Варвар

      Сокджин спал тревожно, а вернее, не мог заснуть вовсе. Ночной воздух казался тягучим и раскалённым, а тяжёлые думы не оставляли его в покое. Сокджин не был ребёнком; он прекрасно знал, что такое вожделение, но никогда не думал, что Чонгук смотрит на него иначе — не просто как на красивого друга или брата. У квиритян не считалось постыдным предаться плотским утехам с юношей, но у хионитов, где мужская доблесть и честь превыше всего, подобное считалось немыслимым позором.       Может ли он, как старший товарищ, принять его чувства? И не просто ли это ошибка бурной молодости, краткий миг заблуждения, который так часто овладевает юным и неопытным умом? Да и Чонгуку нравятся девушки — разве это не доказывает, что юноша просто балуется и забавляется с ним?       Но, несмотря на то что Сокджин убедил себя, что всё это — пустое, уснуть он так и не смог. В юрте было душно и жарко, а из головы не выходили навязчивые воспоминания. Он вновь и вновь возвращался к тому поцелую и секундной радости, которую тот принёс, прежде чем его поглотило сомнение. Лишь на рассвете ему удалось на мгновение сомкнуть веки, но, казалось, сразу же их открыть — по селению пронёсся гул, топот, возгласы, бряцание оружия и ржание лошадей. Войско отправлялось в поход. Вся деревня ожила.       "Именно сейчас, — с горькой досадой подумал Сокджин, умываясь ледяной водой. — Когда я должен был собраться и проводить его с чистой душой, он ввергает меня в это смятение."       Он даже злился на мальчишку, который выбрал самый неподходящий момент, чтобы проявить свои чувства.       Сокджин оделся и вышел из юрты, мимо пробегали ребятишки в отчаянной попытки посмотреть на отцов, которые собирались возможно уйти навсегда, женщины, украдкой утирающие слезы и воины, готовые идти на битву.       По всему селению стоял гул голосов, но каждый украдкой поглядывал в сторону степи. Сокджин тоже смотрел туда, где вдалеке, укрытые от чужих глаз, родители посвящали Чонгука в воины. Совершалось таинство — древний ритуал проводов младшего сына, который теперь, взяв в руки лук и копьё, становился мужчиной.       Сокджин не до конца понимал этот обычай. В его краях юноша становился мужчиной не по воинскому делу, а по мере обретения самостоятельности — когда начинал сам управлять имением, вести учёт доходам или продолжать дело рода в сенате или на форуме. Зрелость измерялась мудростью, ответственностью, умением вести хозяйство и поддерживать статус семьи. Меч был инструментом, часто — лишь церемониальным атрибутом.       В этом был свой жестокий смысл. В мире, где твой дом — это войлочная юрта, которую можно свернуть за час, а богатство угнать в ночь, единственным непреложным капиталом становились личная доблесть и умение держать оружие. Их мужская состоятельность не признавала долгих отсрочек — её нужно было добыть и доказать, пока не стало слишком поздно.       И глядя в ту сторону, где решалась судьба Чонгука, Сокджин впервые с предельной ясностью осознал, что его собственное взросление, отмеренное годами учебы и гражданского служения, показалось бы этим воинам томительно медленным, почти детской игрой.       Но вот на горизонте появилась точка, потом их стало несколько, и вскоре из утреннего марева проступили чёткие силуэты всадников. По толпе, затаившей дыхание, пробежал одобрительный гул, похожий на раскаты предгрозового ветра в степи.       Кочевники гордо улыбались, обмениваясь красноречивыми взглядами. Наконец-то! Их ряды готовился пополнить не просто сын вождя по крови, но и искусный боец, уже успевший показать себя на тренировках.       Сокджин же заметил, что Чонгук даже как-то преобразился: в седле он держался прямее, взгляд его был полон решимости, а всё лицо сияло торжеством и юной отвагой. Сбывалась его давняя заветная мечта.       Юнги ехал поодаль. Казалось, за ночь он смирился с решением отца, и теперь на его лице застыла тихая печаль, в которой тем не менее угадывалась гордость за брата.       Сокджин был уверен, что Юнги, как и он сам, понимал то, чего ещё не мог осознать Чонгук: обратной дороги в мир беззаботной юности больше не будет.       Когда Чонгук приехал и спрыгнул с лошади, его мгновенно обступили воины. Они хлопали его по плечу, встряхивали, громко поздравляли. Шумная волна праздника захлестнула стойбище, и Сокджин, оставаясь в стороне, чувствовал тоску в груди.       И тут взгляд Чонгука нашёл его через толпу. Его губы растянулись в привычной братской улыбке, но во взгляде, пристально ищущем Сокджина, читался немой вопрос — он ждал ответа на свой поцелуй.       Сокджин не выдержал этого испытующего, настойчивого взгляда и отвёл глаза, не сумев скрыть своего смятения. Он не мог смотреть ему в лицо.       Толпа зашевелилась, воины напоследок целовали жён, обнимали детей и вскакивали в сёдла. Обряд завершился — пора было в поход.       Когда Сокджин снова поднял взгляд, Чонгук уже не смотрел на него. Его губы были поджаты, а взгляд устремлён только вперёд, на дорогу. Он даже не взглянул на черноволосую девушку, которая вскинула было к нему руки, но тут же опустила их, поняв его безучастность.       Сокджин махнул рукой Юнги; тот ответил ему тем же, кивнув в знак прощания. Но Чонгук… Он уехал, не удостоив его даже взгляда, словно между ними ничего и не было — ни лет дружбы, ни того поцелуя. И в душе Сокджина поселилась ледяная пустота, которой было суждено лишать его сна ещё очень долго.

***

      Спустя две недели дозорные вернулись не одни. С ними были гости — квиритяни и заложник от хионитов, Тэхен. Но вести, которые они принесли, оказались ужасны.       Его отца убили.       Новый, недавно взошедший на престол император, вдали от людских глаз, учинил военную расправу. Семья Сокджина была вынуждена бежать. Верные сторонники отца теперь прятали его мать и младшую сестру.       Сокджин теперь не знатный заложник, а беглый изгой. Возвращаться некуда: отца нет, а родовое поместье, без сомнения, разграблено. Отчаяние накатывало тяжёлыми, удушающими волнами.       Любил ли он отца? Скорее, уважал. Вся его собственная жизнь прошла в учёбе, военных тренировка и у кочевников. Отец редко бывал дома — бесконечные военные походы, заседания в сенате поглощали всё его время. Порой Сокджин не видел его годами.       Теперь его возвращение домой, его жизнь и жизни его родных висели на волоске. Всё, ради чего он старался, превратилось в ничто. Его карьера и амбиции умерли вместе с отцом. Мозг лихорадочно искал путь к спасению. Пойти к самому императору — верная смерть. Но где-то же должен был скрываться свергнутый император…       Отец сам вырыл себе могилу. Он помог свергнуть законного правителя, чтобы возвести на престол другого. Ирония судьбы была тошнотворной: новый император убил того, кто дал ему власть.       Волна ярости захлестнула Сокджина. Он злился на отца, этого слепца, игравшего в опасные игры. Он орал в степи, вдалеке от людских глаз, выкрикивая свою боль и разочарование. Даже тот небольшой контроль, что был у него в статусе заложника, теперь исчез. Он перестал представлять ценность. Более того — он стал обузой.       Но горю слезами не поможешь. Теперь он — глава семьи, и в его руках — жизни матери и сестры. Что он может предложить? В чём его цена? Он не в милости ни у нового, ни у свергнутого императора. Повсюду его и его семью подстерегает смерть.       Сокджин извёлся ночами, перебирая варианты. Его тоска по Чонгуку и терзания отошли на второй план — на кону было поставлено слишком многое. Тот невинный поцелуй оказался меньшим из зол.       Он часто вёл долгие беседы с квиритянами из своей свиты и Тэхеном. Тэхен, будучи хионитом, подмечал в недавней жизни Квирита куда больше, чем её уроженец. Он, как и Сокджин, провёл вдали от дома три долгих года, и теперь ему было нелегко вновь привыкнуть к суровым обычаям предков. Потому он и проводил так много времени со Сокджином, поневоле становясь для него тихим утешением.

***

      Когда Гоан вернулся домой с войском спустя полтора месяца, его встретил хмурый осенний день. Вся деревня ликовала, чествуя вернувшихся воинов. Повсюду слышались одобрительные возгласы; бойцы, улыбаясь, попадали в тёплые объятия жён и детей. Но кое-где раздавались и рыдания — не все пережили эту битву. Тэхен тоже был в толпе, он был тих, но в его глазах читалась гордость.       Сокджин смотрел на всё это отстранённо. Хотя в груди и разливалось приятное тепло от осознания, что Юнги и Чонгук живы, чувство тревоги не уходило, притупляя все остальные эмоции. Постоянные думы, страх за семью и вынашивание плана наложили на него свой отпечаток.       И всё же сердце его сжалось, когда он увидел Чонгука. На щеке красовался свежий шрам, лицо осунулось, а взгляд стал словно на десять лет старше. Он был задумчив и суров. Юнги, стоявший рядом, выглядел не менее мрачным.       — Бой был тяжёлым, — сказал Юнги, похлопывая Сокджина по плечу в качестве приветствия.       Чонгук же даже не взглянул на него, и в груди у Сокджина снова кольнула та самая неприятная заноза. Он потянулся, чтобы обнять его, но Чонгук лишь безучастно позволил это сделать, оставаясь холодным в его объятиях. Казалось, его души здесь вовсе не было.       Гоан взмахнул рукой — и всё застыло. Ещё секунду назад стойбище оглашалось оглушительным гулом голосов, но теперь его будто вымерло, затаив дыхание в ожидании вождя.       Гоан начал, и его сиплый голос прорезал наступившую тишину:       — Это была тяжёлая победа. Мы заплатили за неё кровью наших братьев. Но мы вернулись с честью и добычей!       Поляна снова огласилась ликующими криками, которые, казалось, были ещё громче прежних.       Гоан устроил пир на следующий день, после того как воины выспались и немного отошли от тягот битвы.       Целый день Сокджину не удавалось переговорить с ним наедине, но вечером к нему в юрту пришёл Юнги.       — Как ты? Как Чонгук? — искренне, с неподдельным волнением в голосе, спросил Сокджин.       — Жив, — Юнги махнул рукой. — Не впервой. А вот брат... — он тяжело вздохнул. — Сражался он как бес. Отец им доволен. Но... он не спит по ночам, Джин. Вскакивает от каждого шороха. В том последнем бою... ему пришлось прикончить раненого. Не просто убить в схватке, а прикончить. Он ещё мальчишкой был месяц назад, а теперь... он видел, как кишки на снег вываливаются. Это ломает.       В его голосе звучала беспомощность старшего брата, который не может уберечь младшего от жестокости мира.       — Я слышал о твоём горе, — перевёл тему Юнги. — Как ты?       Сокджин махнул рукой, пытаясь скрыть боль:       — Интриги у нас не редкость, там больше гибнут людей, чем у вас в сражениях — горько произнес он.       — Но, что ты будешь делать? — спросил Юнги, в его голосе чувствовалось тревога.       — Самое главное — защитить семью, — произнёс Сокджин, устало прислонясь к стенке юрты. — А потом уже буду по крупицам восстанавливать своё имя и дом.       Он с горькой ясностью осознавал: скоро ему предстоит с головой окунуться в мир интриг и заговоров, к которым его душа не лежала.       — Если что, мы поможем тебе, — начал Юнги.       Сокджин быстро посмотрел на него, а потом устало вздохнул:       — Квирита сильнее хионитов, даже когда там царит хаос. Я не могу подставлять вас под удар.       Юнги лишь кивнул. Он знал, что в словах Сокджина была горькая правда.       — Если хочешь, можешь уйти хоть сегодня. Я уже поговорил с отцом. Он приглашает тебя на пир, но поймёт, если ты откажешься.       Сокджин облегчённо выдохнул. Он хотел поесть скромно, собраться с мыслями и с рассветом тронуться в путь. Шумные празднества были сейчас не для него.       — Спасибо тебе, Юнги. Ты стал мне братом, которого у меня не было.       Сокджин протянул руку, и Юнги крепко сжал её. В этом рукопожатии было больше, чем в объятиях. Так они молча прощались — возможно, навсегда.       — Чонгук тоже придет попрощаться, — напоследок бросил Юнги.       Сокджин лишь кивнул, хотя в душе сомневался. Та стена, что выросла между ними, казалась непреодолимой.       Чонгук все же пришёл глубокой ночью, когда пир стих. Он постучал, но вошёл, не дожидаясь ответа. Его взгляд скользнул по скромным узлам с пожитками.       — Уходишь? — в его голосе прозвучало не осуждение, а скорее, горькое подтверждение.       — На рассвете, — ответил Сокджин, чувствуя, как его охватывает тоска. Стоянка хионитов стала для него вторым домом, здесь прошли годы его юности. Да и прощаться с братьями было невыносимо тяжело. Особенно с Чонгуком.       — Останься. — Голос Чонгука прозвучал не как просьба, а как приказ, вырвавшийся из самой глубины.       Сокджин удивлённо застыл, потом горько усмехнулся:       — Не могу.       — Не можешь или не хочешь? — в глазах Чонгука вспыхнули знакомые искры, но теперь в них было что-то лихорадочное и опасное. — Там тебя ждут только кинжалы в спину! Тот мир, за который ты цепляешься, — гнилой! А здесь... здесь всё честно. Здесь сила. И верность. — Последнее слово он произнёс особенно четко, глядя Сокджину прямо в глаза.       Слова больно ранили, потому что в них была горькая правда.       — Мой дом не здесь, Чонгук. Я — сын Квирита.       — А нужен ли Квириту такой сын, раз они отдали тебя в заложники? — вырвалось у него с прежней юношеской горячностью.       Слова больно ранили Сокджина, поднимая старые раны. Боль, страх, отчаяние и усталость последних недель прорвались наружу.       — Да что ты об этом знаешь, варвар! — выкрикнул он. — Ты всю жизнь провёл, пася овец! Ты не знаешь, что такое честь рода!       Словно пелена спала с лица Чонгука. Вся горячность исчезла, уступив место холодной, стальной ярости.       — Честь? — Он фыркнул, и это прозвучало как плевок. — Ты прав. Я не знаю вашей кривой чести. Я знаю только право сильного. Так, что слушай сюда, благородный квирит! — он с силой сжал кулаки, — Я разрушу твой Квирит. Вот этими руками.       Сокджин с презрением смерил его взглядом.       — Это тебе не по силам.       — Ещё посмотрим! — Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Сокджин в изнеможении опустился на пол. К чему он вспылил? Он хотел попрощаться по-хорошему, а теперь, не зная, удастся ли ему вообще выжить в этой затее, оставил между ними такие слова.       Он корил себя до самого рассвета. А когда уезжал с воинами Квирита, прощаясь с Гоаном, Юнги и жителями стойбища, Чонгук так и не вышел. Эта тяжесть на сердце осталась с ним надолго.