Исповедь

— Эрен их друг, — продолжала лейтенант, и голос слегка дрогнул, — для Микасы он вообще центр вселенной, её единственная опора. Скрывать от них правду о том, что грядёт — это не просто тактика, это кощунство. Мы не имеем права держать их в неведении относительно того, на что мы подписались. Она сделала паузу, глядя на Смита, который всё сильнее хмурился. — Ребята должны знать, что вы с Эреном договорились о демонстрации силы… о том, что будет задействован Гул и что конечная цель — уничтожение Прародителя. И самое главное, — Эдна понизила голос, — они должны увидеть, как эта сила дурманит Эрена. Как она меняет его прямо сейчас. Это будет правильно, если они узнают всё это от него самого, глядя в глаза, а не из сухих отчетов командования или наших пересказов. — Ты предлагаешь бросить их в это пекло раньше времени? — прохрипел Леви, — они и так едва дышат от того, что на них навалилось. Микаса сойдет с ума, если услышит это из его уст. — Она сильнее, чем ты думаешь, Аккерман, — отрезала, — и Конни, и Армин, и даже Жан. Если мы лишим их этого разговора, то предадим их доверие навсегда. Эрвин, — она обратилась к бывшему мужу, — ты сам всегда говорил, что солдаты имеют право знать, за что они отдают свои сердца. Так не делай исключение для тех, кто нам ближе всех. Позволь им встретиться до того, как начнется основная фаза. Эрвин поставил чай на тумбочку. На его лице снова появилась та самая маска полководца, принимающего тяжелое решение. Он понимал, что Эдна права в плане морали, но как главнокомандующий он видел в этом риски: эмоциональный срыв ключевых бойцов мог поставить под удар всю операцию. — Ты понимаешь, что после такого разговора отряд может расколоться? — спросил, глядя на неё в упор, — что они могут попытаться остановить его или нас? — Я всё понимаю, Эрвин, — голос Эдны стал тихим, но отчетливым, проникающим в самую душу, — но посмотри на них. Их и так осталось всего пятеро. Сашу похоронили несколько недель назад, земля на могиле еще не осела. А теперь Эрен… Он фактически собирается принести себя в жертву. Когда его не станет, их останется четверо. Четверо из целого выпуска. Она обвела взглядом присутствующих офицеров. — Мы с вами всё решили. Мы взвесили риски, заглушили боль и вынесли приговор, хотя этот мальчишка рос у нас на глазах. Но дать ребятам выбор — это не слабость. Это единственный способ остаться людьми в мясорубке. Если они услышат правду от друга, то поймут. Они умные и справятся. Эрвин тяжело вздохнул, взгляд стал холодным и отстраненным. — В тебе сейчас говорят нереализованные материнские чувства, — отчеканил, и эти слова полоснули по воздуху, как клинок, — а они давно не дети. Они — офицеры Разведкорпуса, Эдна. У них есть обязанности, а не «выбор». Эдна резко выпрямилась, и глаза вспыхнули праведным гневом. Она подалась вперед, почти вплотную к Смиту. — Офицеры? — прошипела, — а четыре дня назад, когда я с отрядом привезла тебе полуживого Леви, он тоже был просто «офицером»? Как тебе те ощущения, Эрвин? Понравились? Страшно было? Каково это — видеть, как твой лучший друг, твоя опора, чуть душу Имир не отдал? При упоминании того дня в палате словно похолодало. Леви отвел взгляд, сжимая кружку так, что костяшки побелели. — Я на всю жизнь запомнила запах его крови, — продолжала, и голос задрожал от подступивших эмоций, — помнишь, как у меня тряслись руки, когда я вернулась? Я думала — всё. Мертв. Я пульс проверяла и не чувствовала его из-за собственного сердца, которое в ушах колотилось. Впечатления непередаваемые, Эрвин. В тот момент мне самой хотелось просто сдохнуть прямо там, на берегу… Она горько усмехнулась, глядя в побледневшее лицо главнокомандующего. — Или ты уже подзабыл, как нас самих трясло в коридоре у операционной, пока врачи латали то, что от него осталось? При этих словах Эдну действительно затрясло — крупной, нервной дрожью, которую больше не могла сдерживать. Старое напряжение тех страшных часов хлынуло наружу. Ханджи вздрогнула, её передернуло, и она быстро обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться. — Она права… Нас всех тогда едва не размазало. Эрвин молчал. Он вспомнил тот коридор, запах антисептиков и то леденящее чувство пустоты, которое накрыло, когда увидел окровавленные носилки. Он посмотрел на Эдну, на дрожащие руки, и понял, что никакие аргументы о «субординации» не перекроют эту живую, кровоточащую правду. — Леви-то выжил, и вот он, — Эдна обернулась к кровати, собираясь привести капитана как главный аргумент своего милосердия, но осеклась. Аккерман, воспользовавшись тем, что все внимание было приковано к их с Эрвином перепалке, уже приговорил свою порцию и теперь совершенно беззастенчиво допивал чай из кружки Эдны. — Живой, сука, — выдохнула лейтенант, и в голосе смешались облегчение, нежность и искреннее возмущение, — Леви, поставь мой чай на место! Наглый… с двойной дозой сахара же выпросил! Но живой. — Я еще и слепой на правый глаз, — невозмутимо отозвался Аккерман, не выпуская кружку из рук, — и глухой на правое ухо. А еще колено ноет, и пара костей в труху. Имею право на моральную компенсацию в виде глюкозы… — Молча пей мой чай и не отсвечивай! Тебе вообще слова не давали! — на одном дыхании выпалила Эдна, даже не глядя на него, и снова повернулась к Эрвину. Пока она продолжала свою мысль, капитан в два глотка допил остатки её напитка. Поняв, что ресурсы исчерпаны, он перевел тяжелый взгляд на Ханджи. Подняв одну бровь, выразительно кивнул на её чашку, которая была наполнена больше чем наполовину. Зоэ беззвучно возмутилась, округлив глаза за стеклами очков: «Куда тебе третью?! Ты уже две всосал, лопнешь!» Леви лишь сузил единственный глаз, безмолвно вопрошая: «Тебе что, для товарища жалко?». Эдна, заметив эту пантомиму краем глаза, не выдержала. Она резко протянула руку и с характерным металлическим лязгом дернула плотную штору на карнизе, отгораживая койку Леви от остальной палаты. Зрительный контакт был прерван, а капитан остался в одиночестве за занавеской — без чая и без поддержки. — Я, вообще-то, всё слышу! — донеслось из-за шторки недовольное ворчание. — Аккерман, блять! Она снова посмотрела на Эрвина. Но теперь её гнев куда-то испарился, оставив лишь пустую, звонкую печаль. — А Эрена, — судорожно вздохнула, заставляя себя сглотнуть комок в горле, — Эрена нужно убить. Мы это знаем. И разница между нами, «старой гвардией», и этими ребятами только в одном… У нас наша «надежда человечества» жива. Вот он, сидит за шторкой, чай ворует. А у них — нет. Их надежда — это приговор. Она обвела палату взглядом, в котором читалось полное изнеможение. — У стариков надежда выжила, а у молодых — она должна умереть. Позволь им хотя бы проститься с ним. — Эрен сейчас не в себе, — глухо произнес Эрвин, и голос отразился от стен палаты холодным эхом, — сила Прародителя — это не то, с чем можно шутить. Он может просто не совладать с собой и нанести ребятам вред. Ты хочешь рискнуть их жизнями ради «человеческого прощания»? Эдна не отступила. — Не успеет, — отрезала, — потому что все мы, кроме Леви, по вполне понятным причинам, будем там. Мы не оставим их одних. В случае малейшей угрозы остановим его. Но я знаю одно: он их тоже ждёт. Он не сделает им больно, Эрвин. Они — его единственная привязанность в этом мире. Эрен ради их будущего, ради того, чтобы они жили долго, согласился на этот проклятый геноцид. Он не тронет их. Ханджи медленно кивнула, потирая переносицу под очками. — Информация о реальной ситуации, полученная лично от Эрена, даст ребятам необходимую силу. Они будут четко знать, за что им придётся сражаться и, что самое тяжелое, ради чего Эрен должен погибнуть. Без этого знания просто сломаются по дороге. Я — за. В палате воцарилась секундная пауза, которую нарушил приглушенный голос из-за плотной ткани. — Вообще-то, у меня тоже есть мнение! Эдна одним резким движением раздвинула штору. Леви сидел, подперев подбородок здоровой рукой, и вид у него был на редкость сосредоточенный. — Хватит держать их в розовом тумане. Пусть посмотрят в глаза своей судьбе. Если они офицеры, как ты говоришь, то справятся. А если нет — лучше нам узнать об этом сейчас, чем в бою. Эрвин долго молчал, глядя на пустую чашку в своих руках. Аргументы Эдны, подкрепленные сухим рационализмом Леви и научной интуицией Ханджи, наконец пробили оборону. Понимал, что идет на риск, но понимал и то, что без этого «прощания» его офицеры превратятся в пустые оболочки, ведомые лишь приказами, а не убеждениями. — Хорошо… Но есть условие, — добавил, обводя присутствующих тяжелым взглядом, — сначала я поговорю с Эреном сам. Наедине. Мне нужно лично убедиться, насколько глубоко эта сила пустила корни в его сознании и готов ли он вообще к конструктивному диалогу, прежде чем подпускать к нему отряд. Эдна облегченно выдохнула, чувствуя, как уходит сковывавшее напряжение. Она знала, что этот «предварительный разговор» — необходимая мера предосторожности для Эрвина, его способ вернуть себе контроль над ситуацией. Эдна бесшумно приоткрыла тяжелую дверь оружейной. Внутри стоял густой запах оружейного масла и металла. Под тусклым светом ламп четверка — Микаса, Армин, Жан и Конни — методично приводила в порядок снаряжение. Слышался лишь мерный скрежет точильных камней о клинки и негромкое шипение проверяемых баллонов с газом. — Как успехи, бойцы? — тихо спросила лейтенант, проходя вглубь помещения. Ребята синхронно вскинули головы. В их движениях уже не было кадетской суеты, только отточенная, почти механическая четкость. — Всё в порядке, лейтенант Смит, — отозвался Жан, откладывая в сторону отполированный клинок. Она подошла ближе, рассматривая их сосредоточенные лица. — Сегодня вечером… вы встретитесь с Эреном. Слова подействовали как электрический разряд. Ребята в мгновение ока бросили свои дела и буквально подлетели к ней, окружив плотным кольцом. В глазах вспыхнула надежда, смешанная с тревогой. — Нам разрешили? — выпалил Армин, подаваясь вперед, — мы сможем поговорить с ним? — Наконец-то, — выдохнул Конни, сжимая кулаки. Микаса молчала, но взгляд, прикованный к лицу Эдны, был настолько пронзительным, что лейтенанту захотелось отвернуться. — Послушайте меня внимательно, — Эдна постаралась придать голосу максимальную твердость, хотя внутри всё сжималось, — встреча состоится. Но я должна вас предупредить… Эрен сейчас не совсем стабилен. То, что на него свалилось — память прошлых владельцев, сила Прародителя — это меняет человека. — Не совсем стабилен? — Микаса резко сделала шаг вперед, и голос опасно задрожал, — что это значит? Неужели… неужели вы его там пытали? Довели его до такого состояния? Эдна сурово взглянула на неё, осаживая одним взглядом. — Аккерман, побойся такое вслух говорить, — отрезала, — нет, никто его не пытал. И даже пальцем не тронул. Мы не звери. Просто, — запнулась на мгновение, подбирая слова, — Эрен сильно изменился. И вам нужно увидеть это самим. Будьте готовы к тому, что перед вами предстанет не тот мальчишка, с которым вы ели из одного котелка. Ребята переглянулись. В оружейной снова воцарилась тишина, но теперь она была тяжелой и липкой. — Мы готовы, лейтенант, — тихо, но твердо произнес Армин, — к чему угодно. У массивных кованых ворот северной крепости, где в глубоких подвалах содержали самых опасных узников, уже стояли Эрвин и Ханджи. Фигура главнокомандующего на фоне серых камней казалась высеченной из гранита; его лицо после разговора с Эреном стало еще более непроницаемым, а взгляд — пугающе холодным. Микаса, шедшая чуть позади Эдны, поравнялась с ней и едва слышно, чтобы не услышали остальные, спросила: — Леви… он не смог прийти, да? Эдна лишь коротко кивнула, не глядя на девушку. — Аккермана эвакуируют в Трост, — ответила вполголоса, — он, конечно, рвется в бой и проклинает врачей на чем свет стоит, но состояние, сама понимаешь, оставляет желать лучшего. Сейчас он нам нужен живым в тылу, а не мертвым здесь. Микаса поджала губы и опустила голову, сильнее сжав кулаки. Отсутствие Леви только добавляло вечеру тревожной тяжести. Когда отряд подошел к офицерам, ребята по привычке синхронно вскинули руки к груди, готовые отдать честь. — Отставить. Он вытащил из кармана часы, щелкнул крышкой и посмотрел на циферблат. В воздухе Сигансины, пропитанном пылью и предчувствием грозы, повисло тягостное ожидание. — У вас есть пять минут на перекур, — скомандовал Смит, обводя четверку тяжелым взглядом, — приведите мысли в порядок. Жан и Конни неловко переглянулись; курить в такой момент никому не хотелось, но это время им необходимо, чтобы просто сделать лишний глоток свежего воздуха перед тем, как спуститься в темноту подземелья. Ханджи стояла чуть в стороне, нервно потирая переносицу под очками и поглядывая на Эдну, словно ища у неё негласной поддержки. — Как он? — тихо спросила, заглядывая в холодные голубые глаза Смита. — Сейчас он — настоящий Эрен, — ответил Эрвин, и в голосе проскользнула тень облегчения, которая тут же сменилась глубокой скорбью, — вменяемый. Узнаваемый. Тот самый мальчишка из корпуса, которого мы знали. Он сделал паузу, обдумывая следующее решение, и добавил, понизив голос: — Я прикажу открыть камеру. Пусть поговорят с ним не через прутья решетки, как со зверем, а лицом к лицу. Но… прошу вас обеих быть начеку. Особенно тебя, лейтенант. Если что-то пойдет не так, Женская особь — единственная, кто сможет сдержать Атакующего. Трансформация разнесет крепость к чертям, но ты сможешь его успокоить. Если, конечно, он не подчинит нашу волю… Эрен ведь научился стирать воспоминания. Заметив, как у Эдны дрогнули пальцы, а Ханджи нервно поправила очки, Эрвин вздохнул. Он достал из внутреннего кармана мундира два чистых белых платка и протянул каждой по одному. — Выдохните. Я вижу, что вы нервничаете. Возьмите… для слез. Мне самому тошно до одури, но мы должны пройти через это. Отдадим свои сердца. — Уже отдали, — горько отозвалась Ханджи, принимая платок и комкая его в ладони. — Если вы сейчас покажете слабину, — жестко добавил, — ребята рухнут следом. Они подхватят вашу волну скорби, и диалога не выйдет. Плачьте внутри, если хотите, но им слез не показывать. Офицер подошел ближе, так, чтобы слова слышали только они. — Эрен сказал, что Марлия собрала остатки сил. Они нападут на рассвете. Примерно через четырнадцать часов. Эдна и Ханджи оторопели. Земля словно ушла из-под ног — четырнадцать часов до конца мира, который они знали. Смит предостерегающе поднял руку: — Не реагируйте бурно. Не сейчас. У нас будет время на ужас после разговора. — Леви знает? — Знает, — отрывисто подтвердил Эрвин. Эдна выпрямилась, сглотнула подступивший к горлу ком и, обернувшись к четверке, выкрикнула: — Народ, пора заходить! Приказ прозвучал для ребят как выстрел в упор. Они дрогнули всем телом, словно только что зачитали смертный приговор без права на обжалование. Армин побледнел до синевы, Конни судорожно сглотнул. И только Жан остался неподвижен. Он продолжал медленно, почти демонстративно докуривать сигарету, глядя куда-то сквозь Эдну, в серую стену крепости. В этом жесте было столько обреченного упрямства, словно он пытался растянуть эти последние секунды жизни до того, как его мир окончательно рухнет. Конни осторожно похлопал друга по плечу, вырывая из оцепенения. Жан медленно затушил окурок о край мусорного бака, а Микаса, чье лицо превратилось в застывшую маску, молча потянула его за рукав, увлекая за собой в зев темного коридора. — Пойдём… Когда тяжелая дубовая дверь в блок открылась, и Микаса, Армин, Жан и Конни вошли внутрь, тишина подземелья взорвалась. Увидев друга живым и невредимым, ребята в едином порыве бросились к железным прутьям. Казалось, еще секунда — и они просто вышибут эту решетку голыми руками, не дожидаясь ключей. — Эрен! — выдохнула Аккерман, пальцы мертвой хваткой вцепились в холодный металл. На её лице отразилась такая смесь боли, облегчения и обожания, что воздух в коридоре, казалось, наэлектризовался. Юноша поднялся с кровати. На губах промелькнула слабая, но искренняя улыбка. Он подошел вплотную к решетке, глядя на своих друзей так, словно не видел их целую вечность. — Ребята… Я тоже очень рад вас видеть. Он переводил взгляд с одного лица на другое: на встревоженного Армина, на хмурого, но явно смягчившегося Кирштейна, на Конни, который едва сдерживал слезы. Однако за радостью встречи незримой тенью стояло осознание: за пределами этой «комнаты» мир готовился к войне, а их лучший друг был ключом к спасению или гибели всего человечества. Когда тяжелые засовы лязгнули и железная дверь камеры, наконец, отворилась, преграда между друзьями рухнула. Эрвин, стоявший в тени коридора, лично наблюдал за сценой. Его не покидало опасение: командующий слишком хорошо знал, на что способна мощь Прародителя. Смит всерьез опасался, что Йегер может использовать силу Координаты, чтобы тайно воздействовать на разум ребят, перетянуть их на свою сторону или внушить ложные цели. Эрвин не мог лишить их этого. Общая боль — страх потерять того, кто дороже жизни — заставила его повернуть ключ в замке. — Эрен, ты как? Тебя не обижают здесь? — голос Армина дрожал, он лихорадочно осматривал друга, словно искал скрытые раны. — Кормят нормально? — подал голос Конни, всё еще не веря, что они стоят так близко. — Выглядишь ты… ну, получше нас, если честно. Юноша позволил друзьям обступить себя. Он выглядел спокойным, почти домашним. — Всё хорошо… Меня не обижают. Кормят трижды в день, книг хватает. Командующий позаботился о том, чтобы моё заточение было… комфортным. Он говорил правду, но в спокойствии чувствовалась некая дистанция, которую ребята в порыве радости еще не успели заметить. Микаса просто смотрела на него, жадно ловя каждое движение, словно пыталась удостовериться, что перед ней всё тот же мальчик, который когда-то повязал ей шарф, а не монстр, о котором шептались в штабе. Жан, который всё это время стоял чуть в стороне, нервно сжимая кулаки, не выдержал. — Давай начистоту, что, черт возьми, происходит? Мы торчим в Сигансине, армия в полной готовности, а ты сидишь здесь такой чистенький и спокойный. Ты хоть понимаешь, в какой заднице мы все оказались из-за твоих выходок в Марлии? Что с тобой творится, Йегер? Ребята замерли. Даже Микаса чуть ослабила хватку, затаив дыхание. Эрен медленно опустился на край своей кровати. — В моем сознании… больше нет границ, — начал юноша, и голос прозвучал пугающе глухо, словно он говорил из глубокого колодца, — сила Прародителя — это не просто власть над титанами. Это проклятие, которое стирает само понятие времени. Он поднял руку и коснулся виска, словно пытаясь физически удержать рассыпающиеся мысли. — Будущее, прошлое, настоящее… для меня они сплелись в один бесконечный, разрывающий голову узел. Я вижу день, когда Стена пала, так же отчетливо, как этот разговор. И одновременно вижу то, что еще не случилось. Я едва различаю, где нахожусь в этот конкретный момент, и кто из вас стоит предо мной — те дети из кадетского корпуса или те, кем вы станете спустя годы. Йегер посмотрел на друзей, но взгляд был направлен куда-то сквозь них, в иное измерение Путей. — Эта сила сводит меня с ума. Голоса и воспоминания прошлых владельцев кричат так громко, что я почти перестал слышать собственный голос. Я пытаюсь найти выход, единственный путь, где остров уцелеет, но тону в этой связи… В камере повисла мертвая тишина. Эрвин, стоявший в тени дверного проема, непроизвольно сжал зубы. Главный козырь превращался в стихию, чей разум раздавлен грузом вечности. — Чтобы этот мир получил шанс, Прародителя необходимо уничтожить, — произнес юноша, глядя на свои ладони, — пока такая сила существует, титаны будут возвращаться. Мы должны истребить их всех до единого… раз и навсегда. Но прежде чем это случится, у нас нет иного выхода… Мы запустим Гул Земли. Армин побледнел, а Микаса непроизвольно отшатнулась, словно от физического удара. — Это единственный способ заставить мир замолчать и наконец-то начать диалог. Когда они увидят мощь, способную стереть континенты, страх станет той единственной почвой, на которой Парадиз сможет выторговать свое право на жизнь. Это будет кровавый урок, но другого они не поймут. В глубокой тени коридора, куда не падал свет из камеры, застыли две фигуры. Эдна и Ханджи стояли плечом к плечу, скрытые мраком подземелья. Эрен не видел их, и это позволяло им на мгновение сбросить маски офицеров, железных командиров, за которыми прятались все годы. Майор закусила губу, стараясь сдержать всхлип, очки запотели, а по щекам бежали дорожки слез. Она, так жаждавшая познать природу титанов, теперь содрогалась от осознания того, какую цену должен заплатить этот мальчик за мир. Эдна стояла рядом, привалившись плечом к холодной каменной стене, и молча глотала соленые слезы, чувствуя, как внутри всё разрывается от жалости к ребятам. Они пришли сюда за другом, а встретили приговор. Возложить спасение нации на плечи того, кто едва научился бриться — жестоко. Лейтенант прикрыла глаза, и перед вспыхнуло воспоминание: пятнадцатилетние, скучающие в дозоре дети. Теперь эти дети обсуждали конец света. Первым из оцепенения вышел Кирштейн. Он тряхнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение, и взгляд, до этого полный ужаса, вспыхнул яростным протестом. Жан сделал резкий шаг вперед, едва не задевая плечом Армина. — Да ты хоть слышишь себя, Йегер?! — голос парня сорвался на хрип, — говоришь о собственном убийстве как о пункте в плане снабжения! Ты — смертник, решивший, что его жизнь — это разменная монета. Мы не для того выживали в каждой мясорубке, чтобы теперь смотреть, как ты сам лезешь в петлю. Должен быть другой способ. Мы придумаем, как избежать и этого Гула, и твоей смерти. Слышишь? Мы что-нибудь найдем! Эрен поднял голову. — Включи голову, Жан, — негромко, но веско произнес юноша, — посмотри на факты, а не на свои надежды. Парадиз в мировой изоляции. Весь мир кормили сказками о том, что мы — исчадия Ада. А после того, что произошло в Ребелио… после той резни, которую мы там устроили… Ты правда веришь, что они пришлют нам послов с оливковыми ветвями? Он встал, медленно подходя к другу. — Мир не сядет за стол переговоров с «островными демонами», пока эти демоны не покажут, на что они способны на самом деле. Им плевать на наши слова и наши оправдания. Им нужен ответный удар такой силы, чтобы у них зубы застучали от страха… Пока не увидят Гул, пока не почувствуют дыхание смерти у своего порога, мы для них — просто ошибка природы, которую нужно исправить. Эрен на мгновение замолчал, глядя на Микасу, чье бледное лицо казалось прозрачным в полумраке темницы. — Диалог возможен только между равными. А равными нас сделает только ужас, который мы им внушим… Когда человек боится, то очень внимательно слушает и готов сотрудничать, лишь бы выжить. Слова Эрена били под дых своей жестокой логикой. — Эрен… Должен быть другой выход. Неужели нет ни одного варианта… ни единого шанса, где ты… где ты не погибаешь? Пожалуйста, скажи, что это не единственный путь. Аккерман смотрела на него с такой мольбой, будто он был богом, способным переписать законы вселенной ради неё одной. — А какой тогда в этом смысл, Микаса? — тихо, почти ласково спросил Йегер, — если я останусь жив, если сила Прародителя не будет уничтожена вместе со мной, что изменится? Он перевел взгляд на Армина и Жана, которые застыли, словно изваяния. — Если сила титанов останется в этом мире, проклятие никуда не денется. Мои четыре года истекут, и вы будете вынуждены скормить меня другому. Потом того — следующему. Мы превратим наших детей и внуков в скот, который пожирает собственных родителей ради обладания мощью. Просто продолжим бесконечный круг, из которого пытаемся выбраться. Чтобы титаны исчезли, чтобы кровь элдийцев перестала быть их тюрьмой, я должен уйти. Иначе всё, что мы сделали, все, кто погиб… всё это будет напрасно… Эрен не просто планировал атаку — он планировал величайшее самопожертвование в истории, возлагая на своих друзей бремя своих будущих палачей. — Уничтожение Прародителя — это единственный способ очистить мир от титанов. Мы перестанем быть монстрами в глазах истории, потому что силы больше не будет существовать. А демонстрация Гула… это наш единственный шанс на диалог. Мир не заговорит с нами, пока не увидит, что «островные демоны» могут не только защищаться, но и стирать цивилизации. Только так мир сядет с Парадизом за стол переговоров… Демоны с острова уничтожили дьявольскую силу… Отличная визитная карточка? Армин побледнел, его губы дрогнули. — Но Эрен… Неужели, нельзя найти вариант, чтобы не устраивать эту бойню? Чтобы не пугать мир Гулом, не проливать столько крови? Должен же быть способ договориться без этого кошмара… — Вариант? — переспросил он тихим, надломленным голосом, — есть ещё один. План моего брата. Зик называет это спасением, но на деле это трусливое бегство. Он хочет использовать силу Координаты, чтобы лишить всех элдийцев возможности иметь детей. Эвтаназия, Армин. Хочет, чтобы мы просто тихо вымерли, не оставив после себя ничего, кроме пустых домов. Он решил, что нашему народу вообще не стоило рождаться. В камере воцарился мертвенный холод. Осознание того, что старший Йегер собирается вычеркнуть их из будущего, лишить саму жизнь смысла, ударило по ребятам сильнее, чем любая угроза войны. — Если мы будем и дальше сидеть и ждать чуда, на Парадиз обрушится гнев всего мира, — отчеканил юноша, — остров просто утонет в крови. Они придут не договариваться, а зачищать территорию. Он на мгновение замолк, обводя ребят тяжелым взглядом, полным горького осознания общей участи. — И знаете, что они сделают с нами? Нас, носителей титанов, — меня, лейтенанта и командующего, — просто захватят как ценный ресурс. Из нас выжмут всё до капли, а потом передадут силы новым воинам Марлии. Мы станем вечным двигателем войны. А вас, Аккерманов… Тебя, Микаса, и капитана… Вас не убьют сразу. Вы слишком ценные экземпляры. Вас запрут в лабораториях и разберут на части, проводя опыты, чтобы понять, как устроена ваша сила. Остальных же — Жана, Армина, Конни, и других — просто сотрут с лица земли как ненужный мусор. У нас нет времени на моральные дилеммы. Либо мы покажем зубы сейчас, принесём жертву и заставим содрогнуться, либо станем подопытными крысами и кормом для будущих титанов. Я не позволю вам закончить жизнь на операционном столе Марлии… Лучше сам стану тем самым монстром, которого они боятся. В камере повисла такая тишина, что было слышно, как бьются сердца напуганных, но начинающих осознавать правду молодых людей. — Я готов пожертвовать собой ради вас… Хочу, чтобы у вас было то, чего нас лишили в день падения Стены. Жизнь, которая не будет битвой за выживание. Во взгляде Йегера, устремленном на Армина и Микасу, читалось некое запретное знание о будущем, которое он сам уже никогда не разделит с ними. — Я хочу, чтобы у вас были мечты, не ограниченные Стенами. Чтобы у вас были семьи и дети, которые никогда не узнают вкуса страха… Я хочу, чтобы вы дожили до глубокой старости, ворчали на седые волосы и жаловались друг другу на боль в коленях по утрам. Чтобы вы сидели на веранде, провожая закаты, и единственным вашим врагом было время, а не марлийская пуля. Йегер слабо, почти призрачно улыбнулся. — Я свой выбор сделал. Мой путь — стать тем самым пеплом, на котором взойдет ваша свобода. А ваша единственная задача — просто жить. Стройте этот мир, любите, старейте. Пусть моя смерть станет последней ценой за ваше право умереть в своей постели в окружении близких. Микаса закусила губу до крови, ее плечи мелко дрожали от беззвучных рыданий. Жан и Конни стояли, опустив головы, раздавленные простотой: их друг добровольно уходил в небытие, чтобы подарить им банальное, человеческое счастье — право на старость. Тяжелый, неровный стук костыля о каменные плиты эхом отозвался под сводами подземелья. На лестнице, ведущей в блок, показалась фигура, чье появление не было запланированным. Аккерман спускался медленно, каждое движение давалось ценой острой, пронзающей всё тело боли. Капитан наотрез отказался оставаться в госпитале. Он не мог позволить себе отлеживаться на чистых простынях, когда здесь, в сыром полумраке, подводилась черта под жизнью того, за кого Леви когда-то поручился перед трибуналом. Эрвин, который до этого момента молча наблюдал за сценой из дверного проема, быстро шагнул навстречу другу. Командующий крепко придержал Леви под локоть, становясь для него той самой опорой, без которой офицер рисковал рухнуть прямо на скользкие ступени. — Смотри-ка, какой чистенький, — голос капитана прозвучал хрипло, надломленно, — а я-то думал, ты тут уже углы грызешь от скуки, Йегер. Эрен замер, глядя на своего капитана. В его глазах отразилась смесь вины и глубокого, безграничного уважения. — Значит, пенсия, боль в коленях и седые волосы? — Аккерман криво усмехнулся, — решил подарить нам тихую старость, засранец? Решил, что ты один достаточно силен, чтобы вывезти всё дерьмо на своей горбушке? Эрен безгранично уважал капитана, который когда-то взял на себя ответственность за его жизнь и чьими стараниями он всё еще стоял на ногах. — Здравствуйте, лейтенант, майор, — негромко произнес, кивнув Эдне и Ханджи, — знаю, что вы здесь. Простите, что заставил вас стоять во тьме и слушать всё это… Прошу, не плачьте. Когда девушки, с трудом сдерживая эмоции, вышли на свет, в узком пространстве перед камерой стало тесно. Здесь собрались те, кто был сердцем Разведкорпуса, те, кто прошел через Сигансину и на чьих плечах держалась вера целого острова. — Я не имею права просить вас о помощи, — голос Эрена окреп. — Слышь, ты, — перебил, — хватит решать за других. Я дал тебе обещание еще тогда, когда ты был сопливым кадетом под моим надзором. Я пообещал, что помогу тебе, вне зависимости от обстоятельств и твоего решения. И я сдержу слово, потому что всегда видел в тебе надежду человечества… Офицер сделал паузу, и взгляд стал жестким, как сталь клинка. — Но запомни: если ты выйдешь из-под контроля и превратишься в бездумную машину для убийства… я тебя прикончу. Тоже, как и обещал. Не сомневайся в этом ни секунды. В блоке воцарилась тяжелая, сакральная тишина. Эрвин, чья рука всё еще крепко держала друга, лишь молча кивнул, подтверждая страшный договор. Ребята стояли неподвижно. В сыром подземелье старая гвардия и новое поколение окончательно сплелись в единый узел судьбы. Они приняли его план, приняли жертву и согласились на условия палача. — Мы вас оставим. — Спасибо, майор, — Эрен кивнул ей. Как только тяжелые шаги офицеров затихли на лестнице, в подземелье повисла иная тишина — более личная, избавленная от груза субординации.