Исповедь

Дверь в палату скрипнула, и в стерильную тишину госпиталя ввалилась четверка, которую Леви ждал с самого момента своего пробуждения, хоть никогда бы в этом не признался. Армин, Жан, Конни и Микаса замерли на пороге, невольно притихая при виде перебинтованного, осунувшегося капитана. — Вы бы еще через неделю приперлись, — буркнул, не меняя позы, — я уж думал, вы там все окончательно в политиков заделались. А если бы я тут помер в одиночестве? Так ведь сильно «переживают» балбесы, что впервые за столько дней заглянули. — Капрал, если бы вы померли, мы бы об этом узнали первыми по крикам санитаров и грому с небес, — парировал Кирштейн, пытаясь скрыть за иронией искреннее волнение, — нам бы уже давно доложили, что вы отправились строить титанов на том свете. Леви недовольно дернул бровью. С резким, но болезненным выдохом он швырнул его в сторону Жана. Однако бросок, который раньше был бы смертоносным, вышел слабым и неуклюжим — плод пролетел по жалкой дуге и глухо покатился по полу, даже не долетев до цели. — Черт… Подними и верни обратно. И не надейся, что это была подачка. Ребята негромко рассмеялись, чувствуя, как узел напряжения в груди ослабевает. Если он ругается и кидается продуктами — значит, будет жить. Микаса сделала шаг вперед, и Леви заметил, как в её обычно холодных глазах заблестели слезы. Она смотрела на его шрамы и повязки с такой неприкрытой, родственной болью, что Аккерману стало почти неловко. Его отношение к ней давно изменилось — от неприязни к признанию «своей». — Капрал, мы рады, что вы… целы. — Не разводи сырость, Аккерман, — уже мягче ответил, — рассказывайте, что там на улице творится. А то я тут скоро плесенью покроюсь. Разведчики расселись кто куда: Конни на край подоконника, остальные — на принесенные стулья. Они наперебой начали рассказывать о том, во что превратилась Сигансина. О том, что город буквально трещит по швам от обилия мундиров. — Там столько народу из Гарнизона и Военной полиции! — затараторил Конни, — все такие разные. Раньше мы их только на парадах видели, а теперь спим в соседних палатках. Хоть армия теперь вроде как единая, а всё равно видно: кто из «неженок», а кто нюхал порох. Леви скептически хмыкнул, прислонившись затылком к подушке. — Вот и отлично. Будет у вас возможность поучиться тому, как быть офицером, а не рукожопом, который клинок держать не умеет. Смотрите в оба, может, хоть дисциплину подтянете. Он перевел взгляд на Микасу. — К тебе не относится, ты клинком машешь как дышишь. Но голова у тебя всё равно дурная… хотя иногда, — сделал паузу, — признаю, варит. У остальных, — его взгляд прошелся по Жану и Конни, — в черепушках только солома, сигареты и бабы. Ну, кроме Армина. У этого там вместо мозгов книжные полки. В палате раздался дружный смех. Даже Армин застенчиво улыбнулся, поправляя воображаемые очки. Эдна, стоявшая в дверях и наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как на душе становится чуть легче. Она видела, как Леви буквально оживает под их галдеж, как возвращается его привычная, едкая, но такая родная искра жизни. — Слушайте сюда, молодые, — голос стал сухим и официальным, как на утреннем построении, — пока я тут изображаю из себя жертву, вашим отрядом руководит Эдна. Нервы ей не трепать, приказы выполнять беспрекословно. Если я узнаю, что кто-то из вас решил проявить «самостоятельность» и подставил другого — вылечу из госпиталя и лично переломаю оставшиеся конечности. Друг друга защищать до последнего. А то помрете по глупости, и похоронить вас будет некому, все делом будут заняты. Ребята синхронно кивнули, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок от «капральского» тона. Но Леви вдруг скосил глаз на Эдну, и его лицо приняло выражение мученической покорности. — И еще… Кирштейн. — Да? — Если ты сейчас заберешь её отсюда, унесешь на руках, свяжешь — мне плевать как, — но выставишь из этой палаты, можешь целый месяц меня не бояться. Жан опешил, переводя взгляд с капрала на лейтенанта Смит. — Она меня достала, — продолжал вдохновенно врать Аккерман, демонстративно морщась, — пресная каша, забота, бесконечная ласка… Меня уже воротит, честное слово. Она тут бездельничает, подушки мне взбивает, а вообще-то, офицер на службе. В городе войска, бардак, а она тут со мной как с писаной торбой носится. Уведи её, пока я не начал плеваться этой овсянкой. Эдна медленно скрестила руки на груди, и в глазах заплясали опасные огоньки. Она посмотрела на Жана так, что тот невольно сглотнул. — Пусть только попробует, — вкрадчиво произнесла, — Жан, ты ведь умный парень. Ты понимаешь, что капрал через месяц выздоровеет, а я могу назначить тебе наряды по чистке конюшен прямо сейчас. И до конца года. Кирштейн замер, чувствуя себя так, словно он оказался на линии огня между двумя пушками. С одной стороны — заманчивое предложение «не бояться капрала», с другой — вполне реальная перспектива погрязнуть в навозе под руководством разъяренной Эдны. — Да ладно тебе, Жан, не дрейфь! — подначил Конни, едва сдерживая смех. Леви, видя колебания парня, решил дожать. — Ставлю на кон всё, Кирштейн, — прохрипел, едва заметно усмехнувшись краем губ, — если выставишь её прямо сейчас… я разрешу тебе курить в моем присутствии. В палате повисла звенящая тишина. Глаза Жана расширились. Это было предложение, от которого в мире Разведкорпуса просто невозможно было отказаться. Курить при Аккермане, главном ненавистнике табачного дыма и пыли? — Капрал, вы это серьезно? — пролепетал Жан, уже примериваясь, как бы половчее подхватить лейтенанта, чтобы не получить сапогом в челюсть. Эдна лишь приподняла одну бровь, готовясь к обороне. — А почему я? — выдавил из себя Жан, чувствуя, как у него начинают гореть уши, — почему именно мне такое… щедрое предложение? — Всё просто, Кирштейн… Ты ведь по ней сохнешь еще с кадетки, когда она приезжала к вам тактику преподавать. А ты у нас у Эдны — вечный любимчик. Она за тебя всегда словечко замолвит, даже когда ты в очередной раз по-идиотски подставляешься. Жан мигом смутился, становясь пунцовым от воротника мундира до самых корней волос. — Это… это неправда! — выкрикнул, взмахнув руками, отчего Микаса предусмотрительно увернулась. Микаса лишь закусила губу, пряча лицо в шарфе и явно смущаясь от такой прямолинейности Леви, а вот Эдна и Конни не выдержали. Палата взорвалась их звонким, искренним смехом. Армин же просто мягко и понимающе улыбнулся, глядя на эту сцену с видом человека, который давно всё знал, но был слишком воспитан, чтобы озвучивать. — Как же «неправда-то»? — вкрадчиво продолжил Леви, явно наслаждаясь произведенным эффектом, — вы в Марлии вместе зимовали, потом Йегера по всем щелям искали… Времени было предостаточно. Мне вот интересно, Кирштейн, ты хоть разочек, ну, ради приличия, подглядел, как Эдна переодевается? Или ты у нас такой святой, что даже глаз не скосил в сторону своего «командира»? В палате повисла такая тишина, что было слышно, как на улице воробьи дерутся за крошки. Жан, казалось, сейчас либо упадет в обморок, либо самовоспламенится. Он открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова, пока Конни буквально сползал на пол от хохота. — Капрал! — наконец выдавил Кирштейн осипшим голосом, — имейте же совесть! Вы же… вы же офицер! И она… она жена… то есть, была… ох… — Вот именно, что «была». Так что, подглядывал? Или мне спросить у неё самой, не ловила ли она тебя за этим увлекательным занятием? — Леви, ну право… Прекрати. — Да ладно тебе краснеть… Был бы я на твоем месте, я бы и сам с удовольствием подсмотрел. Дело-то житейское. Тем более, есть на что… Ух, как вспомню. ​Аккерман едва заметно ухмыльнулся, коснувшись языком клыков и мазнув по Эдне таким горячим и собственническим взглядом, что у ребят перехватило дыхание. Армин уткнулся взглядом в пол, а Конни неловко кашлянул. Видеть флиртующего, почти вальяжного капитана было настолько непривычно, что четверка почувствовала себя застигнутыми врасплох кадетами. ​Эдна лишь громко цокнула на него. ​— Да брось, — отмахнулся Леви, заметив её жест, — у них в головах и не такие мысли проскальзывают. Взрослые уже, значит, шутить можно как угодно. Я для чего, по-вашему, ждал, пока они вырастут? Чтобы в полутона играть? Нет уж, называем вещи своими именами. Смит с лукавой улыбкой подошла к Жану и, к полному ужасу и восторгу одновременно, мягко погладила его по волосам, перебирая светлые пряди. — А что тут отрицать? — промурлыкала лейтенант, глядя на парня сверху вниз, — Жан всегда был моим любимчиком. Самый честный, самый упрямый. Знаешь, Кирштейн, если бы я была помоложе лет на десять, а лучше на пятнадцать… ты бы от меня точно не отвертелся. Ты у нас такой хорошенький, жеребец поджарый, статный. Жан, который всё это время тайно вздыхал по Микасе, вдруг почувствовал, как у него слабеют ноги. Несмотря на все чувства к восточной красавице, ласка и прямой флирт от Эдны подействовали на него как чистый спирт. Он буквально охмелел, глупо хлопая глазами, пока Конни рядом уже просто беззвучно рыдал от смеха. — Но если ты предпочитаешь женщин постарше, — добавила, понизив голос до заговорщического шепота, — то у тебя всё еще есть шанс. Я ведь теперь женщина свободная, в разводе. Все присутствующие прекрасно понимали: «Ледна» просто развлекается. Общая, выстраданная манера издеваться над молодняком — по-доброму, солеными шуточками, которые помогали забыть о том, что за окнами палаты стягиваются войска для последней битвы. — Вы… вы чего такое говорите? Капрал мне голову оторвет за одну только мысль, даже если я просто рядом стоять буду! — Оторву, — легко согласился Леви, поправляя бинт на руке, — обязательно оторву. Но пока я тут валяюсь и не в строю, у тебя есть уникальный шанс очаровать Эдну. Лови момент, парень. А вообще… Аккерман прищурился, вглядываясь в пунцовое лицо подчиненного. — Чего это ты такие вопросы задаешь, а? Неужели всерьез задумался? Такой шанс, Кирштейн, раз в жизни выпадает. Смотри, а то уведет её какой-нибудь напыщенный офицер, пока ты тут совесть свою в кулаке тискаешь. Микаса не выдержала и отвернулась к окну, плечи её мелко подрагивали — то ли от смеха, то ли от крайнего смущения за всё происходящее. Армин лишь покачал головой, восхищаясь тем, как ловко эти двое — Леви и Эдна — спелись в своем желании довести Жана до кондиции вареного рака. — Видал? — Конни с размаху хлопнул Жана по плечу, — Жанчик, ты чего стоишь? Тебе лейтенант Смит авансы раздает, а капрал благословляет! Давай, действуй, а то я за тебя перехвачу инициативу! — Да иди ты, Спрингер! — огрызнулся Жан, отпихивая друга, — я еще пожить хочу, ясно вам? Капрал же специально это делает… Просто чтобы поиздеваться надо мной напоследок. Он же ловит кайф от того, как я тут распинаюсь! Леви перевел взгляд на Кирштейна, и вдруг — к полному изумлению присутствующих — уголки его губ поползли вверх. — Да, специально, — подтвердил, не скрывая забавы. — Капрал… вы что, улыбаетесь? — Конни даже глаза протер, подаваясь вперед, — ребята, вы это видели? Настоящая улыбка! Без сарказма! — У меня еще и волосы седые есть, если присмотреться, — парировал Леви, — довели вы меня, оболтусы. Сначала до седины, теперь вот до улыбок. Это всё от нервного истощения, не иначе. Эдна хитро прищурилась, подходя к кровати и поправляя край одеяла. Она внимательно вгляделась в лицо Аккермана. — И морщинки у него есть, — добавила с нежностью, которую не могла скрыть, — вот тут, в уголках глаз, когда улыбается. И на лбу, когда хмурится на ваши дурные отчеты. — Конечно, есть, — отозвался Леви, поймав её взгляд, — я, вообще-то, человек, а не каменная статуя. И у тебя они, Смит, тоже есть. Но ты же у нас вечно отрицаешь тот факт, что стареешь. Всё пытаешься убедить себя, что тебе всё еще двадцать. — Я не старею. — Стареешь, — мягко, но настойчиво повторил Леви, и голос внезапно стал непривычно глубоким, — но ты по-прежнему прекрасна. Жан и Конни застыли с открытыми ртами. Микаса не выдержала и звонко, чисто рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Капрал… Оказывается, вы еще и комплименты делать умеете. Мы о вас многого не знали. — Это всё действие марлийского обезболивающего, — тут же пробурчал Леви, мгновенно напуская на себя привычный угрюмый вид, хотя уши его подозрительно порозовели, — меня кроет, вообще-то. Несу всякую чушь. Могли бы проявить уважение к возрасту и не ржать над раненым. Мне, вообще-то, тридцать пять лет в этом году будет… Он внезапно осекся, и на лице промелькнула тень. Резко дернулся, и его пронзила сильная боль — то ли физическая от ран, то ли от осознания цифры, которую он только что озвучил. — Если доживу, конечно, — добавил уже совсем тихо, и эта фраза, брошенная с обычной прямотой, заставила смех в комнате мгновенно стихнуть. Эдна не бросилась причитать и не позвала врача — за годы войны научилась чувствовать предел Леви. — Порядок? — негромко спросила, внимательно следя за его дыханием. Аккерман прикрыл единственный глаз, дождался, пока острая вспышка боли в боку и ноге утихнет до привычного тупого нытья, и выдохнул. — Почти, — прохрипел, открывая глаз. Раньше он видел в них лишь «молодняк», неоперившихся птенцов, которых нужно было постоянно пинать, чтобы те не забывали дышать в пылу боя. Но сейчас, глядя на Армина, Жана и Конни, Микасу, вдруг отчетливо понял: они повзрослели. И это осознание отозвалось в нем глухой тоской. Их взгляды — измотанные, измученные бесконечными потерями и тяжестью секретов — стали пугающе твердыми. В них больше нет юношеского задора, только сталь и готовность идти до конца. Леви это расстроило. Он хотел бы, чтобы ребята оставались просто глупыми кадетами, обсуждающими еду и отдых, а не превращались в живые орудия войны, какими были они со Смитом. Взгляд остановился на Микасе. Она сидела чуть ближе остальных, и солнечный свет из окна подчеркивал, как сильно отрасли её темные волосы. — Аккерман. Микаса встрепенулась, внимательно глядя на него. — Тебе так куда лучше, — Леви едва заметно кивнул на волосы, — с длинными. Куда лучше, чем с тем обрубком, что был раньше. Больше не смей браться за ножницы без команды. Микаса на мгновение замерла, её рука непроизвольно коснулась пряди у лица. Она не ожидала от капрала такого личного, почти отеческого замечания. В словах слышалось не просто эстетическое предпочтение, а робкая попытка сохранить в ней хоть что-то женственное, что-то, не принадлежащее войне. — Слушаюсь, капрал, — тихо ответила, и легкая, едва заметная полуулыбка коснулась её губ. Эдна переглянулась с Леви, понимая его без слов. Он старался зацепить их за жизнь, за такие мелочи, как прическа или глупые шутки, чтобы они не окончательно превратились в тени самих себя. Дверь палаты распахнулась, и на пороге возникли Ханджи и Эрвин. Майор широко улыбалась, поправляя очки, хотя во взгляде всё еще читалась усталость после визита на кладбище. — Ну и ну! — воскликнула Зоэ, проходя внутрь, — ваш хохот слышно даже на улице. Ребята мгновенно подобрались. Веселье сменилось привычной выучкой: Микаса, Армин, Жан и Конни синхронно вытянулись в струнку и отдали честь. Вид Смита, стоявшего за спиной Ханджи, действовал на них как ведро ледяной воды. — Мы, пожалуй, пойдем, — быстро проговорил Армин, краснея под взглядом Эрвина, — пора возвращаться в расположение. Поправляйтесь, капрал! Они буквально выпорхнули из палаты. Армин, то ли от избытка чувств, то ли от неловкости под прицелом глаз Смита, зацепился носком сапога за порог и едва не растянулся на полу. Микаса, издав странный звук, похожий на подавленный всхлип, подхватила его под локоть и буквально утащила за собой. Уже через секунду из коридора донесся их заливистый, звонкий смех — тот самый нервный смех от осознания нелепости момента, который бывает только у молодых. Напряжение между Смитами тут же вновь натянулось невидимой струной, но Аккерман решил бить первым. — А я только тебя вспомнил, — буркнул Леви, морщась от очередного укола боли. Эрвин приподнял бровь, сохраняя безупречное спокойствие. — И зачем же ты меня вспоминаешь, Леви? — ровным голосом спросил Смит. — Так соскучился по тебе, прямо места себе не находил, — ядовито выдохнул, — аж умереть готов был, лишь бы поскорее увидеть твою напыщенную рожу. Ты прямо как лучик солнца в этом вертепе, Эрвин. Ослепляешь своим величием. Эдна, стоявшая рядом, незаметно вздохнула. Она знала, что «обмен любезностями» — единственный способ для Леви показать, что он еще в строю и готов огрызаться. Эрвин же лишь едва заметно сузил глаза, принимая вызов. — Рад, что мой вид действует на тебя столь… целительно, — ответил, проходя к подоконнику. — Эрвин, у меня есть к тебе разговор по поводу ребят и Эрена. Ситуация накаляется, и нам нужно… — Главнокомандующий Смит, — сухо и резко перебил Эрвин, не давая закончить фразу, — я попрошу вас, капитан Смит, соблюдать субординацию в присутствии офицеров, старших по званию. Он намеренно выделил её фамилию голосом, словно ставя клеймо. В палате мгновенно стало неуютно. Ханджи неловко кашлянула, переводя взгляд с одного на другого. Эдна устало потерла переносицу, закрыв на мгновение глаза. Она уже перегорела, ярость того утра сменилась тяжелой апатией и желанием просто делать свою работу. — У тебя плохое настроение? — тихо спросила, наконец посмотрев на него, — если тебе так дорога твоя фамилия, то я без проблем верну себе девичью… Пожалуйста, Эрвин, хватит. Просто представь, что мы однофамильцы, и успокойся. — Я абсолютно спокоен, — отчеканил Смит, хотя желваки на его лице выдавали обратное. — Да, я вижу, как ты «спокоен». В голубых глазах Эрвина на мгновение заискрились молнии. Обида, ревность и уязвленное самолюбие смешались в нем в опасный коктейль, который требовал выхода. — Если ты хочешь устроить мне публичную казнь прямо здесь, при свидетелях, то встань в очередь, — бросил, сузив глаза. — Я первая в списке, — парировала, не отводя взгляда. — Поблажек не будет, — отрезал. Тут в разговор вмешался Леви. Он со свистом выпустил воздух сквозь зубы и с трудом приподнялся на подушках, морщась от боли. — Если вы хотите выяснять отношения и мериться обидами, то чешите из палаты оба, — голос пропитан ледяным раздражением, — а если нет, то Эдна будет говорить, а ты, Эрвин, будешь её слушать. Хватит огрызаться друг на друга, как два обиженных пубертатника. Он перевел взгляд с одного на другую. — Развелись, разбежались — сами виноваты. Имейте честь признать это и вести себя достойно, как люди, а не звери. Вам даже делить нечего: квартиры в Тросте и Митре служебные, барахло наживное. Вы офицеры, в конце концов! Вас никто жениться не заставлял, и разводиться тоже. Эрвин издал короткую, сухую усмешку на словах о том, что разводиться их никто не заставлял. — Неужели, по-твоему, это я влез в ваш развод? — прямо спросил Леви, в упор глядя на друга. — Разве, не так? — голос Эрвина был низким, в нем рокотала подавленная угроза. Он стоял неподвижно, но воздух в палате, казалось, наэлектризовался от его присутствия. Леви ответил не сразу. Капрал выдержал паузу, глядя прямо в глаза разведчику, и в этом взгляде не было ни тени раскаяния. — Я поучаствовал… Но финальное решение принял ты, Эрвин. Мы это уже обсуждали. И нет, я не собираюсь извиняться. Они говорили как два хищника над одной добычей: сухо, кратко, взвешивая каждый звук. Это был разговор офицеров, которые слишком долго делили одну жизнь и одну смерть на двоих. Даже борьба за Эдну не могла полностью разрушить их дружбу, но превратила её в некое подобие вооруженного нейтралитета. Они редко поднимали эту тему, а уж в присутствии Ханджи и самой Эдны — никогда. До этого момента. Эдна мягко положила ладонь на край кровати, стараясь привлечь внимание обоих. — Пожалуйста… просто прекратите. Мы здесь не для этого, — тихо попросила. — Эдна, заткнись! — выкрикнули они хором, даже не повернув к ней головы. В палате воцарилась такая тишина, что стало слышно тиканье часов в коридоре. Эдна замерла, словно её ударили наотмашь. Она привыкла к резкости Леви. Для него «заткнись» было лишь частью колючей брони, привычным шумом. Но Эрвин… За четырнадцать лет он ни разу не позволил себе подобного. Максимум, что слышала от него в минуты крайнего раздражения — холодное и официальное «замолчи». В глазах лейтенанта застыли невыплаканные слезы. Она смотрела на широкую спину Эрвина, и казалось, что видит совершенно незнакомого человека. Это грубое, брошенное в лицо слово разрушило остатки того хрупкого образа благородного мужа, который всё еще пыталась сохранить в памяти. — Заткнись, Эрвин? — прошипела. Ледяная маска Эрвина окончательно рассыпалась. Увидев застывшие в глазах Эдны слезы, он словно очнулся от тяжелого бреда. Гнев и ревность, которые только что душили, отступили, оставив место глухому раскаянию. Он сделал шаг к ней, и во взгляде вновь проступила та самая глубокая, бесконечная нежность, которую когда-то дарил ей каждое утро. — Эдна… прости меня… Это недопустимо. Ты задела меня за живое, и я потерял контроль. Но это не оправдание. Мои личные раны не должны касаться ни службы, ни тем более моего отношения к тебе. Я не должен был грубить ни в начале разговора, ни сейчас. Прости за эту слабость. Эдна шмыгнула носом, и всё еще чувствовала укол обиды, но ярость уже сменилась чем-то другим — более мягким и досадным. — Главнокомандующий — козёл, — буркнула, и в голосе прорезалась та самая детская, почти капризная обида, которая всегда обезоруживала Смита, — и теперь я точно фамилию поменяю. Вот увидишь. Прямо завтра подам прошение. Леви, наблюдавший за этим раундом примирения, слегка прищурился. Он перевел взгляд с понурого Эрвина на расстроенную Эдну и вдруг поманил её к себе пальцем. — Смит, иди-ка сюда, — позвал шепотом, который, впрочем, был прекрасно слышен в тишине палаты. Когда Эдна наклонилась к нему, он, продолжая в упор смотреть на Эрвина, заговорил с самым серьезным видом: — Слушай, раз уж ты всё равно собралась заниматься бумажной волокитой… Могу предложить тебе свою фамилию. Чисто по-дружески. Чтобы тебе потом, в случае чего, два раза документы не переделывать. Привыкнешь быстро, там всего-то пару букв добавится и пара изменится. Делов-то. Он сделал небольшую паузу, и уголок его губ едва заметно дернулся. — Предлагаю фамилию по скидке, — добавил Аккерман, — цена вопроса — кружка нормального чая. С молоком и сахаром. Чтобы не эта пресная бурда, а настоящий напиток. По рукам? В палате повисла секундная пауза, пока смысл предложения доходил до присутствующих. И тут Ханджи не выдержала. Она звонко, во весь голос захохотала. — Ой, не могу! — выдавила майор Зоэ сквозь смех, — Леви, ты гений маркетинга! «Фамилия по скидке»! Эдна замерла, переводя взгляд с невозмутимого Леви на опешившего Эрвина, и почувствовала, как обида окончательно растворяется в этом нелепом, абсурдном и таком родном для их компании юморе. — Леви, это что, ты сейчас меня замуж зовешь? — лукаво прищурилась, поправляя ему подушку, — если да, то признаю: это самое странное и бюджетное предложение руки и сердца, которое я когда-либо слышала. Даже для тебя. Аккерман недовольно фыркнул, хотя в глубине его взгляда промелькнула искра азарта. — Размечталась больно, Смит, — проворчал, — просто пытаюсь хоть как-нибудь выбить из тебя нормальный сладкий чай с молоком. Если единственный способ перестать хлебать эту бурду — это жениться на тебе… то ладно. Страшно, конечно, но я согласен. Потерплю как-нибудь. Эдна наигранно вздохнула и приложила руку к груди, изображая глубокое разочарование. — Ох, а я-то уже губу раскатала, — протянула, — думала, ты и вправду решил связать свою судьбу с моей. А ты всё из-за чая… Какая проза. Тут в разговор, наконец, вклинился Эрвин. На лице заиграла та самая тонкая, понимающая ухмылка, которая всегда означала, что он вернул себе самообладание и готов к ответному маневру. — В целом, если так хочешь замуж, то мы можем просто пожениться второй раз. И фамилию менять не придется, никакой волокиты с документами… Я даже сам все твои вещи обратно перевезу, палец о палец не ударишь. — Нет! — этот крик вырвался у Эдны, Ханджи и особенно громко у Леви практически одновременно. Аккерман, забыв про боль, даже попытался сесть, угрожающе выставив палец в сторону Смита. — Только попробуй, — прошипел, — второй раз мы этого точно не переживем. Пусть нас лучше титаны сожрут прямо в этой палате, чем снова ваша свадьба. Одного раза хватило всему острову, разведка чуть не обанкротилась на одних только гуляниях! — О да! — подхватила Ханджи, вытирая слезы от смеха и одновременно содрогаясь, — у меня голова еще месяц после того праздника болела. Это было легендарно, но повторять? Увольте! Парадиз не выдержит второго пришествия четы Смитов. Эрвин невозмутимо поправил рукав мундира, глядя на них с легким превосходством. — Вообще-то, я оплатил ту свадьбу из своих личных накоплений. Так что бюджет корпуса не пострадал. Но я ценю вашу заботу о моем кошельке. Эдна решительно поднялась с края кровати, одергивая подол мундира. Она обвела присутствующих мужчин взглядом, в котором смешались ирония и напускная строгость. — Ну, всё понятно, — заключила, качая головой, — один замуж не зовёт, а просто вымогает сахар, другой предлагает наступить на те же грабли ради экономии на бумаге. Знаете что? Я лучше останусь одна и заведу легион кошек. Буду старой безумной кошатницей из Разведкорпуса, зато никакой фамильной волокиты. Она направилась к выходу, но у самой двери обернулась, погрозив Леви пальцем. — А ты, Аккерман, не наглей. Скидка на фамилию, видите ли… Иду я за твоим чаем. С молоком и сахаром, как заказывал. Считай, что это аванс за моё спокойствие. Когда дверь за ней закрылась, в палате на мгновение стало тише. Эрвин проводил её взглядом, и в глазах всё еще читалась та мягкость, которую он не успел спрятать. Леви же, оставшись наедине со Смитом и Зоэ, снова принял свой привычный угрюмый вид. — Видал? — буркнул, глядя на Эрвина, — легион кошек она выберет. Довёл девку до ручки своим «заткнись». Теперь иди и думай, как ты будешь конкурировать с двадцатью котами в её квартире в Тросте. Ханджи прыснула, поправляя очки. — Ну, по крайней мере, коты не командуют корпусами и не требуют субординации, — заметила она, присаживаясь на стул, который освободила Эдна. — Ты вообще продался за кружку сладкого чая, — рявкнул Эрвин, и в голосе прозвучала редкая для него смесь досады и едва уловимой ревности. Леви даже глазом не моргнул, поправляя складку на одеяле здоровой рукой. — Вообще-то, ещё и с молоком, — поправил с невозмутимым видом, — и да, продался. И да, твоей жене, сделал нарочитую, почти издевательскую паузу, прежде чем добавить, — ой, виноват. Твоей бывшей жене. Специально так сказал, чтобы ты вкуснее прочувствовал момент. Смит тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой искренней усталости, что Ханджи невольно сочувственно поджала губы. Командор наконец отошел от окна и сел на стул напротив кровати друга, сцепив пальцы в замок. — Ты теперь всю жизнь мне будешь припоминать это «заткнись»? Я уже извинился. Я признал, что был не прав. — Буду, — без тени сомнения отрезал Аккерман. — до последнего вздоха, если понадобится. Ибо ты обидел её, Эрвин. Снова. Ты ведь знаешь, что она тебе прощает всё… Но ты никогда не был с ней хамом. А сегодня ты им стал. Леви замолчал, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — Она может сколько угодно смеяться, но ты видел её глаза. Ты ударил туда, где у Эдны не было брони — в доверие к тебе как к мужчине, а не как к офицеру. Так что терпи мой сарказм, Смит. Это меньшая из бед, которая могла с тобой случиться после такого выпада. Раз уж заделался джентльменом, то будь им до конца… Эрвин молчал, признавая правоту этих слов. Он понимал, что Аккерман сейчас выступает не как соперник, а как совесть. — Может, ты тоже хочешь меня отчитать, Ханджи? — спросил с горькой усмешкой, — давай, не стесняйся. Сегодня, кажется, день открытых дверей для критики главнокомандующего. Выскажи всё, что думаешь о моей выдержке и манерах. Майор поправила очки и посмотрела на него необычайно серьезно. — Леви уже всё сказал, — отрезала, и голос прозвучал неожиданно сухо, — мне нечего добавить к его словам, Эрвин. Ты сам прекрасно понимаешь, что перегнул палку… Просто помни, что когда мы выйдем за эти стены, нам нужно будет доверять друг другу жизни. А доверие не строится на приказах «заткнуться». Оно строится на том, что было между вами всеми эти годы. Не разбазаривай это, Смит. У нас и так осталось слишком мало союзников… Эрвин ничего не ответил. Он лишь прикрыл глаза, чувствуя, как слова Ханджи окончательно забивают последний гвоздь в гроб его утреннего гнева. В палате снова воцарилась тишина, прерываемая лишь отдаленным шумом марширующих войск за окном. Каждый из них понимал: личные счеты придется отложить, потому что Сигансина не будет ждать, пока они разберутся в своих чувствах. Аромат свежезаваренного чая, смешанный с мягкими нотами топленого молока, мгновенно вытеснил из комнаты тяжелый запах медикаментов и недавней ссоры. Она молча расставила кружки: сначала Ханджи, затем Эрвину — кивнув ему едва заметно, но уже без враждебности, — и, наконец, самую большую порцию поставила на тумбочку перед Леви. — Пейте, пока горячий, — негромко сказала, присаживаясь обратно на край кровати. Аккерман потянулся к кружке с такой жадностью, словно перед ним был эликсир бессмертия. Он обхватил её пальцами, чувствуя приятное тепло, и осторожно поднес к лицу. Сделал первый глоток, прикрыв глаза от наслаждения. — М-м-м… В попытке сделать второй глоток, Леви — обычно такой расчетливый и точный в каждом движении — откровенно поторопился. Рука, всё еще подрагивающая от слабости, слегка дернулась, а из-за того, что губы не сомкнулись плотно на краю кружки, горячая белая струйка сорвалась вниз. Чай щедро плеснул ему на грудь, расплываясь пятном по больничной рубашке и бинтам. — Твою мать… Ну вот, всё изгадил. — Ну куда ты несешься? — Я сам, — поставил кружку, и принялся вытирать грудь, — сиди. Ты поговорить хотела. — Хорошо… Теперь о деле… Ребята должны поговорить с Эреном. Лично. Без посредников и лишних ушей. Эрвин замер с кружкой в руке, внимательно слушая. Ханджи тоже посерьезнела, перестав размешивать сахар.