхом отдавался под сводами, подчеркивая нависшую над ними катастрофу. — Зик сбежал. Мы потеряли контроль. Мало того, что наш сильнейший боец сейчас на грани жизни и смерти, так еще и добрая часть офицерского состава — те, кто должен был стать костяком обороны — наглоталась этого проклятого вина. Зик держит палец на детонаторе, который течет в жилах наших людей. А Аккерман… если он не выкарабкается, у нас не останется даже призрачного шанса остановить безумный план братьев. В глубине больничного крыла раздался резкий звон медицинских инструментов — капитан вел свой последний бой, пока мир вокруг стремительно рушился в бездну предательства и хаоса. — Лейтенант! По коридору неслись ребята. До ужаса перепуганные, мокрые. Микаса бежала впереди всех. — Что с капитаном? — Он жив?! Эрвин тяжело оперся рукой о холодный камень стены, переводя взгляд с одного разведчика на другого. — Послушайте меня внимательно. В вино, которое привезли добровольцы из Марлии, была подмешана спинномозговая жидкость Зика. Почти весь офицерский состав Гарнизона и полиции уже отравлен. Один крик Звероподобного — и они станут титанами. Армин охнул, прикрыв рот рукой, а Жан и Конни застыли, побелев как простыни в лазарете. Смит сделал шаг вперед, в упор глядя на подчиненных: — Вы пили это вино? Кто-нибудь из вас притрагивался к бутылкам со странными этикетками или к тем, что давали марлийцы? — Нет, командующий, — первым отозвался Кирштейн, судорожно сглотнув, — нас к офицерскому столу не звали, а если и выпадал случай расслабиться, то мы по старинке… пиво или самогон. Конни быстро закивал, подтверждая слова друга: — Мы только по пиву… От вина голова на утро раскалывается, так что бог миловал. — Меня как-то не особо к алкоголю тянет, командующий. Я вообще ничего не пил в последнее время. — Микаса? — Нет. — Святые титаны… Ханджи, ты ведь постоянно пропадала в ангарах с марлийскими инженерами. Ты пила это вино? Ханджи медленно подняла взгляд. На её лице отразилась мучительная работа мысли. — Инженеры… Они праздновали успешный запуск первой железной дороги. Помню, кто-то из них откупорил бутылку «особого марлийского». — Одной капли этой дряни в крови хватит, чтобы превратиться в монстра! Ты даже видела, что стало с ребятами в лесу! — Я не пила… Месячные начались… А вы сами, девочки, знаете, как оно бывает: живот крутит так, что искры из глаз, никакой алкоголь в глотку не лезет. От одного запаха спиртного меня вывернет прямо на их драгоценные чертежи. Так что я просто поблагодарила и попросила принести мне горячего чаю. Эдна на секунду замерла, переваривая услышанное, а затем вскинула руки к потолку, не сдерживая эмоций. — Слава репродуктивной системе! Никогда не думала, что буду так радоваться твоим месячным, Ханджи! Армин и Конни неловко переглянулись, покраснев, но даже на их лицах промелькнула тень улыбки сквозь ужас ситуации. Эрвин прикрыл глаза, позволяя себе короткий, едва заметный выдох. Тяжелые двери операционной с грохотом распахнулись. На порог выбежал врач, его фартук был забрызган свежей кровью, а взгляд метался по присутствующим, пока не остановился на Эрвине. — Главнокомандующий Смит, майор Аккерман вас зовёт. Эрвин, Ханджи и Эдна буквально ворвались в палату, принеся с собой запах холодного дождя и тревоги. У самого порога командующий резко обернулся и пригрозил застывшим в коридоре молодым солдатам тяжелым кулаком. Внутри палаты царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом ламп и тяжелым, свистящим дыханием раненого. — Взрыв громового копья пришелся на правую сторону, — чеканил медик, указывая на изуродованное тело, — повреждено лицо, правый глаз. Когда его доставили, кровь шла из ушей, носа и рта — это верный признак того, что внутренние органы серьезно пострадали от взрывной волны. Мы вытащили из его лица, шеи и туловища более двадцати крупных осколков и деревянных заноз. Эдна стояла у изголовья, вцепившись пальцами в край металлической спинки кровати так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела на Леви, который сейчас больше напоминал окровавленную куклу, чем сильнейшего бойца человечества. — Потеря крови критическая, — продолжал врач, — сломана ключица, рваные раны по всему телу, тяжелейшее сотрясение мозга. Его контузило так, что правая барабанная перепонка разорвана в клочья. Ханджи сделала шаг вперед, поправляя очки и сглатывая ком в горле. — Он чудом выжил… Любой другой на его месте погиб бы мгновенно. Его спасло только то, что он Аккерман. — Леви, — негромко позвал командующий, и в его голосе прорезалась редкая человеческая теплота. Аккерман под бинтами едва заметно вздрогнул. Его левое веко дрогнуло, и единственный уцелевший глаз приоткрылся, мутный от боли и лекарств. — Лежи, — приказала Эдна, склоняясь к нему, — Не смей шевелиться, слышишь? Ты в Сигансине. Мы тебя вытащили. Несмотря на ужасающее состояние и бинты, которые едва давали дышать, Аккерман медленно сфокусировался на лице Эдны. Он долго и тяжело смотрел на неё, подмечая каждую слезинку и дрожащие губы, а затем его взгляд переполз на хлюпающую носом Ханджи. — Чего… сопли распустила? — голос был похож на скрежет камней, тихий и надтреснутый, — не помер же… смысл реветь-то? Лейтенант от неожиданности осеклась, судорожно вздохнув и пытаясь утереть лицо рукавом. Даже на пороге смерти этот человек умудрялся сохранять свою невыносимую манеру общения. — И ты тоже… слюнявая вся, — добавил он, едва заметно кивнув в сторону майора, — нашли время… для истерик. Эрвин сделал шаг вперед, нависая над кроватью. — Что произошло в лесу, Леви? — негромко спросил командующий, — как он смог добраться до тебя? Аккерман закрыл глаз на мгновение, словно заново проживая тот ослепительный взрыв. — Сглупил я с ним, — прохрипел капитан, — недооценил. Я засунул ему в брюхо громовое копье, был уверен, что держу за яйца. Думал, этой волосатой твари не хватит духа подорваться вместе со мной… что он дорожит своей шкурой больше, чем планом… Он тяжело сглотнул, и на его губах снова запузырилась кровь. Эдна быстро прижала к его подбородку чистую салфетку, стараясь не смотреть на то, как багровое пятно расползается по ткани. — Но я был неправ… Зверюга ушла живой. Взорвал себя прямо у меня под носом… и сбежал. Сука… В палате стало так тихо, что было слышно, как дождь барабанит по стеклу. — Я хотел притащить эту мразь в Сигансину, чтобы быстрее запустить сраную демонстрацию… А потом я бы его прикончил. Лично… С этими словами капитан судорожно вцепился здоровой рукой в край матраса. Его лицо, наполовину скрытое окровавленными бинтами, исказилось от дикой боли, но упрямство заставило потянуться вверх. — Лежать! — голос Ханджи разрезал тишину палаты подобно удару грома. Зоэ рявкнула так яростно и внезапно, что Эдна и Эрвин невольно вздрогнули, едва не решив, что им самим пора принять горизонтальное положение от греха подальше. — Только попробуй еще раз дернуться, — прошипела, нависая над изувеченным другом, — если ты сейчас же не прекратишь рваться в бой, я убью тебя собственными руками прямо здесь! Клянусь, Аккерман, я сама вскрою тебе горло, чтобы потом, когда тебя в очередной раз чудом спасут, мне не пришлось снова трястись над твоей койкой и седеть от ужаса! Ты меня понял?! В палате воцарилась гробовая тишина. Несколько секунд Леви оценивал серьезность угрозы, а затем медленно, миллиметр за миллиметром, послушно лег обратно на подушки. — Понял… Очкастая… умеешь быть сукой, когда надо. Ханджи шумно выдохнула, поправляя сбившиеся очки, и её плечи наконец опустились. — Лежи, Леви, — прошептала девушка, чувствуя, как ком подступает к горлу, — пожалуйста, просто лежи. Мы разберемся со всем остальным. — Ещё раз так на меня рявкнешь, — Аккерман сделал паузу, чтобы втянуть воздух сквозь плотно сжатые зубы, — мне точно придётся в тебя влюбиться. Редкое качество для женщины — так мастерски выносить мозг даже покойнику. Зоэ хотела что-то возразить, но лишь возмущенно выдохнула, поправляя очки дрожащими пальцами. Смит тяжело вздохнул, сложив руки на груди. — У тебя совсем совести нет, Леви, — ровно произнес Эрвин, хотя в уголках его глаз пролегли глубокие морщинки от сдерживаемой улыбки, — имей в виду, Эдна весьма ревнива. Лейтенант, которая до этого момента сидела, вцепившись в край койки, вдруг коротко и хрипло рассмеялась. — Скорее уж я буду Ханджи к тебе ревновать, — отозвалась Эдна, качая головой, — у неё, кажется, получается приводить тебя в чувство куда эффективнее, чем у всех нас… Но раз этот несносный человек уже шутки шутит и вовсю флиртует, значит, точно не помрёт. — Идите уже… Развели тут… мелодраму. Дайте поспать. Когда за Ханджи и Эрвином закрылась тяжелая дверь, палата погрузилась в звенящую, стерильную тишину, которую нарушало лишь натужное, свистящее дыхание Леви. Эдна на мгновение замерла у порога, чувствуя, как недавнее облегчение вновь сменяется удушающим жаром. Горло сдавило так сильно, что каждый вдох казался глотком раскаленного песка. Она медленно подошла к кровати, глядя на то, что осталось от капитана. — Эдна… Смит, не выдержав, осторожно склонилась и коснулась губами его виска, там, где среди бинтов еще оставался чистый участок кожи. — Слышь… не реви, — прохрипел мужчина, и в интонации прорезалось привычное ворчание, за которым он так мастерски прятал свою привязанность, — мокнуть под твоими соплями… не хочется. Хватит сырость разводить. — Прости… Эдна осторожно погладила его по волосам. Пряди были жесткими, спутанными и неприятно липкими от запекшейся крови. Вела пальцами по его голове почти невесомо, боясь причинить боль даже этим коротким жестом нежности. Увидев на светлой коже лейтенанта багровые разводы своей крови, он недовольно поморщился — насколько позволяли израненные мышцы лица. — Сходи… вымой руки… И перестань уже реветь. Сказал же… не хочу мокнуть. Девушка судорожно всхлипнула и вдруг коротко, надтреснуто рассмеялась сквозь слёзы. Она выглядела совершенно измотанной, с покрасневшими глазами и растрепанными волосами, но во взгляде светилась такая любовь, которую невозможно было скрыть никакими уставами. — Прости, я просто… я безумно рада, что ты жив, — выдохнула Эдна, прижимая его ладонь к своей горячей щеке, — и я до ужаса напугана тем, что случилось в лесу… и тем, что будет дальше. Я просто слишком эмоциональная, понимаешь? Вот и плачу. Леви долго молчал, вглядываясь в её лицо, словно пытался запомнить каждую черточку в тусклом свете ламп. — Ты очень красивая. И плачешь тоже красиво. Так театрально… Но больше мне нравится твоя улыбка. На ней… ямочки видно. Эдна прерывисто вздохнула, стараясь унять дрожь в плечах, и прищурилась, растягивая губы в широкой, хоть и болезненной улыбке. — Ну вот, смотри… Сейчас же их тоже видно, правда? Мужчина едва заметно покачал головой на подушке. — Сейчас они не такие красивые, — выдохнул, — слёзы мешают… портят вид. Какое сегодня число? ​— Двадцать девятое апреля. — Поздравляю… с вашей несостоявшейся годовщиной, — усмехнулся. ​Он замолчал, восстанавливая силы, и Эдна почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза. Она знала, о чем Леви думает — о той весне, когда Трост сиял огнями, а Смит кружил её в танце. ​— Той ночью… когда я «похитил» тебя с площади, чтобы Мик и остальные остолопы не вздумали подбрасывать тебя к самому небу вслед за Эрвином… ​Сделал паузу, преодолевая вспышку боли, и его пальцы едва заметно дернулись на простыне. ​— Я так отчаянно хотел тебя тогда поцеловать. До дрожи в руках. И сейчас, лежа в этом дерьме, я жалею, что так и не рискнул… Может, смелости не хватило… а может, решил, что коснуться губ жены лучшего друга на его же свадьбе — это последнее свинство, на которое я способен. А может… просто не хотел обременять тебя еще и своими чувствами. Тебе и так хватало тяжести в жизни. Эдна тяжело вздохнула и на мгновение отвела взгляд, кусая губы. — Зря сказала, какое сегодня число. Можно было соврать… Ты бы и не вспомнил. Леви издал короткий, надломленный звук, который мог бы быть смешком, если бы не бинты, сковывающие грудную клетку. — Только не перебивай… — Хорошо. — Ваша свадьба. Такой день не забыть, Эдна… Ты ведь тогда… неосознанно, конечно… но в первый раз разбила мне сердце. Прямо там, посреди площади, когда улыбалась Эрвину и принимала поздравления… Стоять рядом, играть роль верного капитана и свидетеля твоего счастья с моим лучшим другом… похлеще любого боя с титаном. А потом еще и нести тебя на руках, чувствуя тепло, и знать, что ты принадлежишь не мне. Так что не надейся, такие вещи не забываются даже под горой обезболивающего… Эдна слушала его, замерев. — Весь полк заливался элем, а я… я в тот вечер не выпил ни капли. Клянусь, ни единого глотка. Я знал: если я позволю себе хотя бы одну кружку, если хоть на секунду ослаблю контроль… я тебя тогда похищу по-настоящему. Не в шутку, чтобы спасти от дурачеств Мика и Зоэ, а всерьез. Увезу туда, где нас никто не найдет, и наплевать мне было бы на долг, на дружбу и на весь проклятый мир… Но я остался трезвым. Смотрел со стороны, как ты становишься его женой, и чувствовал, как внутри всё выгорает до пепла. Самый долгий вечер в моей жизни. Ты бы со мной тогда всё равно не поехала, — хрипло выдохнул, — осталась со своим командующим, даже если бы я силой затащил тебя в седло. Твоё упрямство всегда сильнее моей решимости. Он замолчал, ловя ртом воздух, тяжелый от запаха антисептиков. А затем, собрав остатки сил, капитан чуть повернул голову к Эдне. — Скажи мне… Когда это случилось? Когда ты поняла, что что-то чувствуешь ко мне? Не как к угрюмому ублюдку, который вечно портит тебе жизнь… а как к мужчине? Эдна горько усмехнулась, не сводя взгляда с его бледной, израненной руки. — Знаешь, я всегда относилась к тебе… нормально, — тихо начала, — да, временами мне до боли в зубах хотелось сломать тебе хребет. Ты не скупился на крики, на отборный мат, ты обижал меня словами так легко, будто это было частью твоей службы. Но тепло к тебе… оно всегда было где-то внутри… Она сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. — А поняла… Наверное, года через три после свадьбы со Смитом. Может, через четыре. Это осознание накрыло меня не внезапно, а медленно, как холодный туман на вылазке. — Чего же ты молчала? — А что я должна была сказать, Леви? — лейтенант вскинула на него полные боли глаза, — во-первых, это в корне неправильно. Замужней женщине чувствовать влечение к лучшему другу своего мужа — это грех, которому нет оправдания. Во-вторых, я видела, как вы с Эрвином дорожите друг другом. Я бы скорее себе язык отрезала, чем встала между вами и разрушила эту связь… В-третьих, просто не хотела признавать, что я, мягко говоря, шалава, раз мое сердце посмело смотреть в твою сторону, пока я носила фамилию Смита. Ну и в-четвертых… Как-то не до признаний было все эти годы. Мы слишком были заняты тем, чтобы просто не сдохнуть. Леви долго молчал, слушая её признание. — Любовь в тени виселицы, Эдна, — это не кроткий шепот в молитве, а исступленный крик во время исповеди, когда петля уже на шее. Он на мгновение зажмурился, словно пытаясь прогнать призраков прошлого, что стояли за его плечами все эти годы. — Мы делили одну душу на троих. Шли по краю пропасти, прекрасно зная, что каждому из нас уже давно уготован свой личный Ад. И места в нем забронированы по первому разряду. Ты коришь себя, но посмотри на меня. Я грешен не меньше твоего, раз посмел возжелать жену ближнего своего, когда этот ближний был мне дороже жизни. Леви горько усмехнулся, и эта усмешка на фоне окровавленных повязок выглядела по-настоящему жутко. — Видимо, старые подземельные привычки так просто не отпускают… Ты же не знаешь, кого Смит притащил в корпус? — Нет… Точнее, я знаю что ты родом из Подземелья. — Я — вор. Бандит. Грязная крыса, привыкшая брать то, что ей не принадлежит. Вор внутри меня всегда знал, какой трофей в жизни самый ценный. Я смотрел на тебя и по крупицам крал то, что принадлежало ему: твои улыбки, твой смех, тепло твоего взгляда. Я воровал это у своего лучшего друга, пока он спасал человечество. Так что не смей называть себя так… Ты не шалава… Если считаешь себя виноватой, то кто тогда я? Тот, кто предал доверие единственного человека, которому верил. Аккерман замолчал, обессиленно откидываясь на подушки. Обезболивающее продолжало туманить сознание, лишая последних преград, но в этой откровенности была та горькая свобода, которой им обоим не хватало вечность. — Как истинный вор, которого всё-таки поймали на краже, я вину признаю. Целиком и полностью. Да, заглядывался на то, что мне не принадлежало. Да, желал тебя вопреки всему, что мы называли долгом… Вину признаю, но раскаяния от меня не жди, — отрезал мужчина, и на израненных губах заиграла призрачная, торжествующая усмешка, — в Трущобах меня научили простому закону: если что-то украли, значит, охранять нужно лучше. Эдна вздрогнула, чувствуя, как его слова вскрывают собственные потаенные страхи, но Леви не собирался останавливаться. — Если Смит позволял мне быть к тебе ближе, чем он сам… если оставлял тебя одну в тени своих великих замыслов — это был его риск. И мой улов. Не собираюсь каяться перед небесами за то, что забрал себе самое ценное… А вор свою добычу назад не отдает. Никогда. Лейтенант сидела неподвижно, оглушенная циничной и одновременно бесконечно преданной логикой. — Знаешь, когда я только прибился к разведке, я всё понять не мог… «Отдадим свои сердца». Думал, это просто лозунг для тех, кому не терпится стать кормом. Теперь-то я понял, что это значит на самом деле… Отдать сердце — это значит добровольно вручить свою жизнь в чужие руки и знать, что тебя могут раздавить в любую секунду, просто не заметив. И продолжать стоять рядом. Эдна никогда не видела его таким — без доспехов, без сарказма, с распахнутой настежь душой. — Неужели, Аккерман… ты всё-таки созрел для исповеди? — Да, — признался, тяжело сглатывая, — это марлийское обезболивающее, сука, сподвигло. Мажет так, что я сам себя не узнаю. Все засовы сорвало, Эдна. А сердце… Мы все клялись отдать его человечеству. Но когда я смотрю на Эрвина, я вижу человека, который отдал свое без остатка. Он выжег себя ради истины, ради Стен, ради нас всех. Аккерман на мгновение замолчал, и его лицо исказилось от внезапной вспышки боли — то ли физической, то ли той, что не заглушит ни один марлийский препарат. — А я?.. Я всегда считал, что моё сердце принадлежит ему как командиру, и всем павшим ребятам… Но когда я смотрел на тебя, Эдна… когда видел тебя рядом с ним, я понимал, какая я всё-таки мразь. Потому что моё «отданное» сердце предательски колотилось не от его приказов, а от того, как ты поправляла его воротник. Или как ты смотрела на него, когда думала, что я не вижу. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как дурман обезболивающего тянет его в бездну, но упрямо цеплялся за остатки сознания, чтобы договорить. — Я понял, что отдать сердце — значит носить в себе проклятый секрет и каждый день отдавать честь человеку, у которого ты в мыслях крадешь жену. Смит приведет нас к победе, он — солнце, вокруг которого мы все вращаемся. А я… я просто вор, притаившийся в его тени. И это моё личное «отдать сердце» — просто медленное самоубийство, день за днем. Лейтенант чувствовала, как её собственные пальцы дрожат. — Ты не должен так говорить… Ты не предавал его. Мы просто… мы просто люди, Леви. — Нет… Мы воины. А воины должны уметь держать удар. Радуйся, Смит. Ты сегодня победила самого сильного солдата человечества. Просто выслушав его позор. Эдна не выдержала. Она подалась вперед, почти невесомо касаясь своим лбом его виска, так, чтобы Леви чувствовал её дыхание на своей коже. — Прекрати называть это позором, Аккерман. Ты говоришь о предательстве, о краже, о том, что ты вор… Но разве любовь — это то, что можно украсть, если оно не было отдано добровольно? Ты не предавал Эрвина. Ты был его опорой в те моменты, когда даже я не могла до него дотянуться… То, что твоё сердце выбрало меня, пока ты защищал его — это не твоя вина. Это твоё спасение, Леви. — Спасение? — Ты не воровал моё тепло, я сама отдавала его тебе по каплям, потому что мне это было нужно не меньше, чем тебе. Мы оба грешны перед командиром, но этот грех — единственное живое, что у нас осталось. Леви слушал её, и слова Эдны медленно, слой за слоем, снимали с него груз, который тащил годами. — Красиво говоришь, Смит. Почти как твой муж. Может, ты и права… Но если это спасение… то почему оно так чертовски похоже на пытку? Охраняй… охраняй мой позор, Эдна. Кроме тебя… некому… Сейчас я быстренько поправлюсь, — выдохнул, и в голосе прорезалась сталь, — встану на ноги, убью эту мохнатую тварь, выпотрошу Звероподобного… А потом я с таким наслаждением и удовольствием с тобой нагрешу, что черти в аду застесняются. Клянусь, на месяц закроюсь с тобой в каком-нибудь домике за Стенами, подальше от всех. И конечно, мы там будем пить чай… Но только в перерывах. Лейтенант, чье сердце теперь колотилось в такт его рваному пульсу, не удержалась от лукавого вопроса, пытаясь разрядить эту невыносимую честность: — А что же будет до этих твоих чайных церемоний, Леви? — Глупая ты такая, Смит, — выдохнул, едва заметно качнув головой. — конечно, мы сначала прибираться будем… я этот домик до блеска вылижу… Он замолчал, а в следующую секунду маска чистоплюя окончательно слетела. — Нет… К черту уборку. Мы будем обмениваться оргазмами, Эдна. До тех пор, пока у обоих не кончатся силы дышать. А вот потом — чай. Эдна прикрыла рот ладонью, но звонкий, почти девичий хохот всё равно вырвался наружу, эхом отразившись от стерильных кафельных стен палаты. — Ты неисправимый пошляк, Аккерман, — сквозь смех выдохнула лейтенант, вытирая выступившие на глазах слезы, — у тебя кости переломаны, лицо в лоскутах, а ты даже в такой момент умудряешься… вот так. — А что? — хрипло отозвался, и уголок его губ, не затронутый шрамом, едва заметно дернулся вверх, — сама ведь знаешь… именно это тебе во мне и нравится. Моя пошлость. Хорошее тело, которое ты так любишь рассматривать. Мое чувство юмора… красота. Навыки в сексе, в конце концов. Владение языком — во всех смыслах… Ну и, конечно, моя легендарная скромность. Куда же без нее. Девушка снова зашлась в беззвучном смехе, качая головой. — Иди в штаб, Эдна. Тебе нужно поспать и отдохнуть маленько. Ты за этот день вымоталась так, что лица нет. Иди… не заставляй меня тратить последние силы на споры. Смит осторожно поднялась, чувствуя, как накопившаяся за день свинцовая усталость наконец наваливается на плечи, и наклонилась к нему, нежно коснувшись губами его горячего лба, чуть выше свежих бинтов, пахнущих кровью. — Я люблю тебя. — Ты уже это говорила, — едва слышно пробормотал, проваливаясь в тяжелое, целительное беспамятство с легким налетом своего привычного ворчания.