Варвар

      Прошло почти три года. За это время степь видела и знойные лета, и суровые зимы, а легкая привязанность, зародившаяся в первую ночь, превратилась в крепкую, испытанную дружбу.       Глухие удары деревянных мечей раздавались в сумраке наступающего вечера. Двое юношей, обливаясь потом, оттачивали приемы. Сокджин уже выбивался из сил, в то время как его противник, казалось, не ведал усталости. Юный, но жилистый и подтянутый Чонгук, успевший за лето заметно подрасти, был неукротим в бою. Сокджин не считал себя слабаком, но каждый парированный удар отзывался в его руках ноющей болью.       Сокджин увернулся от атаки, пытаясь зайти сопернику в спину, но Чонгук раскусил маневр и мгновенно развернулся к нему лицом.       — Даже не думай, Джин! Я твои уловки как свои пять пальцев знаю! — крикнул он, возобновляя натиск.       Сокджин досадливо цокнул языком, вновь уворачиваясь. Он давно понял, что несмотря на юный возраст, Чонгук — прирождённый воин. Ему, конечно, не хватало опыта, а пылкость и бравада часто брали верх над расчётом, но с годами он станет и впрямь непобедим. Пока же Сокджин отвлёк его ложным выпадом и ловко поставил подножку. Парень с грохотом рухнул на траву.       — Я победил! — воскликнул квиритиец, наставив на него деревянный клинок.       — Потому что дрался нечестно! — проворчал Чонгук, упираясь руками в землю, чтобы мощным толчком вскочить на ноги.       — В бою важна не только сила, но и ум, — спокойно парировал Сокджин, ничуть не смущаясь.       Но в следующее мгновение Чонгук сделал резкий выпад, обхватил его за талию и, прежде чем Сокджин успел опомниться, уже валил его на землю. Парень торжествующе улыбнулся, нависая над ним, в тёмных глазах плясали озорные искорки.       — В честном бою ты бы меня не победил.       — Ну и зачем тогда играть по правилам? — фыркнул Сокджин, пытаясь приподняться на локтях. Но Чонгук, не теряя задора, вновь прижал его к земле, уперев руки в его плечи.       — Слабак ты, Сокджин. Может, место для тебя в моём гареме найдётся? — весело поддразнил он.       Сокджин нахмурился — иногда Чонгук в своём зубоскальстве переходил все границы. Он уже собрался ответить колкостью, но тут раздался голос Юнги:       — Хватит нести чепуху, Чонгук. Отпусти Джина и пошли домой. Вот его шанс! Пока Чонгук отвлёкся на брата, наблюдающего за ними с края поляны, Сокджин ловко обхватил ногами его торс и, используя силу бёдер, опрокинул на спину.       — Ещё маловат ты, чтобы со мной тягаться, — весело провозгласил Сокджин, поднимаясь и отряхиваясь.       — Ты не воин, а хитрый лис! — обиженно выпалил Чонгук, вставая с земли.       Сокджина лишь усмехнулся.       — Это называется смекалка — подразнил он парня, вскакивая на коня.       Возвращаясь в стойбище, Сокджин с удовлетворением думал о том, как легко он теперь ориентируется в этом лабиринте из юрт. Это чувство дома было обманчивым, но приятным. Однако сегодня привычный уклад был нарушен. У входа в ханскую юрту, в окружении молчаливой стражи, их ждал сам Гаон. Воздух вокруг него гудел от молчаливого авторитета, и даже кони, казалось, ступали тише в его присутствии. Сокджин, уже успевший спешиться, сделал уважительный поклон, касаясь пальцами сперва лба, а затем груди — старый степной жест, означавший «мысль моя и сердце открыты для тебя». Король давно привык, что где квиртиец, там и его отпрыски, так что лишь кивнул в ответ, и в складках у его глаз залегло одобрение.       — Ну наконец-то явились. А то я уж думал, Чонгук снова девок портит, — его сиплый голос прозвучал без упрёка, скорее с лёгкой, бывалой насмешкой, с какой смотрят на жеребца, впервые почуявшего запах табуна.       Чонгук аж зарделся весь, краска залила его скулы и шею. Он быстро, почти споткнувшись, спешился с коня, чтобы скрыть смущение, и уткнулся взглядом в потрёпанную траву у своих ног.       — Да не порчу я никого, — буркнул он, и его протест повис в воздухе таким же юным и неубедительным, каким был он сам.       На что вождь лишь хитро прищурился, и по его лицу, тронутому ветрами и войной, поползла медленная, довольная улыбка. Ему нравилось вводить своего младшего в смущение, будить в нём ту дикую, необъезженную энергию, которую сам Гаон когда-то давно, кажется, позабыл в седле.       В его словах была немалая доля истины. Чонгук в свои пятнадцать — как с цепи сорвался. Он стал пропадать куда-то на рассветах, возвращаясь к полудню всколоченный, с блеском в глазах и иногда — едва заметными следами чужих ногтей на запястьях. Юнги, на это лишь многозначительно хмыкал, а Джин, лишь качал головой, но ничего не говорил.       Для Сокджина в этой стремительной перемене был какой-то неприятный осадок, крошечная заноза в сердце. Где-то глубоко внутри ему даже льстило, что Чонгук, постоянно держался рядом и смотрел на него с безраздельным восхищением, словно на солнце. А теперь это солнце будто померкло. Чонгук отдалился, утонув в новых, пьянящих утехах, и Сокджин с неожиданной остротой почувствовал пустоту на том месте, где всегда стояла его тень.       Но он не мог его винить, Сокджин и сам, следуя наставлению отца перед отъездом, тоже вкусил плотские утехи с опытной куртизанкой. Но его это не заворожило. Возможно, он не был столь пылким, как Чонгук, или просто не встретил того самого партнера. Та ночь, безусловно, взбудоражила его кровь, оставила след любопытства и смутного волнения, но не родила в душе ни бури, ни одержимости. Это был урок, который он принял к сведению, но не унёс с собой в качестве навязчивого воспоминания.       — Пора тебе с нами на вылазку. Ты уж вон какой вымахал, скоро, гляди, кого-нибудь и обрюхатишь, — Гоан с отеческой грубоватостью хлопнул младшего сына по плечу.       Сокджин, стоявший рядом, уловил на себе быстрый взгляд Чонгука.       — Рано ему ещё. Маловат, — недовольно бросил Юнги, снимая седло с лошади.       Гнев вспыхнул на лице Чонгука:       — Опять ты за своё, брат! Я уже взрослый! — выпалил он, но на лице Юнги не дрогнул ни один мускул.       Сокджину стало не по себе; он невольно оказался втянут в очередную семейную перепалку.       — Хватит ему томиться в юрте. Он же не девка какая. В следующий поход с нами пойдёшь.       Юнги уже открыл рот, чтобы возразить, но хан нахмурил брови и сурово произнёс:       — Не перечь мне, сын мой. Это мой отцовский указ.       Юнги промолчал, и лишь мрачная тень легла на его лицо.       Сокджин и сам был против этого, но его мнение здесь не имело веса. Как ни парадоксально, он, ровесник Юнги и будущий полководец, ещё не участвовал в настоящих сражениях — несмотря на то, что его собственный отец командовал войсками.

***

      Время летело быстро, и вот через месяц Сокджин сидел на пиру в честь первого военного похода Чонгука. Его место было во втором круге, рядом с его свитой, которая за эти годы стала почти что роднёй. Самого же Чонгука усадили рядом с ханом на почётном месте. Напутственные речи и тосты в его честь лились рекой. Юноша гордо вскидывал голову, беззаботно смеялся и принимал дары, словно на празднике. Лишь Юнги, сидевший поодаль, был молчалив и хмур. Он не веселился вместе со всеми, будто заранее оплакивая безвозвратно уходящее детство брата.       Пир достиг своей кульминации. Кости и объедки давно унесли, но кумыс продолжал литься рекой. И тогда в центр юрты, к самому очагу, вышел старый воин, лицо которого напоминало потрескавшуюся от зноя степную землю. В его руках был не лук, а странный деревянный предмет, похожий на маленькое корыто с натянутыми струнами из конского волоса.       Он провёл по ним пальцами, и воздух наполнился тихим, дрожащим гулом — совсем не похожим на звуки знакомой Сокджину лиры. Затем старик начал петь. Голос его был хриплым, но могуч, а песня — медленной и повествовательной. Он пел о синих небесах, о беге коня, о звоне сабель и щемящей тоске по дому. И все эти могучие воины, сидели, затаив дыхание, а в их глазах стояла суровая печаль и бесконечная гордость.       Среди всей этой толпы Сокджин заметил девушку. Она сидела около входа, на женской половине, — высокая, с длинными чёрными волосами и красивыми пухлыми губами. Она, словно заворожённая, не отрываясь смотрела на Чонгука, и в её глазах читалась та же печаль и тоска, что окутывала Юнги и самого Сокджина. И Сокджин вдруг с предельной ясностью осознал: это та самая, к кому Чонгук ходит по ночам.       Мысль обожгла, и Сокджин инстинктивно отвел взгляд, словно подглядывая за чем-то сокровенным. Он попытался убедить себя, что это беспокойство старшего друга, но внутри зашевелилось что-то темное и неприятное, что-то, что он боялся назвать своим именем. «Я завидую лишь их любви», — попытался убедить себя Сокджин. В этот момент его мягко коснулись за плечо. Сокджин обернулся и увидел Юнги. Воин слева тут же освободил ему место, куда старший сын хана и присел. Ему мгновенно принесли дощечку с едой.       — Я побуду пока с тобой. Отец всё равно увлечён проводами младшего, — произнёс Юнги, задумчиво глядя на поющего старика.       — Рано все же ему в поход, — тяжело вздохнул он, — Слишком уж он ещё юн для этого.       Он говорил в пустоту. Тяжёлые мысли терзали его, но делиться ими было не с кем — кочевой народ, где каждый мужчина был воином, счёл бы такие слова кощунством. Кто-нибудь мог бы разглядеть в них и злой умысел — зависть и нежелание, чтобы Чонгук снискал славу.       Но Сокджин разделял его тревогу. В молчаливом выражении поддержки он сжал плечо Юнги. И в тот же миг почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Сокджин вскинул голову и встретился глазами с Чонгуком. Тот смотрел на них — пристально, ревниво.       — Ишь как таращится — сказал рядом усмехнувшись Юнги, значит он тоже заметил.       — Да, он явно ревнует тебя ко мне,— усмехнулся в ответ Сокджин. Но Юнги на эти слова лишь странно посмотрел на него — с недоумением, почти с жалостью. Потом коротко хмыкнул.       — Не меня он ревнует — и опять замолчал.       В Сокджине всё застыло в смятении.       — Глупости не говори, — толкнул он Юнги локтем, — Ему есть кого ревновать. — И кивнул в сторону девушки, которая всё так же украдкой посматривала на Чонгука из-под длинных ресниц.       — Заметил, значит. И как она тебе? — На этих словах Юнги устремил на него пристальный взгляд, словно выжидая чего-то. В полумраке юрты, освещённой лишь пламенем очага, его глаза казались бездонными провалами на бледном лице. В этот миг Юнги походил не на человека, а на какое-то мистическое существо, ведающее чужие тайны.       — Красивая. У Чонгука отличный вкус, — произнёс Сокджин, нарочито равнодушно отворачиваясь.       — Ещё бы, — хмыкнул Юнги. — Никого не напоминает?       Сокджин нахмурился, пытаясь понять, на что намекает друг. Он снова всмотрелся в её черты, смутно проступавшие в сумраке. Девушка поднялась с подносом и направилась к Чонгуку. Наклонившись, чтобы поставить угощение, она на секунду приблизила к его лицу. Чонгук смущённо заёрзал и, словно ища поддержки, снова взглянул на Сокджина, но, встретив его взор, поспешно отвернулся. Девушка досадливо поджала губы. Потом горделиво выпрямив спину направилось на свою половину проходя мимо очага. Яркий свет на мгновение упал на неё — и тут Сокджина озарило. Между ними было неявное, но сходство, в чем-то не уловимом, то ли в пухлых губах, то ли в тонких симметричных чертах лица. Юнги лишь молча отпил из кубка, когда Сокджин посмотрел на него. Между ними повисла тяжёлая тишина, густая от невысказанных слов.       Когда пир окончательно закончился, Сокджин побрёл к себе. Он был ошеломлён и смущён. Казалось, Юнги выбил у него почву из-под ног, поэтому он не услышал, как его окликают.       Тяжёлая рука легла ему на плечо. Сокджин вздрогнул и отшатнулся, а в ответ последовал сдавленный смех.       — Ты такой пугливый, Джини, — весело сказал Чонгук, широко улыбаясь и показывая крепкие белые зубы.       — Если бы кто-то не подкрадывался ко мне сзади, я был бы только благодарен, — стараясь скрыть смущение, с укором сказал он.       — Не-а, так веселее, — не чувствуя ни грамма стыда, произнёс парень.       На это Сокджин лишь толкнул его локтем в бок, вызвав новый приступ смеха. И тут же тоска снова сжала его сердце. Чонгук уходит. Бой бывает непредсказуемым. Как бы искусен ты ни был, он всегда может оказаться последним.       — Вернись живым, — вдруг выпалил он.       Чонгук резко посуровел и молча зашагал рядом. Они шли в тишине, пока не оказались у самой юрты Сокджина. В темноте силуэт Чонгука казался больше и взрослее. Он остановился и, наконец, выдохнул то, что копилось всю дорогу:       — Я хочу кое-что у тебя забрать. На удачу в бою, — задумчиво произнёс он, внимательно глядя на Сокджина.       Джин удивлённо приподнял бровь. Он знал, что хиониты брали с собой амулеты на память о родных, но у него ничего не было. Он растерянно посмотрел на парня.       — У меня ничего нет, чтобы тебе дать, — начал было он.       Но Чонгук лишь тихо рассмеялся.       — Опять это неуважение к старшим? — решил подразнить его Сокджин.       Вспышка гнева, промелькнула на лице Чонгука.       — Я воин, а не мальчишка, — прорычал он.       И прежде чем Сокджин успел что-то произнести, Чонгук стремительно сократил расстояние между ними. Сильные пальцы вцепились в складки его одежды на груди, рывком притянув его так близко, что он почувствовал тепло другого тела. И затем — отчаянный, жёсткий, влажный поцелуй, в котором было всё: и злость, и мольба, и обещание.       — Я забрал свой талисман на удачу, — произнёс он ошарашенному Сокджину.       А потом развернулся и зашагал прочь, растворившись в ночи.       Сокджин же ещё долго стоял у входа в юрту, неподвижный, пытаясь осознать, что только что произошло. Воздух всё ещё трепетал от их поцелуя, а на губах оставался вкус кумыса, дикой степи и чего-то нового, пугающего и неизбежного.