Исповедь

На вершине стены Мария ночной ветер был холодным и острым, словно лезвие клинка. Эдна стояла на самом краю, там, где заканчивался камень и начиналась бездна, и в момент её душу накрыла позорная, почти непреодолимая жажда — спасовать. До боли в груди хотелось стать маленькой, ничтожной и слабой. Схватить изуродованного Леви, пока он не может возразить, забрать Зоэ, вырвать ребят из лап неизбежности и бежать. Прочь от этого острова, прочь от проклятой судьбы. Пусть Смит остается здесь один со своей величественной политикой… Он-то точно не подумает о побеге… «Если я струшу сейчас, что я оставлю в наследство этому миру? Лишь эхо своего страха?» — горькая мысль жгла не хуже мороза. Если сбежать, то каждое «посвятим наши сердца», каждый хрип умирающего товарища и каждая слеза превратятся в бессмыслицу. Какой смысл вложен в их страдания, если в финале они просто поджали хвосты? А план Зика… Эта «эвтаназия», облаченная в одежды милосердия, казалась Эдне высшим проявлением гордыни. Если старший Йегер однажды пожалел о собственном рождении, если его жизнь была лишь чередой травм и боли — это его личная трагедия. Но при чём здесь остальные? Тошно от его исповеди. Лейтенанту глубоко наплевать, насколько разбитым было его детство, чтобы он возомнил себя «Спасителем Элдии». — Кто он такой… — сорвалось с её губ, и голос утонул в реве ветра, — кто он такой, чтобы единолично выносить приговор целой нации? Почему этот человек, запертый в своей обиде на мир, решает, кому дано право на первый крик в колыбели, а кому — нет? Дети — это будущее, единственное неоспоримое доказательство того, что жизнь сильнее смерти. И насрать, какая кровь течет в их жилах: человеческая или отравленная проклятием. Кровь — это просто жидкость, пока сердце не заставит её биться ради чего-то важного. В этом высокомерии братья были зеркальными отражениями друг друга. Два титана, два бога-самозванца. Оба жаждали геноцида, просто выбирали разные инструменты. Эрен хотел выжечь мир снаружи, чтобы защитить свой дом, а Зик — задушить дом изнутри, чтобы «освободить» мир. Один видел спасение в яростном огне, другой — в тихом увядании. Но никто из Йегеров не спросил народ, готов ли тот исчезнуть ради их «высоких» целей. Девушка посмотрела на свои ладони, которые помнили кровь товарищей, живых и погибших, свою собственную… Эдна поняла: её место здесь. Не в тени трусливого побега, а в центре кровавой бури. — Надо возвращаться... Холодно. У входа, в тусклом свете догорающих факелов, стояла Ханджи. Увидев подругу, она просто широко развела руки в стороны, создавая в этом жестоком мире единственное безопасное место. Эдна замерла, не в силах сделать последний шаг. Броня офицера, которую носила весь день, начала трескаться, обнажая живую боль. — Ну… я вообще-то жду. Смит сорвалась с места, почти спотыкаясь, и на бегу бросилась к подруге. Она врезалась в объятия Ханджи, сминая её мундир, и судорожно вцепилась в спину, словно утопающий в обломок мачты. — Он едва не сгорел… он едва не погиб там, в этом лесу. Если бы не успели… Ханджи крепко прижала её к себе, закрыв глаза и качнувшись всем телом, баюкая боль. — Успели… Вы успели, Эдна. В тишине ночного двора слышалось только прерывистое дыхание двух женщин, которые в этот миг были друг для друга всем: и щитом, и домом, и единственным доказательством того, что они всё еще люди, способные чувствовать что-то, кроме ярости. Ханджи чуть отстранилась, но продолжала крепко держать Эдну за плечи, внимательно вглядываясь в осунувшееся лицо. — К черту планы. К черту Зика, марлийское вино и даже гребаную эвтаназию. У меня в кабинете припрятана бутылка виски, которую я берегла для особо паршивого случая. Кажется, этот случай наступил и перевыполнил план. Предлагаю нажраться до беспамятства, Смит. А уже утром, с тяжелой головой, будем решать судьбу человечества и вытаскивать мир из той задницы, в которую он угодил. Эдна на мгновение замерла, а затем на губах появилась слабая, горькая усмешка. Она вспомнила, как когда-то, в прошлой жизни, одного бокала хватало, чтобы забыть об ужасах вылазок. Но всё изменилось. — Идея заманчивая… Вот только, боюсь, как раньше уже не будет. Можешь сказать «спасибо» силе титана — мой организм теперь сжигает алкоголь быстрее, чем я успеваю почувствовать вкус. Но я с удовольствием попытаюсь. Если есть хоть мизерный шанс выключить на пару часов мысли… я готова вылакать хоть всё твое хранилище. Ханджи понимающе кивнула, по-хозяйски приобняв подругу за талию и увлекая вглубь коридоров штаба. — Ну, против твоей регенерации у меня есть пара козырей. В кабинете майора как всегда тесно от книжных завалов, диаграмм и тяжелого запаха старой пыли, который теперь густо перемешался с терпким, древесным ароматом виски. Единственная свеча на столе догорала, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, превращая комнату в подобие исповедальни. Эдна сделала первый глоток, чувствуя, как привычный жар пробегает по горлу, но тут же бесследно гаснет, не в силах одолеть её ускоренный метаболизм. Она поставила стакан на край стола, заваленного чертежами, и внимательно посмотрела на подругу. — Слушай, Ханджи… Я сегодня, кажется, окончательно закрепила за собой роль священника. Сначала выслушала исповедь Эрвина, потом наглоталась откровений Леви… Пожалуй, для полного комплекта не хватает только тебя. Зоэ криво усмехнулась, вертя в руках стакан. Янтарная жидкость плескалась, отражая блики огня. — Знаешь… Смит… я имею в виду Эрвина… он всегда говорит о жертвах ради человечества. Он возводит это в абсолют, строит из жизней фундамент. Его грех — это амбиции и гора трупов, на которой он стоит. А мой… Она сделала большой глоток и посмотрела на Эдну сквозь стекла очков, за которыми на мгновение блеснуло нечто пугающе холодное. — Я исповедуюсь в том, что мои жертвы приносятся на алтарь простого «почему». Люди думают, что я горю страстью к науке ради спасения стен. Но правда в том, что мне просто нужно знать. Когда мы поймали Сонни и Бина… помнишь, как я рыдала, когда их убили? Лейтенант кивнула, вспоминая ту истерику, которую тогда многие приняли за безумную жалость к врагу. — Все решили, что мне жаль титанов или что я оплакиваю погибших товарищей, — Ханджи поставила стакан с резким стуком, — ложь. Чистейшая ложь. В тот день я плакала не по людям и даже не по этим тварям. Я выла от ярости и бессилия только потому, что не успела дописать протокол. Ответ был у меня в руках, я почти коснулась истины, а кто-то её уничтожил. Мой грех в том, что ради одного чертова параграфа в своих записях я готова скормить этому миру кого угодно. Майор потянулась к бутылке, чтобы наполнить стаканы по второй. В тишине кабинета этот звук казался оглушительным. — Я не святая, Эдна. Я просто любопытное чудовище, которое научилось носить мундир Разведкорпуса. Да, я — командующий Разведкорпуса, — продолжила Зоэ, и голос стал сухим, безжизненным, лишенным привычной восторженной хрипотцы, — но это лишь мундир, надетый на пустоту. Внутри меня всё еще живет тот самый ребенок, который ломает любимые игрушки только ради того, чтобы посмотреть, что у них внутри. Я разбираю мир на части, Эдна, и мне плевать, что он при этом захлебывается кровью. Она подняла взгляд на лейтенанта, и в этом взгляде не было и тени того привычного безумного веселья. Только голая, пугающая ясность. — И самое страшное… Самое страшное то, что если бы прямо сейчас мне предложили узнать тайну происхождения титанов, ответ на вопрос, зачем мы вообще существуем, ценой жизни еще одного легиона… я бы, наверное, просто промолчала. Я бы стояла за правым плечом твоего мужа и позволила бы Эрвину отдать приказ. Я бы смотрела, как наши солдаты превращаются в фарш под копытами истории, лишь бы дописать последнюю строчку в своем протоколе. Ханджи криво, почти мучительно усмехнулась и залпом осушила стакан, словно пытаясь выжечь внутри себя это признание. — Моя исповедь, Смит, — это признание в том, что мой разум холоднее и острее, чем лезвие Аккермана, как бы громко и фальшиво я ни хохотала на плацу. Леви убивает, потому что умеет это лучше всех. Эрвин жертвует, потому что видит цель. А я… я просто одержима. И это делает меня самым опасным чудовищем в этих Стенах, потому что у моего любопытства нет дна. Эдна молчала, чувствуя, как холод слов подруги проникает под кожу глубже, чем ночной сквозняк. Она смотрела на Зоэ и видела за её очками ту же бездну, что отражалась в глазах капитана после боя. Оказывается, в этом штабе каждый носил свою персональную преисподнюю, просто Ханджи научилась раскрашивать её стены в цвета безумных открытий. Ханджи медленно покатала на языке остатки виски, прежде чем снова заговорить. — И знаешь… есть еще кое-что, — майор прикоснулась пальцами к своей нижней губе, словно проверяя, не остался ли там след, — мой «якорь». Ты думаешь, почему я так часто донимаю Аккермана? Почему лезу к нему под руку со своими безумными теориями, когда он и без того на грани? Она грустно улыбнулась, глядя в пустоту перед собой. — Это не романтика, Эдна. Не та любовь, о которой пишут в дешевых книжках. Леви — это единственная вещь, которая удерживает меня по эту сторону реальности. Когда мой научный азарт превращается в шторм, когда я готова переступить черту и окончательно превратиться в то самое холодное чудовище, о котором говорила… только он способен меня осадить. Ханджи сделала глоток прямо из горлышка бутылки, отставив пустой стакан в сторону. — Только его ледяной взгляд или внезапная, резкая затрещина возвращают меня на землю. Иногда я специально довожу Леви до бешенства, просто чтобы почувствовать вкус крови на разбитой губе. Этот короткий момент боли от его удара — самое реальное, что у меня есть. Я понимаю: я всё еще человек, я всё еще здесь, в грязном мире, а не в своих стерильных протоколах. Он — мой предел, Эдна. Моя связь с живыми. Эдна смотрела на подругу, и внутри неё что-то болезненно сжалось. Она знала эту сторону капитана — его суровую, почти жестокую привязанность, которая выражалась не в словах, а в способности вовремя остановить того, кто несется к обрыву. — Значит, его кулаки для тебя — это способ остаться человеком? — тихо спросила лейтенант. — Вроде того, — Зоэ бросила на неё быстрый взгляд и вдруг снова нацепила свою привычную, чуть сумасшедшую ухмылку, хотя в глазах всё еще стояла вековая усталость, — он — единственный, кто не боится ударить меня так сильно, чтобы я наконец-то услышала собственный крик, а не шепот мертвых в моей голове. Без него я бы давно потерялась в этом бесконечном «почему». Ханджи медленно подняла левую руку, оттягивая рукав запыленного мундира и обнажая бледное запястье. Там, едва заметно белели тонкие линии — свидетельства моментов, когда разум майора опасно кренился в сторону бездны. — Знаешь… это было в Тросте… Сразу после того ада, когда мы едва не потеряли всё в Сигансине. В голове был просто взрыв. Тишина в кабинете орала так громко, что я почти оглохла от собственных мыслей. Я сидела с хирургическим ножом в руках и смотрела на свои вены, как на очередную загадку, которую нужно решить. Сделала один маленький порез… совсем неглубокий. Просто проверяла, чувствую ли хоть что-то, кроме этого бесконечного, сосущего «почему». Она провела пальцем по шраму, и её единственный глаз сузился, отражая тусклый блик свечи. — Кровь была такой настоящей. И когда я уже решилась полоснуть поперёк, чтобы окончательно выключить чертов шум… я услышала твои шаги. Ты шла по коридору, ворча что-то себе под нос, и искала меня. Кажется, ты тогда принесла мою куртку — ту самую, которую я разодрала на вылазке, а ты втайне от всех зашила, чтобы Леви не бурчал… Твой голос, такой приземленный и живой, просто вышвырнул меня из транса. Я тогда едва успела спрятать нож под бумаги. Ханджи горько усмехнулась и сделала еще один глоток виски, глядя на Эдну поверх бутылки. — А потом была еще попытка. Спустя пару месяцев. И знаешь что? Ты опять меня спугнула. Снова возникла на пороге с каким-то пустяком, с каким-то отчетом или просто зашла спросить, не подохла ли я тут от голода. Зоэ подалась вперед, и во взгляде сквозь стекла очков промелькнуло нечто пугающе острое, смешанное с бесконечной признательностью. — Ты даже не подозревала, что дважды вынимала меня из петли, просто существуя рядом. Ты и твоя привычка заботиться о вещах, на которые всем плевать… вроде моей дырявой куртки. Я тогда поняла: если уйду, кто будет зашивать мои шрамы так же аккуратно, как ты зашиваешь этот грубый брезент? Эдна молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается от страшной исповеди. Она вспомнила те дни в Тросте — суматоху, запах гари и свою странную потребность найти подругу, просто чтобы убедиться, что та еще в своем уме. Оказывается, за обычными бытовыми мелочами скрывалась граница между жизнью и смертью. — Я просто хотела, чтобы ты выглядела как офицер, а не как оборванец, Ханджи, — едва слышно прошептала лейтенант, — да и Леви бы скандал учинил, что опять тебе новую куртку выдавать. — Вот именно. Эдна, убери этот взгляд… Жалость мне нужна меньше всего, так что свои утешающие объятия и сочувственные вздохи можешь оставить при себе. Я всё еще твой командир, в конце концов, пусть и в стельку пьяный из-за твоей компании. Она подалась вперед, опираясь локтями на заваленный бумагами стол. — Я вывернула перед тобой свои кишки, теперь твоя очередь. Мы все знаем про «святой» союз с Эрвином и эти искры, которые летят каждый раз, когда ты оказываешься в одной комнате с Леви. Твой любовный треугольник — это притча во языцех всего штаба, даже если об этом боятся шептаться вслух. Она сделала паузу, внимательно изучая лицо Эдны. — Но мне плевать на твоих мужиков, Эдна. Скажи мне… что ты таишь в душе на самом деле? Помимо них. Что чувствует женщина, которая носит в себе силу монстра, способного раздавить этот город? О чем ты кричишь по ночам, когда тебе не снится ни муж, ни капитан? Какой грех ты прячешь за своей идеальной выправкой и зашитыми куртками? Смит почувствовала, как виски, который до этого казался водой, вдруг обжег изнутри. Вопрос Ханджи ударил точно в цель, вскрывая те пласты, которые лейтенант годами трамбовала глубоко внутри своего «титанического» нутра. Эдна медленно опустила взгляд на свои руки. Она знала, что Зоэ не отстанет. Майор только что сожгла свой мост, и теперь она ждала, когда Эдна подожжет свой. — Знаешь, Зоэ, обладая силой Женской особи, я каждый чертов день просыпаюсь с ощущением, что я — искусная подделка. Словно я больше не человек, а лишь подобие, имитация, внутри которой бьется холодное сердце монстра. Она сделала большой глоток виски, но алкоголь привычно пасовал перед силой титана. Регенерация мгновенно сжигала хмель, оставляя Эдну в пугающей, ледяной трезвости. — Мой самый жуткий грех в том, — продолжила Смит, поднимая на подругу тяжелый, потемневший взгляд, — что я чувствую себя пустой. Примитивной до тошноты. Пока ты ищешь ответы в звездах и крови титанов, пока Эрвин строит из костей фундамент для нового мира, я… я осознаю, что в этой жизни не научилась ничему, кроме двух вещей. Она горько усмехнулась, и эта улыбка была больше похожа на шрам. — Очаровывать мужиков и убивать. Вот и весь мой арсенал. Я — приманка, которая крутит хвостом перед офицерами, чтобы выведать их грязные секреты, и я — машина, которая ломает хребты врагам, не моргнув и глазом. Я чувствую себя… обыденно. Как хорошо отлаженный инструмент, кусок мяса, в который вложили божественную власть, но забыли вложить смысл. Я боюсь, Ханджи. Боюсь, что однажды я окончательно забуду, как это — чувствовать по-настоящему. Что вся моя привязанность к Эрвину и это безумное, запретное влечение к Аккерману — лишь попытка зацепиться за остатки человечности. Словно если я перестану быть для них желанной женщиной, я окончательно превращусь в «особь». Примитивное, эффективное и бесконечно одинокое чудовище. В кабинете воцарилась тяжелая тишина. Майор смотрела на подругу и видела перед собой не лейтенанта и не титана, а женщину, которая была погребена заживо под грузом собственной силы. — Эта мощь… Женская особь… она дала мне всё, что у меня есть сейчас. Знаешь, мне ведь нравится быть полезной. Нравится это чувство, когда кости врагов хрустят под моими кулаками, когда я становлюсь тем самым щитом, о который разбиваются армии. На войне я — богиня, я — лезвие, я — механизм. Она подняла глаза на Ханджи, и в них отразился первобытный, глубоко запрятанный страх. — Но я в ужасе, Зоэ. Я до смерти боюсь того дня, когда наступит мир. Что я буду делать, когда пушки замолчат? Куда мне деть ярость, жажду разрушения, которую я научилась называть «долгом»? Как быть просто женой или просто женщиной в тихом доме? Когда война закончится, я стану бесполезным хламом. Сломанным оружием, которому нет места в мирной гостиной. Я боюсь, что без бойни окончательно пойму, насколько я пуста внутри. Ханджи мягко коснулась ладони подруги, пытаясь поймать её ускользающий, полный тревоги взгляд. — Эдна, послушай меня… И Эрвин, и Леви… они ведь полюбили тебя еще тогда, когда ты была просто человеком. До всех этих превращений, до того, как ты стала носить в себе титана. Твой свет привлек их раньше, чем твоя мощь. Смит горько усмехнулась и покачала головой, отодвигая пустой стакан. — Может и так, Зоэ. Но я боюсь… боюсь, что этот интерес выгорит дотла в мирное время. Сейчас всё подогревается адреналином, вечным страхом смерти, безумным ритмом, когда каждый вдох может стать последним. В такой обстановке чувства обострены до предела… Впрочем, плевать на интерес Эрвина. Мы официально развелись, лавочка прикрыта, и его чувства меня больше не заботят. Но Аккерман… Я хочу спокойной жизни с ним. Очень-очень хочу. Мечтаю о том, чтобы просто просыпаться в тишине и знать, что ему не нужно никого убивать. Но я… я понятия не имею, как жить эту спокойную жизнь. Вдруг в этой тишине мы окажемся друг другу чужими? Она подняла голову, и в глазах, вопреки всему, промелькнула искра чего-то теплого и настоящего. Она вдруг вспомнила про ребят. — Микаса, Жан, Армин, Конни… Больно вспоминать о Саше, и сердце разрывается за Эрена, пока он под стражей. Они видят просто Эдну. Ту, что может и отругать за нечищенные сапоги, и приласкать, когда им страшно. С ними я чувствую, что во мне осталось хоть что-то человеческое, помимо войны, похоти и страха. Ханджи молча слушала, понимая, что в признании и крылся ответ: Эдна уже давно научилась быть кем-то большим, чем просто солдатом, но сама еще боялась в это поверить. — Ты зря ищешь в себе изъяны, Эдна. Ребята… действительно видят в тебе мать. Ты для них — единственный оплот тепла в этом ледяном мире. — А не думала ли ты, Зоэ, что я так отчаянно вцепилась в этих детей именно потому, что сама не способна принести новую жизнь в этот мир? Что вся моя забота — лишь суррогат того, что мне никогда не суждено испытать? Десять лет мы с Эрвином делили постель, и ни разу… ни единого раза природа не дала мне шанса. Он всегда говорил, что не хочет детей, что в нашем мире это непозволительная роскошь. Но при этом… при этом он никогда не остерегался. Смит всегда кончал внутрь, словно бросал вызов судьбе или самой биологии. Я ведь втайне мечтала: если забеременею, то воспитаю сама. Мне не нужно его согласие, мне просто хотелось, чтобы во мне затеплилась хоть одна искра жизни, не предназначенная для войны. Но внутри была лишь мертвая, звенящая пустота. Лейтенант сделала глубокий, судорожный вдох, и её пальцы до белизны суставов сжали край стола. — Я ведь в какой-то момент, Зоэ, всерьез начала думать, что проблема в нем. Что это его холодная кровь не дает прорасти ничему живому. А потом… потом начались четыре года с Леви. И всё изменилось. Он ведь совсем не против, Ханджи. С ума сойти… Аккерман — и в таком признался. Он как-то сказал, глядя мне прямо в глаза, что хочет дочку. Чтобы она была точь-в-точь как я: с такими же ямочками на щеках и моими зелеными глазами. Он сам это произнес, понимаешь? Своими губами, которые обычно только приказы отдают да пошлости изрыгают. Эдна всхлипнула, закрыв лицо руками, но продолжала говорить, словно плотину прорвало. — Ты бы видела его, когда у меня случается задержка. Он же заметно дергается, Ханджи. Его взгляд… невольно, каждую секунду падает на мой живот. Он даже дышит по-другому — тяжело, с какой-то затаенной надеждой, от которой мне хочется выть. Леви выглядит иначе в такие дни. Ходит за мной тенью, то и дело спрашивает, не начались ли месячные, и в этом вопросе столько скрытой боли, что я готова кожу с себя содрать. Она подняла на майора покрасневшие глаза, в которых застыло бесконечное отчаяние. — Святая Сина, он даже чай в эти дни заваривает иначе! Мягче, что ли… словно боится меня спугнуть или повредить то, чего на самом деле нет. А когда цикл всё-таки начинается… я вижу, как в его глазах гаснет этот крошечный огонек. Он снова становится холодным, резким, прячется за своей чистотой и сарказмом. Зоэ молчала, потрясенная исповедью. Она знала капитана много лет, знала суровость и закрытость, но даже в самых смелых догадках не могла представить Аккермана, который с замиранием сердца ждет ребенка и заваривает чай «по-особому» для женщины, ставшей его единственной слабостью. — Сначала я винила во всем проклятие Женской особи. Думала, что регенерирующая мощь под кожей сжигает плод, считая инородным телом. Но потом вспомнила… Вспомнила те годы, когда я была обычным человеком. Были задержки, сбивался цикл, я замирала от надежды при каждом недомогании… а в итоге приходили только кровь и разочарование. Ничего. Пусто. ​Она прижала ладонь к животу, туда, где под слоем ткани пульсировала сила монстра. ​— Видимо, вселенная решила, что мне не дано родить своего ребенка. Но если она не дала мне возможность дать жизнь, я защищу те жизни, что уже есть. Я стану щитом для Микасы, Армина и всех тех, кого война еще не успела сожрать. Мой способ остаться человеком, пока я еще чувствую любовь тех, кто видит во мне не только солдата. Эдна подняла на Ханджи взгляд, в котором больше не было ярости — только прозрачная, кристальная нежность, граничащая с благоговением. — Знаешь, Зоэ, я ведь люблю его… не так, как полагается офицеру или взрослой женщине, пережившей ад, — голос лейтенанта стал мягким, почти девичьим, — я люблю Леви как-то особенно, понимаешь? Искренне, может быть, даже по-детски, но так честно, что самой страшно. С ним на душе становится так хорошо и спокойно, словно во всем мире наконец-то выключили войну. Она прикусила губу, и на щеке на мгновение обозначилась та самая ямочка, о которой так мечтал капитан. — И именно поэтому я в ужасе от этой «спокойной жизни», о которой мы грезим. Сейчас мы — два сломанных солдата, которые находят утешение в коротких перерывах между битвами. Но что, если в мирное время я его разочарую? Вдруг он посмотрит на меня и увидит лишь обычную, пустую женщину, которая не смогла дать семью? — Он любит тебя не за ярость, Эдна… Он любит тебя за то, что рядом с тобой его собственная избитая душа перестает болеть. А это не проходит вместе с войной… Ты сейчас путаешься в собственных мыслях, как муха в липкой паутине, — голос Зоэ прозвучал отрезвляюще, — просто перегружена эмоциями и пытаешься выстроить защиту. Майор поправила очки и вгляделась в лицо лейтенанта, которая всё еще пыталась спрятать за смешком свою уязвимость. — Ты ведь всё прекрасно знаешь сама, — тише добавила Ханджи, — видишь, как он на тебя смотрит. И видела это всегда. Ему плевать на титана, ему плевать на твои звания или на то, чьей женой ты была. Леви любит тебя любую: и когда ты в ярости крушишь дома в теле титана, и когда ты, обычный человек, дрожишь от холода после вылазки. Она сделала паузу, давая словам вес. — Разве ты не замечала, как он замирает, когда ты просто входишь в комнату? Как он ловит каждый твой вдох? Ты боишься быть счастливой в мирное время, потому что привыкла к боли. Я и сама боюсь мира! Это нормально… Эдна притихла, чувствуя, как логические доводы майора разбивают напускной цинизм. Внутри действительно было слишком много чувств, и признать, что её любят настолько безусловно, было куда страшнее, чем идти на титана с тупыми клинками. — Запуталась я в этих мужиках, мать вашу за душу! — лейтенант вскинула руки к потолку, — Зоэ, ну можно мне хоть раз в жизни кого-то «среднего»? Танцы на краю никогда не закончатся. Смит по старой дружбе будет провоцировать, Леви будет срываться и отвечать, а в итоге… в итоге они опять меня схватят. Ханджи, которая уже подносила стакан к губам, замерла и медленно опустила, подавшись вперед. — Схватят? В каком смысле? — В самом что ни на есть прямом! Они уже однажды так меня «поделили», прямо в коридоре штаба. Причем, что самое жуткое, Зоэ, они ведь даже на меня не смотрели. Сверлили друг друга взглядами, полными ненависти и какого-то извращенного азарта, а страдали мои конечности. Леви вцепился мне в горло, едва не задушив в порыве своей этой «честной ярости», а Эрвин с другой стороны схватил за плечо и так дернул за волосы, что я думала — скальп снимет. Она невольно коснулась шеи, словно до сих пор чувствовала там стальную хватку пальцев Аккермана. — Я еле вырвалась тогда. Рычала не хуже своей особи. Оба потом, конечно, приползли извиняться: Эрвин со своим вечным «прости, я потерял контроль над ситуацией», а Аккерман просто молча притащил чай и терзал взглядом мои синяки. Но осадочек-то остался! — горько усмехнулась, — иногда кажется, что я вообще лишняя в этой схеме. Может, это я мешаю их великой любви? Они так упоенно грызут друг другу глотки из-за меня, что я чувствую себя не женщиной, а просто поводом для их бесконечного поединка. Ханджи несколько секунд сидела с открытым ртом, переваривая услышанное, а затем вдруг прыснула, закрывая лицо ладонью. — Ох, Эдна… Ты действительно веришь, что они любят друг друга больше, чем тебя? — Зоэ едва сдерживала смех, — хорошая моя, они схватили тебя так крепко именно потому, что каждый из них до смерти боится отпустить. Один — как свой идеальный тыл, другой — как смысл жизни. Но признаю, зрелище, должно быть, было… специфическое…