Варвар

      Путь до города Равенны, где обосновался свергнутый император и его мать Юна, оказался долгим и унизительным. Вместо триумфального возвращения на родину Сокджину и его свите приходилось красться по степи, за ними теперь не стояла мощь Квирита, любой кочевник мог ограбить или угнать их в рабство.       Ирония судьбы была горькой: их спасали те самые «варварские» обычаи, которые Сокджин когда-то едва терпел. Они теснились в душных юртах, которые им заботливо предоставили хиониты, и питались в дороге жёсткой вяленой кониной.       Два долгих месяца пути остались позади, и вот, преодолев хребты Балкан, он увидел иную жизнь. Ухоженные, мощёные дороги, опрятные кирпичные города, люди, кутающиеся в шерстяные плащи. Они спешили по своим неведомым делам или беспечно прогуливались, поглощённые мелкими заботами. Мимо него с грохотом проносились кареты и товарные повозки, на базарах пестрели горы свежих овощей и струились переливающиеся шёлка. Трагедия Сокджина, казалась здесь неуместной.       Сокджин горько усмехнулся, смахивая пыль с потрёпанного рукава своей дорожной одежды. Не таким он представлял своё возвращение. Он мечтал въехать в ворота Квирита с гордо поднятой головой — знатным заложником, выполнившим свою миссию, чьё имя ждёт блестящая карьера при дворе. А не пробираться воровскими тропами, как беглый преступник.       Он вернулся домой. Но теперь он был здесь чужим.       До Равенны Сокджин с оставшимися людьми пробирался окольными путями ещё две недели, стараясь скрыться от глаз патрульных императора-узурпатора. Пятеро из его свиты бежали тёмной ночью, увлечённые зовом дома и гонимые страхом расправы. Сокджин даже не винил их — тогда, три года назад, они сопровождали сына влиятельного полководца, а не опального юнца, чья жизнь висела на волоске.       Теперь его отряд состоял всего из четырнадцати человек. Он понимал: если бы у них был выбор, они, вероятно, тоже предпочли бы исчезнуть в ночи. Но они были заложниками обстоятельств — заложниками долга. У многих их отцы пали там же, где и отец Сокджина. И это общее отчаяние, эта общая потеря намертво сплотила их, став прочнее любых клятв. У них, как и у Сокджина, это был тоже последний шанс.       Старик-воевода Сона давно уже не был с Сокджином, он еще два года назад был вызван отцом обратно, и как понял из рассказов юноша, тоже положил голову в той бойне. Сокджину его сейчас не хватало.       Сокджин всё же прибыл ко двору и, стиснув зубы, попросил аудиенции. На остатки денег — те самые, что бережно хранились с тех пор, как он впервые прибыл к хионитам, — ему удалось одеть себя и своих верных воинов. Не богато, но прилично, в добротное сукно тёмных, немарких оттенков.       В этом убранстве не было и намёка на статус, который когда-то занимал его отец. Сын могущественного полководца, чьё имя когда-то заставляло трепетать целые провинции, теперь походил разве что на сына зажиточного крестьянина, явившегося просить милости у сеньора. Но даже это было несравнимо лучше, чем та парчовая тога, в которую он когда-то облачился с такой гордостью. Теперь она лежала на дне сундука — безнадёжно испачканная, местами протёршаяся до дыр. Она требовала не штопки, а забвения.       И вот он стоял в преддверии консистории, ощущая на себе брезгливые и любопытные взгляды придворных. Его новая, простая одежда вдруг показалась ему не спасением, а новым унижением. Она кричала о его бедности, о его падении громче, чем любая ветхая парча. Но отступать было некуда. Он сделал шаг вперёд, навстречу своей судьбе.       Сокджина ввели в консисторий — обширный зал с мозаичным полом, где эхо гулко разносило каждый шорох. Воздух был густ от запаха воска, ладана и холодного камня. В конце зала, на высоком подиуме, стоял трон из тёмного дерева и слоновой кости, под балдахином из пурпурного шёлка.       Полукругом перед подиумом, застыв в почтительных позах, стояли придворные — блестящая свита из позолоченных туник и настороженных взглядов. Позади трона, не шелохнувшись, замерли двое стражников в позолоченных кирасах, с копьями, увенчанными имперскими орлами.       На троне, восседал император. Его плечи покрывала тяжёлая пурпурная хламида, а на голове лежала диадема, украшеная жемчугом. Лицо его было еще совсем юным — правителю лишь недавно исполнилось семнадцать. Безвольный подбородок и холеное тело, не знавшее изнурительных тренировок, выдавали в нем питомца дворцовых покоев. На бледном лице застыла лишь скука.       Рядом с ним Чонгук, закаленный степью, показался бы старше, хоть и был моложе. Императора закаляли разве что ночные пиры.       И тут Сокджин увидел её. Справа от трона, в кресле из полированной кости и золота, сидела женщина в пурпурном одеянии. Юна, мать императора. Её руки спокойно лежали на подлокотниках, но взгляд, тёмный и пронзительный, прожигал Сокджина насквозь. Именно она — настоящая власть в этой зале. Император правит, но управляет она. И его судьба будет решена не на троне, а в этом кресле рядом с ним.       Сокджин преклонил одно колено в знак уважения перед императором, однако его спина оставалась прямой. Пусть он лишился статуса и числился предателем — он хотел показать, что его гордость осталась при нём.       — Встань, сын Дасома, — произнес император. Его голос был тихим, лишённым мощи правителя, и больше походил на ноту капризного ребёнка.       Вот почему отец пошёл на переворот, — промелькнуло в голове у Сокджина. Он любил свою страну и понимал: слабый правитель погубит её. Единственная ошибка отца была в том, что он спутал силу с кровожадностью.       Когда Сокджин, поднимаясь с колен, прямо посмотрел на императора, он поймал на себе оценивающий взгляд — тот обводил его с головы до ног, словно рассматривал породистого скакуна. Взгляд юноши скользнул по его плечам, задержался на губах... и вот уже скука на бледном лице сменилась живым интересом, а затем — неприкрытым похотливым блеском.       Внутри Сокджина всё сжалось от омерзения. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он лишь опустил ресницы, приняв почтительное — и совершенно отстранённое — выражение, за которым можно было укрыться, как за каменной стеной.       — Зачем ты пришёл? К тем, кого предал твой отец? — в голосе императора слышалась детская обида. — Неужели ты настолько глуп, что не понимаешь — за подобное предательство возможна лишь одна награда? Смерть. Так почему я должен даровать тебе жизнь?       Сокджин знал: его отец был почитаем народом и армией. Именно его предательство стало ключом к свержению прежнего императора.       — Ваше Величество, — голос Сокджина звучал ясно, без подобострастия. — Я знаю, что поступок отца нанёс непоправимый ущерб Вам и Империи. И в ваших словах есть справедливая кара. Но я могу искупить эту вину. Я обладаю тем, чего нет ни у кого в этом зале.       Император растерянно взглянул на мать, ища поддержки. Юна, сохранявшая до этого момента невозмутимость, с лёгким интересом подалась вперёд. Она всё ещё была прекрасна и для своего возраста выглядела почти юной девой. Её жест был едва уловимым — лишь лёгкое движение пальцев, будто она ловила в воздухе невидимые нити. Но император тут же повиновался:       — Продолжай.       Сокджин готовился к этому моменту. Долгие ночи он провёл в размышлениях, пытаясь понять, чем может быть ценен этому двору. И нашёл лишь один — но веский — аргумент.       — Ваше Величество, я провёл среди хионитов три долгих года.       Лицо императора на мгновение исказила брезгливость, но взгляд Юны стал лишь пристальнее.       — Я изучил их обычаи и традиции. Мы связали себя узами братства, — Сокджин сделал паузу, вкладывая в следующие слова скрытый смысл, — нерушимыми узами.       Это была завуалированная угроза, и Сокджин видел, как она достигла цели. Император пропустил её мимо ушей, но Юна — уловила. Её глаза чуть прищурились, а губы сжались в тонкую ниточку.       — И я знаю их секреты. Времена, когда мы сражались с цивилизованными противниками, прошли. Теперь нас со всех сторон теснят варвары. Но это уже не разрозненные племена — это грозная сила, способная обрушиться на наши границы в любой миг. Иметь при дворе того, кто знает, как они ведут бой, каким оружием сражаются и о чём молчат у ночного костра... это бесценно.       Юна задумчиво смотрела на Сокджина, и в её взгляде юноша с надеждой уловил проблеск уважения. Пропала прежняя снисходительность. Теперь в её тёмных, непроницаемых глазах читалось холодное, расчётливое признание.       Император, словно собака в ожидании команды хозяина, украдкой поглядывал на мать. Сокджин, чувствуя, как от этого взгляда зависит его судьба, не смог удержаться и опустил глаза на её руки. Пальцы Юны совершили лёгкое, почти воздушное движение — будто бы просто разминая затекшие суставы. Но Сокджин понял: это была утончённая пытка. Она играла с ним, заставляя его вглядываться в каждый миг, зная, что в одном-единственном жесте заключена его жизнь.       И тогда — плавно, неоспоримо — большой палец медленно поднялся вверх.       Когда Сокджин поднял на неё взгляд, на губах Юны трепетала лёгкая, едва заметная улыбка. Она видела, что он всё понял.       — Хорошо, я дарую тебе прощение, Ким Сокджин, сын Дасома. Но помни — оно будет висеть на волоске нашего великодушия, — произнес император, и его взгляд вновь скользнул по Сокджину, словно ему разрешили оставить себе занятную игрушку.       — Ваше Величество, позвольте мне добавить к вашем милостливым словам? — голос Юны прозвучал мелодично и сладко, словно мёд, скрывающий яд.       Император величественно кивнул, будто не он минуту назад целиком зависел от её молчаливого знака.       — Почему бы Ким Сокджину не искупить предательство отца кровью? — У Сокджина кровь застыла в жилах. Что она задумала? А Юна лишь забавлялась, играя с ним, как кошка с мышкой, наслаждаясь его сдерживаемой паникой. — Мы дадим ему войско. На передовой в священной войне против узурпатора. И пусть он докажет свою верность не речами, а личной доблестью.       — Я принимаю ваше предложение, императрица-мать, но также... — на мгновение глаза Юны расширились от удивления. Сокджин понял — сын начал говорить нечто, о чём даже она не знала. — ...я предложу тебе, Сокджин, искупить вину не мечом, а советом. Будь при мне и направляй мои мысли в войне с кочевниками.       Сокджин попытался скрыть досаду — если и позволил себе это, то лишь на мгновение. Слова императора были приглашением в постель, прикрытым маской милости. Юна оценивающе скользнула по нему взглядом — уже не как к сопернику, а как к мужчине. И затем — понимающе улыбнулась.       — Это величайшая честь, Ваше Величество, — голос Сокджина прозвучал твёрдо, — но я предпочту умереть на поле боя, искупив вину перед вами кровью. Также я молю помиловать моих товарищей, пришедших со мной, и даровать им оружие.       Император даже не пытался скрыть своих чувств: в его глазах мелькнуло разочарование, а затем — полная потеря интереса.       — Хорошо, Ким Сокджин. Я принимаю твой выбор, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Получишь свой отряд. И своих людей. Только не разочаруй меня... на поле боя.

***

      Одиннадцать лет спустя Ким Сокджин уже не был тем юношей, что молил о прощении. Он стал военачальником, чьё имя наводило страх на кочевые племена. Он воевал с ними их же методами — стремительно, жестоко и без правил, — и побеждал. Мать и сестра обрели дом и стали вхожи во все дома, теперь он мог не бояться за них.       До него доносились вести и с другой стороны границы. Гоан умер семь лет назад — Сокджин узнал об этом с неожиданной горечью и сожалением, словно потерял строгого наставника. Братья правили вдвоём, но их пути разошлись. Юнги всё больше оставался в стойбище, возводя деревянные дома, закладывая основы государства. В то время как Чонгук покорял всё новые и новые поселения, становясь леденящей душу легендой и растущей угрозой.       И теперь Сокджин поверил. Поверил в то, что когда-то счел юношеской угрозой. Если Чонгук обратит свои орды против Квирита, обещание, брошенное когда-то в гневе, станет пророчеством. Возможно, Квирит и правда не выдержит.       Империя дряхлела изнутри. Их император был слаб, народ погряз в разврате, и лишь железная воля Юны пока ещё удерживала всё на своих местах. Но это величие было хрупким, готовым рассыпаться от первого же серьёзного удара.       И удар пришёл оттуда, откуда не ждали. Пока Сокджин сражался на юге, три народа объединились: роксаланы — непревзойдённые всадники, вестготы — закалённые в бесчисленных битвах, с их яростью и тяжёлыми мечами, и аланы, чья лавинная атака не знала пощады.       Они отбросили вековую вражду, движимые единой целью — проломить дряхлеющие стены Империи. И они шли, сметая пограничные укрепления, которые Сокджин когда-то считал неприступными.       Весть об этом принёс гонец, измождённый и не спавший несколько дней. Империя могла пасть. Сокджин почувствовал всю тщетность своих усилий. Пока он отбивал атаки на юге и опасался угрозы с запада, рок пришёл с востока.       Отчаяние нахлынуло на него. Решать нужно было немедленно. До императора — три недели пути, да и какая от него помощь? Единственное решение, которое пришло в голову, был союз. Но к кому обратиться? Все соседи видят в Империи кость в горле и только ждут, чтобы отхватить свой кусок.       Единственный, кто обладал силой, способной противостоять захватчикам, были хиониты. Помогут ли они Квириту? Вспомнит ли Юнги обещание, что давал? Простил ли его Чонгук и забыл ли старые обиды?       Узнать это он мог только одним способом — лично.       Сокджин отдал приказ своим войскам выступать на восток, на подмогу основным силам, оставить лишь не многих на защиту территории, а сам в тот же день покинул лагерь. С ним была лишь его свита — восемь верных воинов, что шли за ним все эти годы. Они двигались налегке, без обоза, путь предстоял неблизкий.       Они скакали, не щадя ни коней, ни себя, сокращая привалы до минимума. Там, где Сокджин добрался за два месяца во времена юности, теперь с его отчаянной спешкой он сумел уложиться в один.       Их встретил дозорный отряд. Вперёд выехал молодой мужчина — красивый, с густыми чёрными волосами и тонкими чертами лица, которые не стыдно было бы показать и при дворе Квирита. Он окинул их настороженным взглядом, хмуря брови, но когда его глаза остановились на Сокджине, лицо внезапно просияло.       — Ким Сокджин! — радостно воскликнул он. — Не узнал? Это я, Тэхен!       Сокджин не смог скрыть изумления. Неказистый юноша превратился в статного красавца. В его памяти всё ещё жил образ застенчивого паренька, а перед ним стоял уверенный в себе воин.       — Тэхен! — Сокджин не стал сдерживать улыбку, спешиваясь с коня.       Тэхен тут же последовал его примеру, и они обнялись, крепко и по-братски, смеясь от неожиданной радости встречи. И в этот миг Сокджин с особой остротой ощутил разницу между мирами. Здесь, в степи, не нужно было носить маски. Здесь можно было просто быть собой.       Когда Тэхен повёл его в стойбище, Сокджин с изумлением наблюдал, как преобразилось селение. Кони уже не бродили свободно среди юрт — для них появились специальные загоны. То тут, то там виднелись добротные срубы, а где-то он даже разглядел плуги.       Сокджин снова посмотрел на Тэхена — и, видимо, всё написанное у него на лице было слишком красноречивым, потому что тот искренне расхохотался:       — Это всё Юнги! Здесь поговаривают, что ты заразил его квиритянской болезнью при расставании. Покусал, как бешеная собака.       — А ты, значит, тут совсем ни при чём? — отшутился Сокджин, кланяясь направо и налево встречавшим его знакомым лицам.       Дети подросли до неузнаваемости. Среди женщин мелькало удивительное разнообразие — белокурые, рыжие, видно, угнанные когда-то в набегах.       — Я — истинный хионит! — весело провозгласил Тэхен, подмигивая ему с видом заговорщика.       — Ты не хионит, а хитрый плут, — поддразнил его Сокджин.       Тэхен снова беззлобно расхохотался, и на мгновение Сокджин забыл, что привело его сюда. Но когда они подъехали к двухэтажному деревянному ханскому дому, всё мгновенно вернулось на свои места. Времени для шуток больше не было.       Он кивнул своим людям, чтобы те остались снаружи, и сделал глубокий вдох.       Первым в здание шагнул Тэхен, радостно крикнув с порога:       — Смотрите, кого я вам привёл!       И Сокджин впервые за много лет увидел братьев.       Юнги словно и не менялся — всё тот же бледнокожий, черноволосый, лишь мускулатура стала рельефнее, подчёркивая силу зрелого мужчины.       Но Чонгук... Чонгук изменился разительно. Последний раз Сокджин видел его угловатым подростком; теперь перед ним был совсем другой человек. Он стал выше, детская мягкость уступила место резким, почти грубым чертам. Длинные волосы спадали ему на плечи, а в ушах поблёскивали серьги. Юношеская жилистость превратилась в мощную, тяжёлую мускулатуру. Разве кочевники должны быть такими? — с лёгкой паникой подумал Сокджин. Они же в основном юркие и поджарые... Почему он так вымахал?       Мгновенное удивление в зале сменилось радостью на лице Юнги. Тот, не обращая внимания на низкий стол, перешагнул его и направился к Сокджину с распахнутыми объятиями. И... жадным, изучающим взглядом Чонгука, который обводил его с ног до головы. В этом взгляде не было ничего братского.       Под этим пристальным вниманием Сокджин почувствовал, как заливается краской. К счастью, Юнги уже заключил его в объятия, позволив скрыть смущение.       — Откуда ты? Какими судьбами? — Обычно сдержанный Юнги не скрывал радости, сжимая плечи Сокджина в дружеском объятии.       — Да, расскажи, зачем явился, — раздался холодный голос Чонгука.       Сокджин вздрогнул. Юношеского тембра как не бывало — теперь голос был низким, с густой хрипотцой, прорезавшей воздух, как сталь.       Юнги с раздражением посмотрел на брата:       — Чонгук, хватит. Одиннадцать лет прошло. Отбрось обиды.       — Вот именно. Одиннадцать лет. Наш отец умер. И где он был? — Юнги ничего не ответил, лишь потупил взгляд. Сокджин почувствовал, как укол вины вонзился ему в грудь. — Благородному квириту, видимо, не пристало выражать уважение жалкому варвару, который относился к нему как к сыну.       Юнги дёрнулся, желая что-то сказать в оправдание, но даже он не нашёл слов.       — Так в чём дело? — Чонгук медленно обвёл Сокджина насмешливым взглядом. — Пришёл повидаться со старыми друзьями? Или... тебе что-то нужно?       Его взгляд намеренно задержался на губах Сокджина, выжидая, вызовет ли это смущение. Но Сокджин отбросил нервозность — некогда было вести себя как неопытная девица. Если Чонгук жаждет его унижения, пусть будет так.       — Квирит стоит на грани падения. Я пришёл просить у вас помощи. Воинов, чтобы сразиться плечом к плечу.       Чонгук насмешливо приподнял бровь, бросая Юнги многозначительный взгляд, будто говоря: «Я же говорил». Но Юнги твёрдо выдержал его взгляд.       — Брат, ну и что? Он нам не чужой. Я готов повести своё войско и сразиться за него.       В груди Сокджина разлилось теплое чувство благодарности. В этот момент Чонгук холодно возразил:       — Но ты забыл, что твоего войска больше нет. Ты выбрал мирную жизнь, брат. — Чонгук медленно приблизился к Сокджину, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Так почему я должен рисковать своими воинами ради твоего Квирита? Оставьте нас.       Он бросил приказ резко, почти не глядя на остальных. Помещение опустело за мгновение. Все вышли безропотно, даже Юнги — но перед уходом он сжал плечо Сокджина в знак молчаливой поддержки и бросил брату взгляд, полный предупреждения.       — Будь благоразумен. Я буду рядом, — в этих словах читалась явная угроза. И он вышел.       — Так что я получу за свою помощь? — Голос Чонгука низко пророкотал, обнажая твёрдость и ту самую хрипотцу, от которой по коже Сокджина побежали мурашки.       — Золото, — быстро сказал Сокджин, цепляясь за последний козырь. Деньги — универсальный ключ.       — Его у меня предостаточно. — Чонгук усмехнулся. — Я разорил немало богатых домов. Предложи что-то... ценное.       Он приближался неспешно, и Сокджин почувствовал, как сжимается пространство вокруг.       — Защиту, — твёрдо произнёс Сокджин, хотя внутри всё было в смятении. Чего он хочет? На что намекает?       Чонгук рассмеялся, но в этом смехе не было веселья — лишь сталь и презрение.       — Защиту? Мне? — Он оказался так близко, что Сокджин чувствовал исходящее от него тепло. — Полмира лежит у моих ног. От чего ты собираешься меня защитить?       — Так чего же ты хочешь? — прошептал Сокджин. Внутри всё сжалось от напряжения.       В ответ Чонгук прижал его к стене всем телом. Горячее дыхание обожгло шею.       — Тебя. — Это прозвучало не как просьба, а как приговор. Его рука грубой, мозолистой ладонью коснулась щеки Сокджина, но само прикосновение было поразительно нежным. Внутри у Сокджина всё затрепетало. — Только так.       Его губы оказались в сантиметре от уха, шёпот был густым и влажным:       — Ты раздвинешь для меня ноги, Сокджин. Ты будешь смотреть мне в глаза, пока я буду входить в тебя. Ты будешь плакать и стонать, забыв своё имя. И тогда... только тогда... я спасу то, что тебе дорого.       Горло Сокджина пересохло, дыхание спёрло. Он попытался оттолкнуть его, но Чонгук не сдвинулся ни на миллиметр.       — Только после победы... — попытался он торговаться, но голос звучал слабо.       — Нет. — Чонгук прижался бедром, давая почувствовать всю твёрдость своего желания. — Ты примешь меня сейчас. Или наши переговоры окончены.       Сокджин стиснул зубы, а потом усмехнулся. У него бывали любовники-мужчины, и мало кто из них мог сравниться с Чонгуком. Если он хочет его — пусть получит.       — Хорошо, — произнёс он, словно бросая вызов. — Я твой.       Улыбка Чонгука стала торжествующей и голодной. Он не просто поцеловал Сокджина — он поглотил его, вцепившись пальцами в волосы, прижимая всё ближе и ближе, стирая последние границы между боль и давно забытым желанием.