Исповедь

Спустя три дня

Сигансина превратилась в гудящий военный улей. Улицы, которые недавно пытались дышать мирной жизнью, теперь были забиты повозками гражданских, уезжающих вглубь Стен по приказу командования. Навстречу им, плотными колоннами, в город входили части всех трёх корпусов. Военное положение на Парадизе стянуло все силы в одну точку — туда, где должен был решиться исход истории. Эрвин и Эдна за эти дни виделись лишь мельком, на общих советах или в коридорах штаба. Они перекидывались короткими, сухими фразами: — Порядок? — Да. Негласный договор о ненападении соблюдался свято. Они не хотели больше ранить друг друга ни словами, ни напором. Смит носил в себе глухую, давящую вину за свою попытку взять её силой, а Эдна чувствовала горечь от того, что их десятилетний путь закончился именно так. Но напряжение между ними всё равно вибрировало в воздухе, заставляя окружающих офицеров невольно понижать голос, когда бывшие супруги оказывались в одной комнате. Всю свою нерастраченную нежность и потребность в покое Эдна уносила в палату к Леви. Между сменами и бесконечными отчетами пропадала у его кровати. Дверь тихо скрипнула. Эдна вошла в палату, неся с собой запах ночного ветра. Она остановилась у изножья кровати, сложив руки на груди. На тумбочке стоял нетронутый поднос: серый комок каши и остывший чай. — Опять голодовка? — негромко спросила, кивнув на поднос, — почему ты не ешь? — Невкусно, — коротко отозвался, не отрываясь от страницы, — пахнет как половая тряпка, которой мыли казармы в сороковом году. — Ты должен есть, — подошла ближе, игнорируя его ворчание, — иначе твои раны затянутся к тому моменту, когда мы все уже состаримся. Аккерман со стоном закрыл книгу и, превозмогая боль, с трудом принял сидячее положение. Спина отозвалась резким прострелом, и он тяжело вздохнул, наконец подняв взгляд на лейтенанта. Она выглядела измотанной. Волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были стянуты в какой-то нелепый лохматый пучок, из которого выбивались пряди. Под глазами залегли глубокие тени, а на серой кофте красовалось свежее пятно от оружейного масла. — Сходила бы ты поспала, — голос прозвучал на удивление глухо, — что, так нравится таскаться со мной, как с игрушкой? Кормишь, умываешь, до сральни под руку провожаешь… Он отвел взгляд к окну, где в серебристом свете дрожали ветки деревьев. — Везет же тебе на мужиков, Смит. За всеми ходить надо, — горько усмехнулся, — сначала Эрвин со своей отгрызенной рукой, теперь я, разваливающийся на куски. Ты не капитан разведки, ты сиделка в приюте для калек. Он снова посмотрел на неё, и во взгляде на мгновение отразилась не то вина, не то глухая обида на самого себя за эту беспомощность. — Тебе тридцать четыре года. Ты должна сражаться или отдыхать, а не вытирать слюни раненому капитану. Эдна плавно опустила миску на тумбочку, и звук керамики о дерево показался оглушительным в ночной тишине. Она не стала спорить или читать нотации. Вместо этого опустилась на колени прямо перед ним, оказываясь на одном уровне с лицом. Леви дернулся, инстинктивно пытаясь отстраниться, но боль в ребрах сковала движения. — Чего ты ластишься ко мне, как кошка? — пробормотал, хотя во взгляде уже не было прежнего холода. — Ты прав, мне действительно везёт… И я хочу смотреть на своё везение. Хочу помогать ему, потому что чувствую: я нужна здесь. Больше, чем на любом совещании или тренировочном поле. Аккерман замолчал. Почти невесомым, полудрожащим движением коснулся её щеки, заправляя выбившуюся из пучка прядь за ухо. Его ладонь так и осталась на лице, согреваясь о кожу. — Зачем? — выдохнул, и в этом коротком вопросе было всё: и непонимание, как его можно такого любить, и страх за неё, и бесконечная благодарность. — Люблю. Смотрела на него так искренне и нежно, без капли офицерской строгости, что у Леви болезненно сжалось сердце. Он видел в её глазах не жалость к калеке, а преданность женщине, которая нашла свой причал. — Дура ты, — почти ласково прошептал, поглаживая большим пальцем скулу, — даже титанам нужен отдых. Я за тебя переживаю больше, чем за свои дырки в боку. Ты хоть ела сегодня? Хоть пару часов поспала, или всё это время караулила мой сон? — Сил мне придаешь ты, — Эдна прижалась щекой к его ладони, прикрыв глаза, — когда ты дышишь рядом, мне не нужен сон. — Очень сильно хочу тебя сейчас поцеловать, — признался, и его голос сорвался на интимный шепот, — но швы на губах… болят, зараза. Боюсь, если прикоснусь, снова всё кровью залью. Эдна плавно приподнялась на коленях, сокращая последние сантиметры между ними. Она была предельно осторожна, едва касаясь его губ, и оставила невесомый, как порыв ветра, поцелуй в самом уголке рта, там, где не было болезненных швов. Леви прерывисто выдохнул, прикрывая глаз. — Мало, — прохрипел, — чертовски мало. Я хочу целовать тебя до потери пульса. Всегда, везде… Мне не хватает твоего тепла, Эдна. Кажется, я промерз до самых костей в этом лазарете. Эдна нежно улыбнулась и запустила пальцы в его отросшие, спутавшиеся волосы. Он действительно был лохматым, колючим и совершенно не похожим на того безупречного капитана, которого знал весь корпус. Взгляд скользнул по ключицам, по темным ссадинам, украшавшим бледное тело, и она почувствовала, как горло перехватывает от щемящей любви. — Еще нацелуешься, а сейчас ты, как хороший мальчик, будешь есть эту несчастную кашу. Она поднялась на ноги, поправляя свою помятую одежду, и взяла миску с тумбочки. — Я сейчас схожу на кухню, разогрею это месиво и найду сушеные ягоды. Брошу их туда, чтобы тебе не было так тошно. Потерпи еще немного. Леви проводил взглядом, в котором мешалось раздражение от собственной беспомощности и тихая, почти благовейная нежность. — Ягоды… Ты еще скажи, что бантик на ложку повяжешь. Возвращайся быстрее. Без тебя тут совсем паршиво. Прошло минут десять. Дверь палаты снова открылась, пропуская Эдну. В воздухе сразу разлился тонкий аромат сушеных ягод и свежезаваренного чая, перебивая тяжелый запах лазарета. Она аккуратно расставила две миски на тумбе и придвинула поднос ближе к Леви. Аккерман проводил взглядом кружку, от которой поднимался густой пар. — Чай сладкий? — Мой — сладкий, — невозмутимо ответила, присаживаясь на край кровати и пододвигая к нему тарелку с ягодами, — для тебя без сахара. Тебе сейчас нельзя много сладкого, швы хуже заживать будут. Тем более, каша и так сладкая из-за ягод. Леви тяжело и картинно вздохнул, откидывая голову на подушки. Он выглядел как человек, у которого только что отобрали последнюю радость в жизни. — Никакого счастья в этой жизни, — проворчал, глядя в потолок, — поцелуев не дают, чай без сахара, голова раскалывается, тело ломит так, будто по мне стадо титанов пробежало… Кровь вечно откуда-то течет, глаз не видит ни черта. Он дернул плечом, морщась от боли, и продолжил свой список несчастий, который, казалось, был бесконечным: — Подстричься хочу, оброс как дикарь. В бане бы отмокнуть, смыть с себя этот госпитальный смрад… Еда — дерьмо, книжки — скука смертная. И холодно, сука… Уютно тут только тогда, когда ты рядом сидишь, а в остальном — хоть в петлю лезь. Эдна молча слушала это ворчание, понимая, что для Леви это — высшая форма доверия. Он никогда не жаловался солдатам или Эрвину, всегда оставаясь «сильнейшим воином». Но здесь, в полумраке палаты, он мог позволить себе быть просто израненным, замерзшим человеком, которому обидно из-за несладкого чая. — Заканчивай причитать, — мягко сказала, зачерпывая ложкой кашу, — если съешь всё, я разрешу тебе сделать глоток из моей чашки. С сахаром. Леви прищурился, во взгляде мелькнул азарт. — По рукам, Смит. Но только если глоток будет большой. Эдна сама зачерпнула ложку этой серой массы, чтобы проверить температуру, и едва сдержала гримасу отвращения. Каша была клейкой и безвкусной, а сушеные ягоды лишь подчеркивали сомнительное происхождение. Однако сохранила каменное лицо, не желая давать Аккерману лишний повод для нытья. Леви жевал медленно и нехотя. Он видел военные приготовления за окном, слышал бесконечный грохот телег и ржание лошадей — Сигансина готовилась к худшему, и он всё понимал без лишних отчетов. Спрашивать про эвакуацию или диспозицию войск бессмысленно: здесь и сейчас хотел тратить время только на Эдну, на её присутствие и на ту призрачную тишину, которую она создавала вокруг его койки. — Всё, — прохрипел, когда ложка в последний раз коснулась дна. Он указал взглядом на пустую миску, а затем требовательно перевел взор на чашку с её сладким чаем. — Больше, простите, выебывался. Леви перехватил её здоровой рукой и, наплевав на всякую осторожность и рекомендации врачей, сделал один огромный, жадный глоток. Сладкая жидкость обожгла горло, но резкое движение челюстью не прошло бесследно. Послышался едва уловимый звук лопнувшей нити, и на уголке губ тут же набухла крупная алая капля. Кровь тонкой струйкой побежала по подбородку, мазнула по шее и потекла дальше, на бледные голые ключицы, ярко выделяясь на фоне белых бинтов. — Аккерман, блять! — Плевать… Оно того стоило. Хотя бы один нормальный вкус во рту за весь этот проклятый день. Эдна осторожно прижала чистую салфетку к его губам, стараясь не тревожить надорванный шов, но Леви явно не собирался оставаться пассивным пациентом. Пальцами выводил причудливые узоры на её бедрах, цеплялись за кожаные ремни УПМ, которые она так и не сняла, и сминал плотную ткань форменной одежды. Он действовал медленно, с каким-то жадным любопытством. Приподнял край кофты, и пальцы коснулись прохладной кожи, очерчивая тонкую линию талии и твердый рельеф мышц живота. Жизненно необходимо изучать её постоянно. Хотел уловить каждое изменение: мимолетную дрожь, глубину вдоха, тепло тела. Даже резкий, специфический аромат дегтярного мыла, исходящий от её кожи, который в обычное время мог бы раздражать, сейчас казался самым правильным запахом в мире. Запахом жизни. — С одной стороны, — прохрипел, не прекращая водить пальцами по её ребрам, вызывая у неё невольный вздох, — мне бы стоило выгнать тебя отсюда. Чтобы ты делом занималась, а не сиделкой работала. Командору нужны офицеры, а не няньки. Он на мгновение замер. — Но с другой стороны… я вообще не хочу тебя отпускать. Ни на шаг. Даже если завтра весь мир взлетит на воздух. Эдна осторожно убрала салфетку от его лица, убедившись, что алая капля больше не набухает. Она внимательно осмотрела поврежденный уголок рта, прикидывая масштаб ущерба. — Кровь остановилась, но я всё равно передам сестрам на пост, чтобы завтра пригласили врача. Медленно отстранилась, разрывая тот интимный контакт, который установился между его пальцами и её кожей под краем кофты. Леви недовольно хмыкнул, чувствуя, как уходит тепло. Эдна подошла к подносу, бросила на него окровавленную салфетку и, заметив на своем пальце размазанный след его крови, машинально облизнула. Леви замер, не сводя с неё потемневшего взгляда. В тусклом лунном свете это движение выглядело пугающе притягательным. — И как? — У тебя все жидкости вкусные, — спокойно, без тени смущения ответила Эдна, глядя ему прямо в глаза, — слегка сладковатые. Без привычной горечи или лишней соли. Ты весь… вкусный, Леви. Капитан на мгновение прикрыл глаз, чувствуя, как внизу живота предательски потянуло, а в голове яркой вспышкой пронеслись воспоминания о тех ночах. — Это была грязная провокация, Смит, — прохрипел, пытаясь унять участившееся дыхание, — знала бы ты, о чем я сейчас подумал… Эдна лишь загадочно улыбнулась, и подошла к высокому шкафу в углу палаты и достала оттуда тяжелое, невероятно мягкое шерстяное одеяло. Вернувшись к кровати, аккуратно расправила его, укрывая Леви поверх госпитальной простыни. — Ты как лягушка… Опять холодный. — А ты… ты как печка. Иди сюда. Сядь ближе. Мне нужно твое тепло, а не этот суррогат из овечьей шерсти. Леви, несмотря на боль, аккуратно сместился к самому краю, освобождая на кровати достаточно места. Госпитальные койки в восточной крепости были широкими, добротными, словно специально предназначенными для того, чтобы раненые офицеры не чувствовали себя в тесноте. — Залезай под одеяло, — не терпящим возражений тоном позвал, похлопав здоровой рукой по простыне. — Леви, на мне уличная одежда, я весь день в пыли, — попыталась возразить лейтенант, глядя на белоснежное белье. — Плевать… Снимай лишнее и ложись. Это приказ. Эдна подчинилась. Она быстро скинула сапоги, расстегнула и сбросила тяжелые ремни УПМ, которые с глухим стуком упали на пол. Последним движением вытащила шпильки из волос, и тяжелые темные пряди рассыпались по плечам. Когда скользнула под мягкое, прогретое одеяло, Леви с тихим, болезненным шипением перевернулся на левый бок. Он традиционно уткнулся в шею, вдыхая аромат дегтярного мыла и её собственного, мускусного тепла. Приластился, как израненный зверь, нашедший убежище. Её жар лучше любых морфиев и притирок. Не выдержав, Аккерман запустил правую руку — ту самую, поврежденную, со сломанными пальцами — под край её кофты. Ощутимо сжал грудь, издав приглушенный стон удовольствия. Эдна не носила бюстгальтеров — форма позволяла избавлять себя от лишней скованности, и сейчас Леви был благодарен этой её привычке как никогда. Он аж замычал, сминая податливую плоть. Одичал. За те дни, что провел в бреду и беспамятстве, истосковался по женской ласке, по ощущению жизни под своими пальцами. По коже Эдны прошел разряд холода, а за ним — волна мурашек от его ледяной ладони. — Это нарушение личных границ, капитан, — прошептала, стараясь дышать ровно. — Это мои границы, — пробормотал в ключицу, — хочу — нарушаю. — Чужая территория… — Я на разведку пришел, — парировал Леви, и в голосе прорезались нотки прежнего, наглого Аккермана, — вообще, скажи спасибо, что я носом туда не зарылся. А хочется… И куснуть хочется, и засос оставить такой, чтоб все видели… Везде хочу. До искр в глазах, Смит. Эдна нежно поцеловала его в макушку и начала перебирать отросшие волосы, запуская пальцы в спутанные пряди. — Как только тебе станет легче, — вкрадчиво прошептала, — я помогу тебе. Пальчиками, губами, языком… Столько раз, сколько твоя душа пожелает. И даже больше. Леви снова зашипел, чувствуя, как внутри всё напрягается от её обещаний. — Но при одном условии… Ты будешь себя беречь. И будешь есть эту чертову кашу. Каждую ложку. — Это шантаж… Грязный, подлый шантаж. Но я согласен. На всё согласен, только не уходи. Приноси чай, люби меня… трогай. Эдна замерла, прислушиваясь к его сбивчивому дыханию. — Леви, когда тебе ставили обезболивающее? — После ужина… — Тебя сейчас мажет, да? — улыбнулась, понимая причину такой необычной тактильности и покладистости. — Очень… — Всё понятно. Теперь спи… Леви лишь удивленно вскинул бровь, не веря, что она действительно останется, и прижался еще плотнее. Через минуту дыхание выровнялось, и он засопел в шею, проваливаясь в глубокий, целительный сон. Эдна закрыла глаза и почти сразу последовала за ним. Без него её бессонница превращала ночи в ужас, но сейчас, чувствуя холодную руку на своей груди и макушку под подбородком, она наконец обрела покой. Утреннее солнце едва коснулось подоконников в процедурной, когда молодая медсестра влетела туда, раскрасневшаяся и с широко распахнутыми глазами. Она судорожно схватилась за край стола, пытаясь перевести дух. — Ты чего всполошилась? — спросила старшая коллега, не отрываясь от подсчета марлевых отрезов, — опять у шестой палаты лихорадка? — Да если бы! — зашептала девушка, воровато оглядываясь на дверь, — зашла к Аккерману, проверить, не отошли ли швы после вчерашнего… а он там не один. Спит в обнимку с женой главнокомандующего Смита! Прямо под одним одеялом, она его к себе прижала, а он ей в шею уткнулся… Старшая медсестра наконец подняла взгляд и со вздохом отложила бинты. Она посмотрела на молодую как на неразумное дитя. — Тише ты, — осадила, — какая «жена»? Разбежались они со Смитом, это и слепому видно. Ни колец на пальцах, ни взглядов тех теплых, что раньше были. Остался только долг да фамилия общая. — Но как же… Это же Аккерман. Он же… дикий! — Дикий, — согласилась старшая, усмехнувшись, — только вот Эдна к нему каждый день по несколько раз приходит. И посмотри: из её рук он хоть жрёт, а не норовит зубами за палец тяпнуть. Она и перевязывать его помогает, и раны промывать, когда он на нас шипит, как змея. Эдна — женщина золотая. Сначала Смита выходила, когда тот без руки остался, теперь вот Аккермана по кускам собирает. Я порой диву даюсь: как в такой маленькой женщине столько энергии берется? Молодая медсестра пожала плечами и неуверенно произнесла: — Ну… она же титан. Сила предков и всё такое. Наверное, поэтому и не устает. Старшая коллега посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом и покачала головой. — Я про другое, милая. Титан — это в крови, это для войны. А вот так, сутками у койки сидеть, чужую боль на себя принимать и не ломаться под тяжестью этих двоих… Это уже сердце нужно иметь побольше, чем у любого гиганта. Она снова взялась за бинты, добавив тише: — Пусть спят. Если капитан хоть одну ночь провел без бреда и криков, значит, лейтенант сотворила чудо посильнее любой регенерации. Тихий, металлический звон пряжек УПМ ворвался в сон Леви, как сигнал к атаке. Он резко открыл глаз, дезориентированный и мгновенно почувствовавший, как в тело вернулась привычная, сухая боль. Эдна металась по палате в полумраке раннего утра. Она уже успела застегнуть основные ремни и теперь впопыхах пыталась справиться с креплениями на бедрах. — Куда такая спешка?.. Что случилось? Стену проломили? — Хуже, — выдохнула, даже не оборачиваясь, — утреннее построение уже было. Я проспала, Леви. Хотела уйти до рассвета, чтобы никто не заметил… Она наконец затянула последний ремень и бросилась к зеркалу, на ходу подхватывая шпильки. — Эрвин мне голову открутит. Он и так злится, что я пытаюсь усидеть на двух стульях: и к атаке на Сигансину готовиться, и здесь нянькой быть. Если он узнает, что я провела ночь в лазарете… — Скажи, что спала в штабе, — отрезал Аккерман, с трудом приподнимаясь на локтях, — заперлась в комнате и дрыхла. Пусть попробует доказать обратное. Эдна горько усмехнулась, бросив на него быстрый взгляд через плечо. — Эрвин наверняка уже заглянул в мою комнату утром. И в кабинет тоже. Его не обманешь «запертой дверью». Более того… Она замерла, прислушиваясь к звукам в коридоре. Там, среди мягких шагов медсестер, послышался один — тяжелый, размеренный, до боли знакомый обоим. Шаг человека, который привык отдавать приказы. — Он наверняка сейчас идет прямо сюда, — закончила шепотом, поправляя воротник кофты. Леви выругался под нос и натянул одеяло повыше, принимая вид максимально «умирающего» и непричастного. — Ну, тогда готовь шею, Смит, — прошептал, буравя взглядом дверь, — сейчас наш великий стратег будет читать мораль о дисциплине и чести мундира. Эрвин замер в дверях, и медленно окинул палату взглядом: пустой поднос с остатками каши, сброшенные в угол сапоги Эдны и саму лейтенанта, которая сейчас судорожно пыталась вернуть себе облик боевого офицера. Леви, щурясь от яркого утреннего солнца, медленно поднял здоровую руку и лениво, почти издевательски помахал Смиту парой пальцев. — Доброе утро, главнокомандующий, — проскрежетал. Взгляд Смита задержался на Эдне. Он видел всё: мятую кофту, наспех и криво застегнутые ремни УПМ, выбивающиеся пряди волос. Его лицо оставалось беспристрастным, но в глазах промелькнуло нечто похожее на усталое разочарование. — Ты, я так понимаю, только что проснулась? — голос Смита был ровным, лишенным металла, но от этой мягкости Эдне стало еще более неловко. Она едва заметно кивнула, не опуская головы, и коротко бросила: — Виновата. Извини. Леви демонстративно посмотрел на настенные часы. — Сейчас восемь утра, Эрвин. От того, что она провела лишние два часа не в пыльном кабинете, а в нормальной постели, стены не рухнули. — У Эдны есть своя комната в штабе, а не палата в лазарете, — отрезал командор, переводя взгляд на капитана, — похвально, что её добрая душа рвется помогать раненым, но мне нужен офицер с ясной головой, а не сонная тень. — На мою эффективность это никак не влияет, — твердо перебила его Эдна, наконец совладав с последней шпилькой, — я делаю всё, что требуется. И свою работу, и работу Леви тоже. Снабжение прибывших войск обеспечено полностью, склады заполнены, личный состав занят делом. Все документы у тебя на столе в идеальном порядке. Леви хмыкнул, поудобнее устраиваясь на подушках. — Она не спит практически, Эрвин. Я пытался её выгнать — и днем, и вечером. Она не уходит, уперлась, как бык. Сегодня хоть поспала больше трех часов, это пойдет на пользу. Он окинул бывшего мужа Эдны оценивающим взглядом. Смит выглядел не лучше — серый цвет лица и глубокие морщины выдавали крайнюю степень истощения. — Тебе бы и самому поспать, — добавил Аккерман, и в голосе промелькнула тень прежней заботы о друге, — могу предложить свои услуги. Ты, конечно, побольше Эдны будешь, но такой же тепленький… Я и тебя пригрею под одеялом, если хочешь. Поместимся с трудом, придется потесниться, но это не страшно. Место найдется. Эдна замерла с поднятыми руками, переводя взгляд с иронично настроенного Леви на опешившего Эрвина. — Твой юмор, Леви, — единственное, что в тебе не пострадало при взрыве. Офицер проводил Эдну долгим взглядом, пока звук её шагов не затих в конце коридора. Дверь мягко закрылась, отсекая суету госпиталя, и в палате снова воцарился полумрак, разбавленный лишь полоской света из окна. — Как ты, Леви? — Хочу отмокнуть в бочке с кипятком, — проворчал Аккерман, поправляя подушку здоровой рукой, — и подстричься. А так… под этим вашим марлийским обезболивающим жить можно. Даже почти не чувствую, как плоть срастается. Он посмотрел на закрытую дверь, а затем перевел взгляд на Эрвина, чей вид всё еще был слишком официальным и строгим. — Ты сейчас выглядел как злой папочка, — хмыкнул капитан, — который пришел забирать дочку из бара после комендантского часа. Хмуришься так, будто она совершила преступление против человечества. Эрвин тяжело вздохнул, и плечи на мгновение опали. — Боюсь, я опоздал забирать её из бара, — негромко отозвался, — какой-то паршивец уже пригрел мою драгоценную девочку, пока я изучал отчеты. Забрал и даже не спросил разрешения. Леви слабо, едва заметно улыбнулся. — Да, украл. Я же вор, забыл? Старые привычки Подземелья не пропьешь. Но, должен признать, добыча того стоит. Из её рук даже эта серая больничная каша кажется съедобной. Жую и давлюсь, лишь бы её не расстраивать. Он замолчал, поморщившись от внезапного укола боли в боку, и взгляд стал жалобным, хотя в глубине серых глаз всё еще плясали искры иронии. — Но вообще, — продолжил, — она точно какая-то потерянная родственница Дариуса Закклая. Вообще меня не жалеет, безжалостная женщина. Вчера днем пришли медсестры, и она была с ними. Надо было раны промывать… Так она, даже не дрогнув, хладнокровно залила всё антисептиком. У меня аж искры из глаз посыпались. И знаешь что? Даже не подула! Ни единого ласкового слова, ни попытки смягчить боль. Просто сделала дело и смотрит: мол, чего скулишь, Аккерман? Эрвин невольно вспомнил их совместную жизнь. Перед глазами всплыл момент, когда после очередной вылазки Эдна так же методично и сухо зашивала ему рваную рану на плече. Она не плакала, не причитала — пальцы были стальными, а взгляд — сосредоточенным. — Да, — согласился Смит, и тень улыбки коснулась губ, — из её рук можно принять и яд, и это не будет казаться чем-то плохим. Она не церемонится, когда речь идет о деле. Но, поверь мне, именно эта её «безжалостность» — причина, по которой мы с тобой всё еще дышим. Он поднялся, поправляя полы кителя. — Отдыхай. Тишина в палате после ухода Эрвина длилась недолго. Не прошло и пяти минут, как за окном раздался характерный, резкий свист выпускаемых тросов. Леви даже не вздрогнул — он узнал бы этот звук из тысячи. В следующее мгновение в раме показалось лицо Эдны. Она зависла на уровне второго этажа, удерживаясь на тросах УПМ, и негромко постучала костяшками пальцев по стеклу. — Приду днем, сразу после обеда! И приду не одна, так что приготовься! Не дожидаясь ответа, лейтенант отсалютовала ему двумя пальцами и резко спикировала вниз, растворяясь в утренней суете двора. Леви только и успел, что моргнуть. — Только табора мне тут не хватало для полного счастья. Вскоре дверь открылась, и в палату вошла та самая молодая медсестра, которая еще утром шепталась в процедурной. Она несла поднос, на котором сиротливо стояла чашка того самого несладкого чая и миска серой каши. Однако сегодня рядом с миской лежал еще и кусок грубого хлеба — неслыханная щедрость для госпитального рациона. Леви проводил поднос тоскливым взглядом. — А что будет на обед? — На обед будет суп, майор, — отозвалась девушка, стараясь не смотреть на его обнаженную по пояс, иссеченную шрамами грудь, – и компот. И пока на этом всё. Леви тяжело вздохнул, глядя на кусок хлеба так, словно это был приговор. — Суп, компот и каша с хлебом... Пир во время чумы, не иначе, — буркнул, пододвигая к себе чай. Медсестра поспешно вышла, а Аккерман остался один, механически жуя черствый хлеб. Он гадал, кого именно притащит с собой Эдна.