Исповедь

Не давая бывшему мужу ни секунды на осознание реальности, она запрыгнула на кровать и оседлала спящего Смита, который в этот момент больше напоминал поверженного гиганта, чем главнокомандующего. — Подъём, главнокомандующий! — проорала Эдна, и в тот же миг железный половник с чудовищной силой опустился на дно кастрюли прямо над ухом Эрвина. Звук в маленькой комнате отрезонировал так, что у несчастного Колосса внутри черепа, казалось, взорвалась граната. Эрвин подскочил, едва не сбросив лейтенанта с себя, но она вцепилась коленями в его бедра, продолжая методично «экзекуцию». — Прекрати, — прохрипел Эрвин, закрывая лицо подушкой, но половник настиг его и через преграду. — Эдна, ради всего святого, убери это оружие массового поражения. — О-о, теперь мы вспомнили про святых? — лейтенант склонилась к лицу, перестав колотить, но оставив кастрюлю в опасной близости от его виска, — а вчера ты был куда смелее! Шлепал меня, закидывал на плечо и предлагал «вспомнить прошлое» под настойку! Ну что, Смит, как тебе «прошлое» на вкус в это солнечное утро? Обычно безупречно уложенные светлые волосы превратились в воронье гнездо, а рубашка, которую он так эффектно расстегивал ночью, была измята и брошена на пол. — Я… я помню, что предлагал разделить напиток, но не помню, чтобы приглашал в свою спальню оркестр ударных инструментов. — Ты приглашал сюда меня, — отрезала Эдна, победно потрясая половником, — а я без кастрюли в гости к бывшим мужьям не хожу. Это моя профилактическая беседа, командор. Вставай! И если ты не поднимешь свою титаническую тушу через пять минут, я начну играть на кастрюле марш Разведкорпуса. Эрвин стоически зажмурился, осознавая, что его «дерзкий» план по воссоединению семьи этой ночью потерпел сокрушительное фиаско. — А еще ты меня поцеловал, — Эдна прищурилась, и половник в руке опасно качнулся. — Прямо в губы, Смит. При Ханджи! Эрвин, вместо того чтобы покаяться, вдруг хрипло рассмеялся. Звук его смеха был низким, пропитанным остаточным хмелем и обезоруживающей честностью. Он отбросил подушку, открывая лицо, и посмотрел на бывшую жену с такой нескрываемой страстью, что на мгновение кастрюля в её руках перестала звенеть. — О содеянном не жалею, — выдохнул, и взгляд медленно скользнул по её фигуре, — более того, Эдна… я бы с огромным удовольствием погрузился в твои чары снова. Прямо сейчас. Пальцем уверенно зацепил шлевку на её форменных штанах. Легким, тянущим движением он отодвинул грубую ткань вниз, обнажая полоску нежной кожи. — Я помню каждую отметку на карте твоего тела, — прошептал, — карта моих главных сокровищ. Думаешь, я мог забыть хоть один сантиметр? Эдна вспыхнула. Внутри всё предательски дрогнуло, но тут же взяла себя в руки. Чтобы заглушить внезапное наваждение, она начала долбить по кастрюле с удвоенной силой, выбивая рваный, оглушительный ритм «мелодии любви» прямо над головой бывшего мужа. Одним мощным рывком Эрвин перехватил её за талию. Одеяло соскользнуло, открывая его широкие плечи и рельефную грудь, и Эдна кожей почувствовала жар тела. В следующее мгновение он опрокинул её навзничь, сминая собой матрас и нависая сверху всей своей сокрушительной массой. Кастрюля со звоном покатилась по полу, но Смит не растерялась. Еще до того, как Эрвин успел зафиксировать её руки, стальное лезвие ножа уже плотно прижалось к его кадыку. — Еще один такой фокус, Смит, и я проверю, насколько быстро регенерирует твоя сонная артерия, — прошептала, глядя ему прямо в глаза, — штурмом моё сердце больше не захватить. Ты проиграл эту кампанию еще в сорок девятом году. Эрвин даже не дрогнул. — Ты забываешь, лейтенант, с кем говоришь, — чуть заметно ухмыльнулся, и голос стал похож на рокот надвигающейся бури, — мы покорили Сигансину, когда это казалось невозможным. Уж поверь, тебя я тоже смогу покорить снова. Это лишь вопрос стратегии… и времени. Вместо того чтобы отпрянуть, Эрвин подался вперед. Он намеренно увеличил напор, чувствуя, как лезвие ножа врезается в кожу. Маленькая капля крови выступила на месте соприкосновения, медленно поползла вниз по шее. — Именно за это я тебя и люблю, Эдна… За этот огонь. За то, что ты никогда не сдаешься без боя. Даже когда ты подо мной, ты всё равно готова нанести удар. Ситуация была до абсурда опасной и до безумия чувственной. — Слезь с меня. — Уйдешь к Аккерману? — вскинул бровь, — успеешь. Но сначала посмотри мне в глаза и скажи, что тебе не нравится этот «штурм». — Мне не нравится. Нож в руке оставался неподвижен, сталь холодила его кожу, но жар, исходивший от тела Эрвина, был почти осязаемым, обжигающим даже через плотную ткань мундира. — Слезь с меня, Смит. Сейчас же. Эрвин лишь прищурился, и на губах заиграла та самая опасная, торжествующая улыбка, которую он обычно приберегал для выигранных сражений. Он не шелохнулся, игнорируя лезвие, которое при каждом его вдохе всё глубже вжималось в кадык. — Врёшь… Я же вижу, как у тебя забегали глазки… В них сейчас поровну ярости и желания. Он чуть сместил вес, плотнее прижимая к матрасу, чувствуя её бедра своими. — Я слишком хорошо тебя знаю, Эдна. Мы знакомы четырнадцать лет, — голос стал тише, почти интимным, — десять из них мы делили одну постель, уже десять лет ты носишь мою фамилию. Бумаги о разводе? Есть и такое… В моей реальности ты навсегда останешься моей женой. Плевать, что клетка открылась, и ты решила выпорхнуть. Птица может улететь, но она всегда помнит вкус своего первого гнезда. Эдна стиснула зубы, чувствуя, как внутри всё закипает. — Аккерман дает мне то, чего ты никогда не мог дать… Свободу дышать без твоего тотального контроля! Эрвин склонил голову, и капля крови с шеи мазнула по гарде ножа, марая пальцы. — Свободу? Или просто другую форму зависимости? Я заглянул во все потаённые уголки твоей души, изучил каждый изгиб твоего тела, когда ты еще была напуганным кадетом. Я видел тебя слабой, я видел тебя богиней, я видел тебя титаном… Ты можешь принадлежать ему на бумаге или в своих мечтах, но твоя память… она принадлежит мне. Он подался еще ближе, так что их носы соприкоснулись. — Скажи мне в глаза, что ты не чувствуешь этот ток… Скажи, что моё прикосновение для тебя теперь ничего не значит. И тогда я отпущу тебя к нему. Прямо сейчас. Эдна смотрела в его бездонные голубые глаза, в которых сейчас бушевал шторм, и понимала, что нож в её руке — это единственное, что удерживает от того, чтобы не совершить глупость. Смит был не просто бывшим мужем. Он был личным проклятием, историей, которую невозможно было просто перечеркнуть чернилами. — Скажи правду. Ярость вспыхнула в груди Эдны холодным, слепящим пламенем. Она перестала дышать мелко и часто, взгляд сфокусировался на зрачках Эрвина, и во взгляде больше не было ни капли того пьяного веселья, что царило в кабинете Зоэ. — Ты хочешь знать правду, Смит? Разница между тобой и Аккерманом в том, что он не видит во мне свою собственность, которую он «изучил» и поставил на полку. Ему интересно узнавать меня каждый божий день, открывать заново, а не упиваться уверенностью, что он знает всё. Она сильнее вдавила лезвие в шею, чувствуя, как пульсирует артерия. — Спору нет, ты манящий мужчина. Любая женщина в этих Стенах отдалась бы тебе только за эти глаза и твою чертову харизму. И они отдаются, Эрвин! Но ты — просто скотина, которая, несмотря на всю свою вчерашнюю исповедь, думает, что моё сердце оттает от парочки дешевых приемов. Нет, хуй там плавал, не оттает! Оно с тобой заледенело. Оно покрылось такой коркой льда за годы твоего «контроля», что ты в жизни не отогреешь. Эрвин закаменел над ней. В его глазах отразилась такая густая, черная ярость, какой Эдна не видела со времен их самых страшных ссор. — Тебе просто не хватает смелости признаться, что ты снова проиграл, — продолжала, и каждое слово вонзалось в него глубже ножа, — сначала Мари, теперь я. Ты не можешь признать поражение, великий стратег! Мы с Мари похожи не только внешне. Мы обе оставили игрока наедине с его игрой. Да, игра была чертовски приятной, азартной, манящей… но мы нашли в себе силы оставить азарт и найти то, от чего сердце замирает по-настоящему. Мари выбрала Найла, а я — Леви. И посмотри на это, Смит: они твои друзья. Ты проиграл не на поле боя, где тебе нет равных. Ты проиграл в собственной постели. Дважды. В юности и в зрелости. И ты так ничему и не научился… — Повтори, — выдохнул Эрвин, и голос был похож на скрежет камней. Смит подалась еще ближе, так что их губы почти соприкоснулись, и шепот обжег кожу: — Дополню: если ты еще раз попытаешься на меня посягнуть — я тебя убью. Без шуток. Я уже обещала вырвать тебе сердце, и я это сделаю. Мне лучше остаться вдовой главнокомандующего, чем быть твоей трофейной женой, которую ты так отчаянно и грязно пытаешься вернуть. И не смотри, что я маленькая. Если хочешь сохранить хоть какие-то остатки отношений, прекрати эти выходки. Не захочешь — ну и ладно. Мне плевать. Эрвин буквально застыл, превратившись в гранитную статую. Его мышцы были напряжены до предела, челюсти сжаты так, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся. Он смотрел на неё с такой ненавистью и одновременно с такой извращенной страстью, что воздух между ними стал горьким. — Уходи, — выдавил сквозь зубы, едва сдерживая рык, — уходи немедленно, Эдна, иначе мы оба отсюда не выйдем. Она знала, за какие ниточки дергать. Ударила по самому больному — по гордости и неспособности удержать женщин, которых он любил. Эдна резко соскочила с кровати и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Она хлопнула дверью с такой сокрушительной силой, что, казалось, звук услышала вся Сигансина, а со стен коридора посыпалась штукатурка. Через секунду изнутри раздался оглушительный грохот — Эрвин в ярости запустил кастрюлю в закрытую дверь. Металл жалобно лязгнул, подтверждая, что удар достиг цели. Холодный воздух у выхода из штаба ударил в лицо, немного отрезвляя после удушливого жара спальни командора. Эдна сделала несколько шагов по гравию, но ноги внезапно стали ватными. Силы, которые так отчаянно черпала из своей злости, испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Она бессильно привалилась спиной к каменной кладке стены и медленно сползла вниз, садясь прямо на холодную землю. Пальцы дрожали так сильно, что удалось прикурить сигарету лишь с третьей попытки. Первая затяжка обжгла легкие, заставляя голову закружиться. «Возможно, переборщила» — пронеслось в голове, когда выпустила облако сезого дыма. Эдне не хотелось его обижать. Несмотря на общее прошлое, Эрвин оставался для неё близким человеком, но этот пьяный, дерзкий напор не оставлял выбора. Смит не понимал полутонов; он понимал только язык стратегии и полной капитуляции. И нужно было выставить забор из колючей проволоки между ними прямо сейчас, иначе бы призрак их брака продолжал душить её вечно. Теперь всё было предельно ясно: у них осталась только общая фамилия и гора трупов за спиной. На этом — точка. Выбросив окурок, Эдна поднялась. Пустота внутри сменилась щемящей потребностью увидеть того, кто никогда не считал её трофеем. Дорога до госпиталя пролетела как в тумане. Она мягко толкнула дверь в палату, стараясь не шуметь, но Аккерман уже не спал. Капитан сидел на кровати, опираясь спиной на подушки. Вид у него был помятый, бледный, с темными кругами под глазами, которые казались еще ярче на фоне белых бинтов, скрывающих часть лица. Одной рукой он медленно и осторожно подносил к губам стакан с водой, делая крошечные глотки. Услышав скрип двери, замер, и его единственный здоровый глаз сфокусировался на вошедшей. — Ты выглядишь так, будто только что сразилась с десятком аномальных. Он поставил стакан на тумбочку и чуть сдвинулся, освобождая место на краю кровати. — Что случилось, Эдна? На тебе лица нет. Эдна подошла ближе, чувствуя, как при виде его спокойной, приземленной силы всё напряжение окончательно покидает тело. Смит опустилась на край кровати так осторожно, словно боялась, что малейшее колебание воздуха причинит Леви страдания. Молча склонилась и уткнулась лицом в его ноги, накрытые тонким больничным одеялом. Чувствовалась только бесконечная усталость и потребность найти причал после сокрушительного шторма. Рядом с ним мир переставал вращаться. Здесь, в пропахшей лекарствами палате, был её настоящий дом. Аккерман ничего не спрашивал. Он слишком хорошо чувствовал — по тому, как мелко дрожали плечи, по тому, как она вцепилась пальцами в простыни. Его ледяная ладонь, всё ещё сохранившая следы недавней близости к смерти, легла на голову. Капитан медленно, почти невесомо начал перебирать длинные черные пряди, пропуская их сквозь пальцы и невольно путая. Прикосновения, скупые и неловкие, грели её сердце сильнее любого огня. Он знал. Знал, что только один человек в этом мире способен вызвать в ней такую бурю, оставить такой шлейф горечи и ярости. Но Леви умел ждать. Он не стал лезть под кожу, не стал требовать. В отличие от Смита, никогда не пытался взломать двери — он просто держал их открытыми для неё. — Что случилось? Эдна зажмурилась. Она не хотела сейчас вспоминать перекошенное от ярости лицо Эрвина или лезвие ножа у его горла. Всё это осталось там, в другой жизни. — Ничего… Просто… я очень сильно хотела тебя увидеть. Больше всего на свете. Леви на мгновение замер, рука тяжело легла ей на затылок, слегка прижимая к себе. — Я здесь… И никуда не денусь. — Без тебя очень холодно, — прошептала, прикрыв глаза, — везде. В кабинетах, в коридорах… во всем этом чертовом мире. Леви издал короткий, едва слышный смешок, который отозвался слабой вибрацией в груди. Пальцы на мгновение замерли в её волосах, а затем продолжили своё неспешное движение, распутывая непослушные пряди. — Ну, значит, теперь мы квиты… Когда ты была на этой своей бесконечной зимовке в Марлии, а до этого торчала в Митре со Смитом… я тоже замерзал. И знаешь, никакие шерстяные одеяла и горячий чай не помогали. Чуть потянул её за прядь, заставляя слегка приподнять голову, чтобы он мог увидеть. — Ты — как чертова печка, Смит. К твоему жару слишком быстро привыкаешь. А потом, когда тебя нет рядом, кажется, что кровь в жилах превращается в крошево льда. Не стал спрашивать, почему она упомянула холод именно сейчас, после встречи с бывшим мужем. Он просто признал их общую зависимость друг от друга — ту самую связь, которая была построена не на приказах или долгой истории брака, а на общем выдохе в пустоту. Эдна слабо улыбнулась, глядя на его бледное, израненное лицо. Аккерман никогда не говорил красивых речей, но в скупой «арифметике чувств» было больше правды, чем во всех пафосных признаниях Эрвина. Взгляд Аккермана зацепился за тонкие багровые мазки на её пальцах, которыми она только что касалась простыни. Он перехватил ладонь своей и поднес ближе к лицу, рассматривая отметины с дотошностью ювелира. — Только не говори мне, что ты с самой ночи не удосужилась отмыть мои «следы» и ходишь с грязными руками уже полдня. Еще и ко мне пришла, трогаешь тут всё… Никакого уважения к офицеру на больничном. Эдна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот тон. Аккерман прекрасно видел, что кровь свежая, еще не успевшая окончательно запечься. — Порезалась. Случайно… Леви лишь едва заметно прищурился. Он принял эту ложь так же легко, как принимал любые тяготы службы. Раз у Смитов дело дошло до того, что они начали пускать друг другу кровь, значит, шторм был по-настоящему разрушительным. — Почему в такую рань не спишь? Сколько ты вообще поспала? Часа три? — Примерно так, — соврала Эдна, решив не уточнять, что «отдых» длился от силы полтора часа на жестком диване в кабинете Зоэ. — Глаза красные, как у кролика. — Мы договорились с Ханджи сходить к Мику… Проведать его… поговорить. Леви замолчал, и в палате на мгновение стало так тихо, что было слышно, как за окном свистит ветер. Для любого другого это прозвучало бы как обычный визит к павшему товарищу, но для Аккермана, который годами наблюдал за странными «танцами» Мика и майора, это стало окончательным подтверждением. Он понял, что Ханджи наконец-то сломалась и открылась. — Передай ему привет… Скажи, что я пока не тороплюсь составлять ему компанию, но пусть не слишком там расслабляется. И… присмотри за четырехглазой. Она сегодня будет не в себе. Эдна бросила короткий взгляд на свои наручные часы и тяжело вздохнула. Время, проведенное в тишине палаты, пролетело слишком быстро, но долг и обещание, данное подруге, тянули её прочь. — Мне пора, Леви. Ханджи уже ждёт… — Иди, и не смей возвращаться в таком же взвинченном состоянии, Смит. Мне тут лишние нервы не нужны. Лейтенант вышла из госпиталя и быстрым шагом направилась к конюшням. Воздух Сигансины пропитан утренней прохладой и пылью работ. У ворот она увидела две уже оседланные лошади и высокую фигуру в зеленом плаще. Ханджи выглядела непривычно. В ней не было той лихорадочной энергии, что кипела ночью. Она стояла, прислонившись к деревянной балке, и судорожно курила, выпуская густые облака дыма. — Я уж думала, ты решила остаться там навсегда, — хрипло произнесла Зоэ, не оборачиваясь, когда услышала шаги подруги. Кладбище Разведкорпуса в Тросте встретило их пронзительной тишиной, которую нарушал лишь тихий шелест травы между рядами серых камней. Здесь, под ровными плитами, лежала история жизни — бесконечные списки тех, кто когда-то делил с ними паек, смеялся у костра и отдавал сердца за призрачную свободу. Эдна и Ханджи медленно шли вдоль рядов, словно принимая последний парад. «Старая гвардия» пришла навестить своих. Они задерживались у знакомых имен, едва заметно кивая каждому, кто остался здесь навсегда. Наконец, остановились перед надгробием Мика Закариаса. Обе синхронно, с выверенной годами четкостью, приложили кулаки к сердцам. На холодный гранит легли полевые цветы, сорванные по дороге — яркие, пахнущие медом и волей. Мик любил их. Среди запахов крови и пота, которые преследовали разведчиков, он всегда умел вычленить этот тонкий, едва уловимый аромат жизни. Эдна сделала шаг вперед и ладонью коснулась шероховатого камня, словно здороваясь за руку. — Привет, Мик… Год не виделись. Прости, что так долго… Леви тоже передает тебе привет. Просил сказать, чтобы ты там не слишком расслаблялся. Знаешь, здесь всё довольно паршиво… Нам чертовски не хватает твоего нюха, чтобы за версту учуять всё то дерьмо, которое на нас надвигается. Ханджи рядом горько усмехнулась, шмыгнув носом. Она стояла неподвижно, глядя на высеченное имя, и во взгляде было столько невысказанного, что воздух вокруг, казалось, вибрировал. Лейтенант почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она понимала, что сейчас начнется самый важный и страшный разговор в жизни её подруги. Эдна мягко похлопала Зоэ по плечу, сжимая его на мгновение, давая понять: я здесь, я рядом, но этот путь ты должна пройти сама. — Я буду вон там, у входа. Зоэ осталась стоять перед могилой, сцепив руки в замке так сильно, что костяшки побелели. Она обещала себе не выть. Обещала сохранить достоинство командора. Но глядя на цветы, которые пахли так, как пах когда-то Мик, она чувствовала, как стена внутри неё начинает рушиться. — Ну что, — прохрипела, и первая слеза всё-таки упала на серый камень, — слушай внимательно, потому что второй раз я на это не решусь. Она медленно опустилась на колени прямо в пыль, не заботясь о чистоте мундира. Весь ученый рационализм, все теории о происхождении титанов и строении мира сейчас казались жалким мусором. — Знаешь, Мик… Я ведь всегда врала тебе. Каждую секунду, когда мы были рядом. Врала, что мне просто «интересно». Врала, что всё это — лишь физиология и любопытство исследователя. Я прикрывалась микроскопами и отчетами, как щитом, чтобы ты не увидел, как сильно я дрожу, когда ты просто стоишь за моей спиной. Протянула дрожащую руку и коснулась шрамов на ресничном крае своего ослепшего глаза, а затем перевела пальцы на холодный камень. — Ты ведь всегда всё чуял. Ты знал, что я боюсь. Боюсь признать, что в этом проклятом мире, где мы каждый день превращаемся в фарш, я позволила себе роскошь привязаться к кому-то так глубоко. Ты был моим единственным якорем. Моим «настоящим». И когда тебя не стало… мир не просто стал опаснее. Он стал бессмысленным. Огромная пустая лаборатория, где больше некому ворчать на мой беспорядок и называть меня психопаткой… Ханджи прижалась лбом к холодному камню, и плечи судорожно затряслись. Это не было привычной истерикой — это была тихая, выжигающая нутро агония. — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю так сильно, что это больно даже сейчас, спустя столько времени. Я не успела сказать это твоему лицу, твоим глазам… трусливо ждала, что у нас будет «завтра». А завтра не наступило. Остались только эти полевые цветы и твоя фамилия на камне. Майор была просто женщиной, чьё сердце осталось в зубах тех титанов, что забрали Мика. — Прости меня, — выдохнула, и слезы закапали на цветы, смешиваясь с росой, — за то, что не уберегла. За то, что не догнала. И за то, что до сих пор дышу, хотя без тебя этот воздух — просто яд. Жди меня, ладно? Не вздумай там никого искать по запаху. Дождись меня… я скоро приду и расскажу тебе всё, что узнала об этом безумном мире. Но на этот раз — без всякой науки. Ветер донес до неё аромат цветов — тот самый, который так любил Мик. И на мгновение показалось, что невидимая рука коснулась её волос, прощая за всё. — А помнишь, как всё начиналось, Мик? — Ханджи горько усмехнулась, размазывая слезы по щеке ладонью, — лет одиннадцать назад… когда мы все еще были живы. По-настоящему живы. Когда наша гвардия была в полном составе, и самой большой нашей бедой казался очередной выговор от руководства или нехватка бюджета. Мы ведь тогда думали, что бессмертны. Ты, я, Эрвин, Леви… и Эдна, которая вечно путалась под ногами и сияла так ярко, что на неё больно было смотреть. Перед мысленным взором проплыли картины прошлого: шумные вечера в столовой, запах дешевого табака и ощущение, что весь мир принадлежит им. — Знаешь, я тут решила посплетничать, — прошептала, и в голосе мелькнула тень прежней, живой Зоэ, — раз уж ты там всё видишь, то наверняка в курсе, но я должна это произнести. Смиты всё-таки развелись. Официально. Наш великий стратег не смог удержать свою главную крепость. А Леви… ты бы видел его, Мик. Наш угрюмый коротышка всё же ухватил своё счастье. Вцепился в неё так, что теперь только со смертью отпустит. Ханджи тихо, надтреснуто рассмеялась, представляя лицо Аккермана, если бы он услышал её сейчас. — Раньше я про них помалкивала, боялась, что Леви меня в бараний рог согнет за длинный язык. Но сейчас он в госпитале, весь в бинтах, и уж точно не в том состоянии, чтобы прижучить меня за сплетни о его постели. Хотя, зная Леви, он и одной рукой меня придушит… Но ты же меня не выдашь? Смех быстро угас, сменившись тяжелым вздохом. Она снова погладила холодный камень, словно пытаясь передать тепло своих воспоминаний. — Ушла эпоха, Мик. Всё так поменялось… Стены больше не кажутся защитой, люди стали другими, и мы сами… мы стали тенями тех, кем были много лет назад. Раньше всё было проще: титаны — там, мы — здесь. А теперь всё смешалось в такую кашу, что я иногда не понимаю, в какую сторону воевать. Она замолчала, глядя на то, как солнечный луч ложится на имя разведчика. — Без тебя здесь очень тихо. Никто не принюхивается, никто не ворчит на мои грязные пробирки. Ты забрал с собой ту часть нашей «семьи», которая отвечала за уверенность. Теперь мы просто доигрываем партию, которую начал Эрвин. И знаешь… я страшно по всем вам скучаю. По тем нам, которые еще не знали, какую цену придется заплатить за правду. В следующий раз, Мик, — прошептала Ханджи, и её голос внезапно обрел ту стальную, командную твердость, которая заставляла солдат идти в самое пекло, — в следующий раз я приду к тебе, когда этот мир наконец перестанет рвать нас на части. Когда мы победим. По-настоящему. Когда мне больше не нужно будет решать, сколькими жизнями пожертвовать ради одного шага вперед. Она на мгновение зажмурилась, представляя себе этот невозможный, тихий мир без гула сражений, а затем медленно склонилась к самому основанию надгробия. Губы коснулись холодного, безжизненного гранита — долгий, прощальный поцелуй, в который вложила всё то, что не успела отдать ему при жизни. — До встречи, мой великий гигант… Подниматься тяжело. Тело казалось налитым свинцом, а колени, онемевшие от долгого стояния на земле, предательски дрожали. Ханджи оперлась рукой о край плиты, с трудом выпрямляясь. Каждый сантиметр этого движения давался ей с боем, словно гравитация самого Троста пыталась удержать её здесь, рядом с ним. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и нацепила на лицо свою привычную, чуть безумную маску уверенности, хотя в единственном глазу всё еще стояла горькая влага. Она не обернулась. Она знала, что если посмотрит назад еще раз, то уже не сможет уйти. Эдна ждала её у входа, прислонившись к старым воротам. Увидев подругу, не стала задавать вопросов. Дорога обратно в Сигансину прошла в странном, почти медитативном молчании. В палате царил покой, граничащий с идиллией. Леви полусидел в кровати, а Эрвин — уже полностью одетый, безупречно застегнутый на все пуговицы и, кажется, даже успевший привести в порядок свое «воронье гнездо» на голове — сидел на табурете рядом. Они негромко переговаривались. — …сегодня они особенно надрываются, — донесся до девушек бесстрастный голос Аккермана, — будто соревнуются, кто перекричит звон в моих ушах. — Это весенние миграции, — так же спокойно ответил Смит, задумчиво глядя в окно, — красиво поют. Редко выдается утро, когда их вообще слышно за грохотом копыт. Увидев застывших в дверях девушек, Эрвин поднялся. Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Эдны, и в нем не было ни утренней злобы, ни тени обиды. Как бы они ни грызлись наедине, перед лицом Леви и остального мира они оставались нерушимым оплотом разведки. В конце концов, ругались Смиты, а не боевые товарищи. — Вы вовремя, — ровным голосом произнес Командор. Он галантно отодвинул свой табурет, жестом приглашая Эдну сесть на его место, поближе к Леви. Тут же подхватил вторую табуретку, стоящую в углу, и твердо поставил её рядом для Ханджи. Сам же Эрвин отошел к подоконнику и прислонился к нему, скрестив руки на груди. Леви заметил и покрасневшие глаза Зоэ, и ту особую, звенящую тишину, которую они принесли с собой с кладбища. — Ну что, наслушались тишины? — негромко спросил капитан, и рука сама собой потянулась к краю одеяла, приглашая Эдну сесть совсем рядом, — садитесь уже. В ногах правды нет, особенно после такой прогулки. Ханджи тяжело опустилась на табурет, шумно выдохнув. Атмосфера в комнате, несмотря на утренний взрыв в спальне Эрвина, была на удивление устойчивой. Четверо людей, прошедших через пекло, снова собрались в одной комнате, создавая свой собственный, хрупкий мир внутри хаоса Сигансины.