Дневник кошмаров Айдола

Возвращение Чонгука из армии в привычный ему мир должно было стать триумфальным! Должно было звучать как гимн свободы, что оставил позади восемнадцать месяцев армейских будней, состоящих из одинаковых дней, строевой подготовки, постоянных учений и тотального воздержания. Он мечтал вернуться как можно скорее в мир, который так любил. Мечтал о нескончаемом хаосе творчества, о мурашках, что пробирали его всякий раз, когда он выходил на сцену, о безумной и такой возбуждающей энергии танца, охватывающей его в те моменты, когда он ловил ритм музыки, ритм жизни! И, чего греха таить, ещё кое-чего ему до безумия хотелось... Прикоснуться к женскому телу: руками, губами, — это абсолютно не имело никакого значения. Однако армейский плен, который он с таким неописуемым восторгом покинул, сменился не желанным ему миром, не воплощением планов, а новой формой заточения. Жизнь айдола в принципе антоним к слову «свобода», и Чонгук давно привык к этому, однако его «лучшие во всем мире» продюсеры после возвращения с военной службы не дали отдохнуть ни одного дня… Вообще ни единого денёчка прокрастинации. И жизнь мгновенно превратилась в бесконечный замкнутый круг. Колесо Сансары или что там обычно крутится без конца. Жизнь уставшего от армии «мужика» — по-другому он бы себя сейчас и не назвал — сменилась буднями затраханного, к сожалению, только жизнью, Чонгука. Ранние подъемы совсем ещё затемно, гримерка с её навязчивым и ужасно раздражающим запахом консилеров, тонального крема, прямо-таки «благоухающих» средств для укладки волос и прочей модной ерунды, от которой уже через месяц нешуточно подташнивало. А дальше... долгие часы под слепящим светом софтбоксов, где он постоянно повторял одни и те же действия по шаблону, отточенному годами... Улыбка, сексуальный взгляд, рука к лицу, наклон вперёд и тому подобное. Снова и снова, и мать его, снова. А затем — показы мод, где он был живым манекеном в брендовых шмотках, красивых, но абсурдно неудобных. Кожаные штаны в облипку были самой дискомфортной одеждой. Если в широких брюках, не надевая трусов, он мог на мгновение задуматься, в какую штанину рухнул его верный друг, изголодавшийся по теплу женских рук, то кожаные скини заставляли его ощущать себя так, будто у него в штанах сауна, в которой уже несколько часов максимальный градус, так что все находящиеся там превратились в сморщенный высушенный изюм. Что дальше по плану? Ну, конечно же, пресс-конференции и интервью, где его слова заранее отшлифованы менеджерами, где нельзя кинуть какую-нибудь шутеечку или, не дай бог, сказать что-то, что родилось вот в этот самый момент в его голове. И сразу за ними — благотворительные вечера, где улыбка — разменная монета, а каждый жест и слово — валюта для фондов... Ещё автограф-сессии, где его рука, выводящая свою знаменитую роспись на бесконечных фотокарточках, альбомах, открытках, постоянно немела и отдавала ещё несколько дней скулящей болью. Ах да, вечеринки для элиты... Место, от которого было тошно... Он бы сказал, что на этом всё, будь это правдой. Больше всего его утомляло не расписание, которое он уже всей своей душой ненавидел и, честно говоря, подумывал о том, что в армии было не так уж и плохо.

Чонгука по-настоящему утомляли люди.

Их было слишком много, так много, что их голоса превращались в несвязный оглушительный гул. Их руки хватали его за одежду, изредка касались кожи, их глаза, полные обожания, изучали его, словно сканировали. Некоторые взгляды даже пугали, казалось, что незнакомцы пожирали его глазами, кто-то, возможно, ненавидел, кто-то мог даже желать ему провалиться сквозь землю.

Чонгук с превеликим удовольствием выполнил бы их просьбу, но она была сложнее, чем казалась на первый взгляд.

Кое-что в его жизни до безумия его смешило и злило одновременно.

Он был центром вселенной, в которой уже давно не принадлежал самому себе.

Он рвался в этот мир, мечтал быть здесь, и что? И вот он тут, но чей угодно, только не свой собственный.

Чонгук — модный бренд и только.

Дурацкая мысль, которая засела глубоко в его голове стоило ему вернуться из армии. Физическая усталость была привычной, такой как во время туров группы и времени, проведенном в армии. А вот моральная, от постоянного пребывания в образе «идеального Чонгука», выедала его изнутри, словно червь, что точил яблоко, лежащее на земле, пока то ещё не сгнило, не стало удобрением для новых, молодых деревьев.

Ещё кое-что не давало ему покоя.

Мысль, что с каждым днём становилось осязаемее, превращаясь в желание, а затем и физическое требование: Простого, примитивного, животного секса. Не вот этих томных взглядов на съемочной площадке, направленных в камеру, на кого-то, кого он даже не увидит, не тех сокровенных ночных фантазий, не видео в интернете, что он смотрел в тесном сотрудничестве с лубрикантом и любой свободной рукой... А просто реального, грубого, страстного секса. Иногда так и хотелось крикнуть: — Я что, реально многого прошу? Это разрастающееся желание стало его тайным спутником. Оно скреблось под кожей, когда он улыбался камерам, обхватывая за талию сексуальную модель, грудь которой тяжело вздымалась от чрезмерно стянутого корсета. Сжимало горло, когда он чувствовал запах волос молоденькой ведущей интервью, пульсировало в висках в такт музыке в клубе, где полуголые девушки прижимались к парням и даже друг к другу, чтобы завести толпу. Уже совсем скоро это желание стало постоянным, невыносимым, пожирающим его мысли. И в этом аду расписанного по минутам «золотого макнэ» в преддверии Хеллоуина он нашёл свой хрупкий, почти призрачный ориентир — Её. Она выходила из его многоквартирного дома каждый вечер, ровно в 8:15, без опозданий. Он, обычно возвращался в то же время, чтобы перекусить и переодеться. Сначала это было просто забавно, он думал, что по ней можно сверять часы. Но затем заметил, что она всегда одна. Без менеджера, стаффа, охраны. В этот дом не мог попасть кто попало, за редким исключением, так что вывод напрашивался сам собой — она тут жила. Высокая, хрупкая, но с пышной грудью и бедрами, за которые так и хотелось ухватиться. Девушка, что выделялась аристократичной осанкой и всегда гордо поднятой головой. Её длинные иссиня-черные волосы всегда аккуратно сплетены в косу. И её лицо, бледная фарфоровая кожа, безупречный овал, с пухлыми губами и бездонными карими глазами, в которые ему всё ещё не удавалось нормально заглянуть, разве что только мельком. Едва столкнувшись с ней взглядом. И вот очередной сраный день, когда Чонгук должен был посетить открытие модного клуба, поэтому ему не удалось заскочить домой в привычное время, чтобы увидеть её, хотя бы на мгновение. Это расстраивало и злило одновременно. Когда лимузин, в котором недовольный очередным перфомансом жизни Чонгук, подъезжал к новому модному месту Каннама, клубу «V», он натянул улыбку на своё лицо и выдохнул. Уже через минуту, пытаясь сохранить невозмутимость, пробивался на пару с охранником сквозь толпу фанатов под крики «люблю тебя, Гукки», невнятные визги и вспышки телефонов. Он поймал её взгляд, заходя в клуб. Глубокий, будто изучающий, а затем улыбку. Лёгкую, едва тронувшую уголки её губ.

Он пришёл в неописуемый восторг. Просто увидев её.

Сначала она была просто точкой в пространстве. Потом стала ритуалом у дома каждый вечер. Затем она превратилась в навязчивую идею. Кто она? Почему всегда одна? Почему всегда улыбается ему? Да чего уж там, она быстро оформилась в его голове в яркую, эротическую фантазию, с которой он коротал ночи, ритмично двигая рукой под одеялом. Если он заводился от касаний моделей на съёмках, то переключал мысли на неё, такой себе способ абстрагироваться от стояка, но, тем не менее, он работал. Чонгук знал, что однажды чаша терпения и воздержания переполнится. Ещё пару месяцев назад в его голове иногда вспыхивали как яркие огни варианты событий, в которых его зверское желание берёт верх, и он часто думал, что он сделает? Подцепит какую-нибудь фигуристую фанаточку у гримёрки и трахнет её сиськи, или может, вдолбит в капот своего нового авто ту самую журналистку, что часто караулит его у входа в студию? Или... Он не хотел думать о таких вещах, но они то и дело врывались в его сознание потоком, что казалось, вот-вот сломает остатки его самоконтроля. Потом появился её образ, и стало легче... Он просто фокусировал все свои влажные фантазии, все свои грязные желания на ней. И к его удивлению — это работало. Их первый разговор состоялся не так давно, он был коротким и спонтанным... Возле дома, когда он думал, что опоздал и не встретит её. — Ты здесь каждый день стоишь? — выпалил он, чувствуя, как горит лицо. Лучший, конечно, вопрос для знакомства. — А ты всегда проходишь мимо? — парировала она. Её голос был мягкий и бархатистый, даже немного сонный. — Меня зовут Ли Эль. — Чонгук. — Я знаю, — она снова улыбнулась. — Все знают Чонгука, разве нет? — Хотелось бы, чтобы нет... И всё, что удалось сказать. Следующим вечером в клубе «V» она лишь немного рассказала о себе. Эль оказалась моделью. Работала в основном в ночную смену — для элитных журналов, закрытых показов, арт-проектов, где свет был строго искусственным. Причина была проста и в то же время необычна: жутчайшая аллергия на солнце. Фотодерматоз в такой тяжелой форме, что даже рассеянный ультрафиолет оставлял на её коже болезненные ожоги, волдыри и долго заживающие язвы. Она призналась ему, что очень хотела бы гулять под солнцем, что ей вводили разные препараты, с самого детства пытались лечить эту болезнь, но тщетно. А лечение в Японии и экспериментальные процедуры добавили побочных эффектов, среди которых, непомерно слабый метаболизм. Маленькие, едва заметные царапины заживали месяцами, приходилось сидеть на строжайшей диете из овощей и тофу, чтобы не дай бог не набрать вес. Её мир был миром ночи, а день уже много лет был отведен для сна в комнатах с блэкаут-шторами или вовсе заколоченными окнами. Вот так и нашлась причина, по которой их модельные графики никогда не пересекались. Они начали видеться, вечерами, хотя бы на пару минут. Казалось, жизнь наладилась. Потому что день был прожит не зря, если он слышал: «Эй, мистер знаменитость!» или «Привет, Гукки!» Их тайные свидания были похожи на чудесные сны, вырванные из полотна раздражающей реальности. Поздние ужины в частных ресторанах с приглушенным светом, прогулки по самым темным уголкам парка, разговоры в его машине, пока он возил её по спящему городу, просто чтобы побыть рядом. Эль была прекрасным собеседником и могла поддержать любую тему. Иногда она была немного необычной: говорила о корейской истории так, будто сама жила при дворе короля Чонджона и даже детишек Кванджона воспитывала. Иногда она даже цитировала поэзию времён Чосона, что заставляло его восхищаться её памятью. Но даже когда она смеялась, глаза Эль были наполнены грустью, глубокой как Марианская впадина тоской. Она стала его точкой преткновения в этом давящем мире. Он искал её глазами каждый вечер, независимо от того, на автопати он был, открытии клуба или каком-нибудь вечернем показе.

Он искал её глазами везде, куда не проникал свет солнца.

Сложно сказать, когда между ними пробежала искра страсти. Но однажды он начал ощущать её физически. Каждый взгляд Эль, каждое случайное прикосновение было лёгким ударом тока. Его тело, и без того находящееся на грани, дрожало от этого укола статического электричества. И очередной ночью, дойдя до дверей её пентхауса, он не смог сдержаться. Тело дёрнулось само, прижимая её к дверному косяку. Он вдохнул прохладный аромат её кожи — смесь жасмина и мороза, что он так любил вдыхать январьским утром с балкона своей квартиры. — Боже, Эль, я, кажется, схожу с ума, — прошептал он, упираясь лбом в её плечо, эта кожа всегда удивляла его своей прохладой. — Всё время думаю о тебе, о нас, о том, чтобы остаться наедине в тесном помещении, коснуться тебя губами, руками, телом... Кажется, я безумен... К его удивлению, она не отстранилась, даже наоборот, её пальцы вцепились в его кожаную куртку, притягивая его ближе. — Я, признаться, тоже иногда думаю о том, чтобы увидеть, как ты сбрасываешь с себя эту усталую маску опостылевшей тебе жизни, — её голос прозвучал тихо, вкрадчиво. — Представляю, как ты лежишь на кровати, а я сижу на тебе, и прыгаю на твоём твердом, пульсирующем члене, смотря на него сверху, смотря, как исчезает напряжение в твоих глазах, и просыпается… нечто совсем иное... Нечто, чего я всей душой желаю... Он коснулся её губ своими, на мгновение, мимолётно, но она отстранилась. Эль молча взяла его за руку и, быстро набрав код, затащила его внутрь апартаментов. Её пентхаус, казалось, был царством ночи и тишины. Огромное пространство с панорамными окнами, которые были плотно завешены тяжелыми чёрными шторами в пол. Воздух прохладен, пахло воском, старым деревом и вином. Ни единого намёка на жизнь — ни растений, ни фотографий. Антикварная мебель, книги в кожаных переплетах в огромном дубовом шкафу и несколько мрачных картин в будто бы позолоченных рамах — вот и вся гостиная.

Она толкнула его на диван.

Эмоции тут же взяли верх, руки вцепились в её бёдра, обтянутые плотной кожей брюк, которая сразу же скрипнула под его пальцами. Эль потянулась пальцами к застёжкам топа, что напоминал собой корсет. Её пышная грудь подпрыгнула, освобождаясь от сдавливающего её плена. Сил терпеть и ждать не было. Он схватил её за талию. Его руки скользнули по её спине, бедрам, ягодицам, стаскивая оставшуюся одежду. Её кожа была идеально гладкой, упругой, но холодной... — Ты вся такая холодная, внутри тоже? — пробормотал он, касаясь губами её шеи, чувствуя, как член уже почти болезненно упирается в плотный джинс. — Я же говорила, у меня слишком медленный метаболизм, — Эль наклонилась, расстёгивая его джинсы и высвобождая горячий, в отличие от её тела, половой орган. — Думаю, всё же лучше в спальне. Она потянула его за собой в чёрную, наполненную запахом жасмина и ладана комнату, в которой, к его удивлению, уже были зажжены свечи. Эль откинула его на массивную кровать с балдахином и забралась сверху, собираясь исполнить свои недавние мысли, которые она озвучила у дверей. Она казалась ему безумно красивой в этом тусклом свете. Бледное, словно выточенное из слоновой кости лицо, и эти тёмные глаза, казавшиеся сейчас абсолютно чёрными, смотрели на него с нежностью и страстью. Эль не медлила, а сразу же села на его член, без прелюдий, без подготовки, с диким стоном возбуждения. Она была такой же холодной и внутри. Её бедра начали двигаться, задавая медленный, глубокий ритм. Её внутренняя прохлада обволакивала его полыхающий от возбуждения член, остужая, давая продержаться как можно дольше. Он не знал, чьи стоны стали громче, когда она ускорила темп, ритмично прыгая на нём, словно на фитболе. Это было странное и в то же время сладостное ощущение — его горячее, вспотевшее тело и её холодная, сухая кожа, сливающиеся воедино в этом ритуале страсти. Он впивался пальцами в её бедра, пытаясь прижать её сильнее, войти ещё глубже, согреть собой. Сжимал грудь, что прыгала даже в его руках. Несмотря на холод её тела, член горел, ещё немного — и он сойдёт с ума. Он уже был на краю безумия. — Эль, — прорычал он, — я скоро... — Кончай внутрь, — прохрипела она, упираясь руками в его плечи. — Я не могу иметь детей, так что... Ах... Сознание уплывало, мир замер, собрался в эпицентре ощущений, сжался, сузился до тёмной комнаты, до её тела, что было сверху, до бешеного нарастающего вихря внизу живота. В самый пик, когда все его существо сжалось в тугой, готовый разорваться от наслаждения узел, Эль наклонилась. Молниеносно, внезапно, касаясь его шеи губами. Он ожидал поцелуя, шёпота, чего угодно, но вместо этого в шею, чуть ниже линии челюсти, впились два невероятно острых клыка. Боль пронзительная и обжигающая накрыла его. Но прежде чем он успел вскрикнуть, почувствовал опьянение, будто только что залпом осушил литр другой мартини. Боль смешалась с наслаждением и накрывшим его оргазмом. Мир вспыхнул красным цветом и замер. Сознание помутилось, тело затряслось в конвульсиях то ли боли, то ли наслаждения, из горла вырвался сдавленный стон. Он чувствовал, как его жизнь утекает из его тела, капля за каплей, а Эль, словно, наоборот, согревается, наполняется теплом и мягкостью. Звук затих, растворился, образы, что возникли перед глазами в виде красной пелены, — исчезли. Он лежал, совершенно измотанный, разбитый. Он увидел её сквозь приоткрытые веки... Эль отстранилась, её губы были влажными, тёмными, будто кроваво-красными, она провела языком по кончикам своих клыков, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение. Он хотел спросить её, но был слишком истощён, чтобы что-то говорить, слишком измучен, чтобы требовать ответов. Сознание затянула чёрная пелена, и Чонгук провалился в сон. Утром он проснулся один, к удивлению, в своей собственной квартире, шея слегка болела. Он попытался встать, но волна внезапно нахлынувшей слабости и тошноты заставила его снова рухнуть на кровать. Голова раскалывалась, гудела, будто он кутил всю ночь, заливаясь крепким алкоголем. Всё тело ломило, было так, будто его переехал каток. Чонгук кое-как встал, с трудом влез в штаны и, отключил телефон, чтобы избежать вопросов менеджера. Дойдя до кухни, он выпил стакан воды и вновь рухнул в кровать, проваливаясь в сон.

Он не знал, сколько спал...

Проснулся после заката от кошмарной, нечеловеческой жажды. Горло горело, словно он хлебнул кипящего кофе, как сделал по ошибке год назад в армии... Во рту пересохло, губы потрескались, ему стало ужасно холодно. Кутаясь в плед, он побрёл на кухню, включил свет и замер, увидев своё отражение в чёрной поверхности микроволновки.

Он выглядел будто очень давно не ел и не спал.

Чонгук открыл холодильник и набросился на воду. Выпил бутылку залпом, потом ещё одну, но облегчения не наступало.

Жажда не отступала.

Она была странной, дикой, изматывающей, сосредоточенной где-то в самой глубине его тела. Паника, мерзкая и холодная, поползла по позвоночнику как большой паук. Ли Эль… Только она знала, что происходит. Может, он заразился от неё чем-то? Конечно же, защиту придумали не просто так. Он схватил телефон, дрожащими пальцами набрал номер, что всё ещё не запомнил наизусть. Длинные гудки. Никто не брал трубку. Он швырнул телефон в стену, машинально. Странное, дикое желание впиться в шею кому угодно появилось так же внезапно, и оно быстро нарастало, нарастала и жажда, что сводила с ума. В этот момент в дверь позвонили. Резко, несколько раз подряд, настойчиво... Сердце екнуло — может, это она? Может, она всё объяснит? Поняла, что я не дозвонюсь, и пришла сама. Он распахнул дверь. На пороге стояла молодая девушка, лет двадцати на вид. Он узнал её — одна из самых настойчивых фанаток, вот имя правда в голове всплывать отказалось. Она постоянно дежурила у студии, всегда с подарками, письмами, пыталась передать что-то лично в руки. Сейчас её глаза блестели лихорадочным блеском, щёки пылали румянцем, видимо, наконец решилась прийти к нему сама. — Чонгук-оппа! Я видела, как ты вернулся! Мне нужно с тобой поговорить, только ты один можешь меня понять! — она попыталась проскользнуть в квартиру. Он машинально отступил, впуская молодую особу внутрь. Его голова гудела, в висках стучало. Она безумно вкусно пахла, так вкусно, что мысль о том, что он, возможно, хотел бы её съесть, засела в голове. Он чувствовал этот запах сквозь кожу, её сладкий, пряный аромат, который сводил с ума. Его взгляд сам прилип к её шее, пока она пыталась восторженно что-то рассказать. Он замер, смотря на место, где под тонкой смуглой кожей пульсировала сонная артерия. Он слышал её пульс так громко, что тот заглушал её голос. — Уходи, — прохрипел он, отворачиваясь, сжимая кулаки. Он боролся с собой, с этим новым для него, чудовищным желанием. — Пожалуйста, уходи сейчас же. — Но оппа, я люблю тебя! Я сделаю для тебя всё! — она сделала шаг вперёд и протянула руку, чтобы прикоснуться к его лицу. Её прикосновение разрушило стену, которой он пытался огородиться. Что-то в нём щёлкнуло, ломая последние крупицы здравомыслия. Он двинулся ей навстречу с такой скоростью, что сам не понял, как прижал её к стене в прихожей. Его рука, холодная, задрала её платье, сжимая бедро, срывая стон с её губ. Пальцы устремились под её бельё, проникая внутрь, в мокрую тёплую плоть. Он дёрнул свои спортивки вниз, рванул её бельё, развернул её лицом к стене и резко вошёл. Казалось девушка была не против, ее стоны наполнили коридор его квартиры мгновенно… Она сжалась внутри с такой силой, что он сразу нарастил темп до максимума, заставляя её вскрикивать от его действий. Ей всё это явно нравилось, она цеплялась за обои, царапая их ногтями. Его рука сама собой наклонила её голову вбок, убирая волосы с шеи.

Он не думал.

Просто действовал.

Его клыки, что словно по волшебству выросли и впились в её шею. Она вскрикнула. Он почувствовал вкус. Тот самый, который жаждал, вкус сладкой, ароматной молодой крови. Тёплая, слегка густая, живительная влага заполнила его горло, и та ужасная, всепоглощающая жажда наконец-то начала отступать, сменяясь волной опьяняющего блаженства. Это чувство было сильнее любого наркотика, слаще любого оргазма. Он пил её кровь жадно, держа её трепещущее тело в объятиях, и чувствовал, как энергия, которой он, казалось, лишился, наполняет каждую клетку его тела. Слабость исчезла, боль ушла, осталась только эйфория и удовлетворение хищника, утолившего голод. Когда он наконец вышел из неё и отпустил девушку, её тело безжизненно рухнуло на пол. Он стоял над ней, тяжело дыша, его губы, подбородок, руки были залиты кровью. Он чувствовал себя существом, готовым свернуть горы, и теперь ему были нипочём нужные расписанные поминутно дни. И тогда, по инерции повернув голову, он увидел себя в большом зеркале в прихожей. Но в зеркале был не он, не тот Чонгук, которого он видел каждый день. Его кожа теперь была идеально гладкой, матово-бледной, его добрые, выразительные карие глаза сменились на ярко-алые, горящие ярким кровавым огнем. И вся его нижняя часть лица и шея были залиты кровью. Он смотрел на своё отражение, наполняясь чувством глубокой тоски, и его взгляд упал на бледное, обескровленное тело девушки у его ног. На широко раскрытые, остекленевшие глаза фанатки, которая всего минуту назад признавалась ему в любви, на её окровавленную шею, её оголённые бедра, ещё недавно горячие, жадно принимающие его внутри себя. В этот момент осознание накрыло его с такой силой, что он рухнул на колени. Случайная ночь.

Холодное тело.

Укус в момент страсти.

Это не было метафорой или игрой. Это не было заражение какой-либо болезнью. Это было настоящее Проклятие. Ли Эль была вампиром. И встреча с ней превратила его в чудовище. Чонгук, кумир миллионов, чьи песни о любви слушали во всем мире, только что высосал всю кровь у той, кто его всей душой боготворил. Он стал чудовищем, убийцей. Но самое ужасное было в том, что в момент её убийства он впервые за долгие годы почувствовал себя по-настоящему живым. Дикий, животный ужас смешался с остатками того наркотического удовольствия. С мыслями о её плоти, сжимающей в оргазме его член, когда он пил её сладкую кровь. Он отшатнулся от зеркала, от себя, охваченного ужасом и эйфорией одновременно, прижимая окровавленные руки к лицу... Бежать было некуда, ведь от своей новой жизни уже не убежишь…