Варвар

      Сокджин больно ударился спиной о деревянную стену, но Чонгук, казалось, не замечал ничего, кроме него. Он навалился на него всем телом, своей мощью прижимая и сковывая. Его руки, грубые и требовательные, жадно бродили под одеждой Сокджина, обжигая кожу. Он прервал поцелуй лишь затем, чтобы стащить с него плащ, и отбросил его в сторону коротким, резким движением.       Сокджин попытался оттолкнуть его, но Чонгук был одержим, не в силах насытиться. Резкий треск ткани заставил Сокджина содрогнуться. Голова кружилась, ноги подкашивались. В отчаянии он прикусил губу — так сильно, что Чонгук с рычанием отшатнулся, ощутив вкус крови.       — Чонгук, я с дороги, — голос Сокджина прерывался от тяжести в груди. — Дай мне хотя бы умыться. Дай подготовиться.       — Мне ты нужен сейчас, — прорычал Чонгук, вцепляясь в его одежду и снова притягивая к себе.       — Я готов тебе отдать себя, но не так, — твёрдо произнёс Сокджин, глядя прямо в его глаза. Взгляд его был прямым и требовательным, полным не смирения, но вызова.       Чонгук на мгновение застыл, его тёмные глаза сузились. Наконец, с неохотной яростью, он разжал пальцы.       — Хорошо, — он отступил на шаг, но его взгляд по-прежнему пылал. — Я пойду с тобой. Ты не сбежишь от меня. У нас уговор.       — Я обещал отдать своё тело, — холодно произнёс Сокджин, не отрывая взгляда от его глаз. — Но я не помню, чтобы соглашался на рабство. Я пойду мыться один.       Чонгук смотрел на него исподлобья, словно хищник, не желающий упускать добычу. Тишина повисла тяжёлым занавесом.       — Хорошо, — наконец проскрежетал он. — Но я даю тебе десять минут. Если ты не появишься... я выбью дверь и вытащу тебя оттуда сам.       Сокджин в изнеможении опустил плечи. Силы бороться с ним больше не оставалось. Чонгук был подобен духу-мстителю, вселившемуся в его жизнь, — слепой, неумолимой силе, которую невозможно остановить.       И больнее всего было осознавать, во что превратилась та юношеская влюблённость. Тёплое, пусть и запретное чувство, что когда-то могло стать спасением для них обоих, теперь выродилось в тёмную, удушающую одержимость. И Сокджин с ужасом понимал, что стал заложником не только политической сделки, но и этой искажённой, не знающей границ страсти.       На улице его ждал Юнги. В его глазах читалась тревога и готовность вмешаться.       — Я могу поговорить с ним, — начал он, но Сокджин тут же покачал головой.       Он знал: Чонгук не станет слушать никого. Даже Юнги.       — Всё в порядке. Мне просто... нужно заплатить по счёту.       Юнги смотрел на него с безмолвным недоверием, но промолчал. Некоторые долги нельзя разделить — их можно только нести в одиночку.

***

      Сокджин в бане наконец смог перевести дух. Эти минуты были бесценным островком свободы. Он знал — теперь, после того, как дал согласие, его не отпустят до самого утра. И он понимал иное: его тело, мужское, непривычное к такой ласке, требовало подготовки, без посторонних глаз.       Сокджин не уложился в отведённое время. Он как раз намыливал волосы, после подготовки тела, смывая с себя дорожную пыль и тяжёлую слабость, когда в дверь грубо забарабанили.       — Открывай! — донёсся из-за стены голос Чонгука, заглушающий шум воды.       Сокджин не ответил, продолжая своё неторопливое омовение, опрокидывая на себя тазик воды. В ответ дверь задрожала от мощных ударов, и дерево затрещало так жалостливо, словно умоляло о пощаде. Стало ясно: Чонгук не шутит и сейчас действительно выбьет её из косяка.       Сокджин набросил на себя грубую войлочную ткань, кое-как прикрываясь, и приоткрыл дверь. Сильные руки тут же вцепились в него, затягивая в объятия.       — Чонгук, хватит! — Сокджин с силой оттолкнул его, и в его глазах вспыхнул давно сдерживаемый гнев. — Я — не твоя наложница, чтобы ты мог обращаться со мной, как с вещью. Я сын Квирита, а не мальчик для утех, которого ты возжелал.       Чонгук будто и не слышал его. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользил по влажному телу Сокджина, заставляя тонкую войлочную ткань казаться несуществующей. Под этим взглядом Сокджин почувствовал себя абсолютно обнажённым, и от стыда и гнева у него заалели кончики ушей.       Чонгук поднял на него глаза — чёрные, как смоль, и полные неприкрытой, животной страсти.       — Сегодня ты будешь моим любовником, а не сыном Квирита, — прозвучало низко и неоспоримо. — Так что заткни свою гордость поглубже и перестань жаловаться. Ты сам дал согласие.       Его снова втянули в объятия, а страстный, почти яростный поцелуй поглотил любой возможный протест.       Потом его грубо закутали с головой в колючую ткань, лишив света и ориентации, а затем, как мешок картошки, перекинули через плечо. Мир опрокинулся, застучала кровь в висках в такт тяжёлым шагам. Сокджин не проронил ни звука, лишь до боли стискивал зубы.       Сукин сын! Варвар! Мелкий выродок... Надо было бить тебя побольше, пока ты был ещё подростком и не мог дать сдачи!       Эти слова яростным вихрем крутились в его голове.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем его бросили на что-то мягкое. Сокджин тут же попытался выбраться из колючего кокона ткани, но её сорвали с него одним резким движением. Он замер, полностью обнажённый, под обжигающим, тяжёлым взглядом Чонгука.       Инстинктивно Сокджин попытался прикрыться, но сильные руки грубо развели его в стороны, не оставляя и тени укрытия.       — Ты прекрасен, — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на благоговейный шепот.       И тогда случилось неожиданное. Впервые за этот вечер его губы коснулись кожи Сокджина нежно, почти робко, прильнув к чувствительной области у талии.       Казалось, в этом прикосновении не было ни ярости, ни страсти — лишь потрясённое, почти неверующее благоговение. Как будто Чонгук и сам не мог поверить, что, наконец, получил то, о чём так долго и отчаянно мечтал.       Но с каждым мгновением его ласки становились всё требовательнее, нетерпение нарастало, и вскоре нежные прикосновения сменились жадными, почти яростными поцелуями, оставлявшими красные следы. Казалось, он хотел поглотить Сокджина целиком, впитать его в себя одним лишь ненасытным прикосновением губ.       Волна желания накатила на Сокджина неожиданно и беспощадно, жар разлился по всему телу, вырывая предательский стон — тихий, непроизвольный, полный стыда и признания собственной слабости.       — Я больше не могу, — срывающимся от страсти голосом произнёс Чонгук, отрываясь от него.       Сокджин мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность. Вход был резким и почти сухим, без всяких прелюдий. На мгновение Сокджин замер, беззвучно открыв рот от шока и боли, от непривычного чувства переполненности. Но Чонгук не дал ему опомниться. Его толчки были сильными, яростными, будто он силой пытался вбить себя в его плоть, вышибить из него душу и занять её место.       Удовольствие пришло не сразу. Первые мгновения Сокджин пытался просто выдержать, отстраниться от боли, найти опору в собственном дыхании. Но затем ритм изменился, и в следующее мгновение он почувствовал это: скользящее, обжигающее касание в самом сокровенном, в том самом чувствительном узле, что заставляло всё тело содрогнуться. И тогда граница стерлась. Острая, почти невыносимая волна наслаждения накатила, сплетаясь с болью в один неразрывный клубок. Сокджин до крови прикусил губу, балансируя на этом лезвии боли и удовольствия.       Чонгук кончил первым. С глухим, животным стоном он излился в него и обмяк, обессиленно рухнув на Сокджина. А сам Сокджин остался на самой грани: его тело было напряжено, член стоял колом, мучительно требуя разрядки.       Чонгук приподнялся на локтях и снова поцеловал его — на этот раз медленно и нежно, без прежней ярости. В следующее мгновение его рука метнулась вниз и уверенно обхватила член Сокджина.       Тот застонал, когда умелые пальцы начали свои размеренные движения, размазывая влагу по напряжённому стволу. Ему хватило всего нескольких взмахов — отчаянных, точных, — прежде чем его тело выгнулось в немом крике, и он забился в экстазе, изливаясь с протяжным стоном в ладонь Чонгука.       Сокджин лежал, пытаясь отдышаться, как вдруг Чонгук тихо рассмеялся — низко и смущённо.       — Чёрт, — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на изумление. — У меня снова встал.       Второй раз был совсем иным — размеренным, почти неспешным. Словно утолив первую, слепую жажду, Чонгук наконец обрёл власть над собой. Он входил в него медленно, давая телу Сокджина принять его, и каждый сантиметр этого продвижения отзывался глухим, нарастающим гулом удовольствия.       Сокджин был на пределе. И когда скользящее движение вновь нашло ту самую точку, тело вышло из-под контроля. Оргазм накатил с такой сокрушительной силой, что у него потемнело в глазах, звуки мира утонули в гуле крови в висках, а сознание на миг отказало, уносясь в белое ничто чистого, всепоглощающего ощущения.       Ещё несколько сильных, глубоких толчков — и Чонгук с глухим, сдавленным стоном тоже кончил, изливаясь в него.       Но ненасытность Чонгука не знала границ. Ночь растянулась в череде смутных, спутанных моментов: Сокджин то забывался тяжёлым, бездонным сном, то вновь пробуждался — от рук и губ Чонгука, которые снова тянулись к нему, будя его и вновь доводя до исступления, выжимая из его тела последние соки. Под утро он уже забыл про все и про Квирит, и про то ради чего он приехал. Казалось его переполнили как чашу до краев.       Под утро тело Сокджина окончательно сдалось и он провалился в глубокий, беспробудный сон. Чонгук, будто охраняя свою добычу, притянул его к себе, почти накрыв своим телом, — последнее, что Сокджин почувствовал, прежде чем погрузиться в ничто.

***

      Сознание возвращалось медленно. Первым, что он ощутил, был нестерпимый жар, будто его заживо пекли в раскалённой печи. Всё тело горело, а сверху давила знакомая тяжёлая мускулистая громада. С трудом разлепив веки, Сокджин с недоумением огляделся, пока взгляд не наткнулся на смуглую грудь Чонгука.       Надо отдать ему должное, сложен он безупречно, — промелькнула в голове досадливая мысль. Будь у него манеры получше…       Осторожно, затаив дыхание, Сокджин начал высвобождаться из-под спящего, чувствуя, как ноют мышцы. Наконец выбравшись, он мрачно окинул взглядом своё тело: синяки, следы от пальцев и тёмные засосы, пестревшие на бледной коже, красноречиво свидетельствовали о вчерашней ярости.       Нетерпеливый мальчишка. Всегда хочет всего и сразу.       И тогда что-то тёплое и жидкое вытекло из него, с неприличным звуком плюхнувшись бесформенной массой на пол. Следы вчерашней страсти Чонгука, грубо напомнившие о себе.       По лицу Сокджина разлился горячий румянец, а в глазах вспыхнула беспомощная ярость. Он даже не успел вчера привести себя в порядок — просто отключился, испачканный, с его семенем внутри.       Безумный ублюдок, — пронеслось в голове, пока он почти бежал к кувшину с водой, отчаянно нуждаясь смыть с себя все следы и внутри, и снаружи.       Сокджину удалось одеться, не разбудив Чонгука, и бесшумно выскользнуть из шатра. Несмотря на то что вокруг выросла целая улица добротных деревянных домов, Чонгук упрямо предпочитал спать в походной юрте — по старинке, как настоящий кочевник. Утренний воздух был чист и прохладен. Сокджин глубоко вдохнул, мысленно взывая ко всем богам, которых знал: лишь бы никто не слышал их вчерашних стонов.       Стойбище уже жило своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, и лишь изредка на Сокджина бросали беглые, ничего не значащие взгляды. Он даже встретил пару знакомых воинов — те, ухмыляясь, добродушно похлопали его по плечу. В их глазах читалось лишь простое, бесхитростное любопытство. Кажется, пронеслось, — с облегчением подумал он. Нашу ночь никто не слышал.       Но когда в конце улицы он встретил Юнги, одного его внимательного, чуть прищуренного взгляда хватило, чтобы всё внутри Сокджина сжалось. В этих спокойных, всё видящих глазах не было ни осуждения, ни любопытства — лишь тихое, безмолвное понимание.       И Сокджин с холодом в душе осознал: от него ему скрыть не удалось ровным счётом ничего.       — Чонгук всё ещё спит? — Юнги с недовольством нахмурил брови, его взгляд, тяжёлый и понимающий, буравил Сокджина. — Этот мальчишка всегда был одержим тобой. Я должен был догадаться, что он попросит, — с досадой произнёс он, будто ругая себя больше, чем брата.       Сокджин молча отвел взгляд. После долгих лет среди изощрённой знати Квирита он отвык от такой прямолинейности. Каждое слово Юнги било точно в цель, не оставляя места для уловок и притворства.       — Это не самая высокая цена за спасение Квирита, — тихо, но твёрдо произнёс Сокджин.       Но был ли в его мыслях Квирит тогда, ночью, когда его тело выгибалось в немом крике, а разум тонул в волнах экстаза? Не оказалось ли плотское наслаждение — жгучее, всепоглощающее, постыдное — сильнее той благородной цели, что привела его сюда?       Сокджин с усилием отогнал эти мысли. Некоторые вопросы были опасны. На некоторые ответы он был не готов.