Варвар

      Утро разлилось над стойбищем бледной синью, ещё не тронутой солнцем. Сокджин открыл глаза от глухого топота копыт и приглушённых голосов — стойбище просыпалось. Он не спал почти всю ночь: ворочался на жёстких шкурах, в который раз перебирая в памяти вчерашнюю ссору. Чонгук вспыльчив, молод, самолюбив — а он, Сокджин, при всех перечеркнул его слово, пообещав воинам награду. Подрыв авторитета вождя. Для кочевника это хуже пощёчины. Стыд и досада тяжелым узлом застряли где-то под ребрами, и только под утро сознание провалилось в тревожное забытьё.       Теперь, поднявшись с лежанки, он чувствовал себя разбитым. Ледяная вода из медного таза немного привела в чувство. Одежда — всё та же, дорожная, добротного сукна, но свежая и выстиранная: спутники позаботились о нём ещё затемно. Сокджин усмехнулся, затягивая пояс. Они были преданы ему — но он давно усвоил, что у любой преданности есть своя цена. При дворе брат предавал брата за клочок власти, друг мог продать за горсть серебра. Всё условно, всё тленно. Может, потому его так тянуло к этому дикому племени?       Он откинул полог — и утренняя суета ударила в лицо. Мимо сновали женщины с вязанками хвороста, воины проверяли подпруги, кони нетерпеливо били копытами, роняя хлопья пены. Воздух пах дымом, потом и близкой дорогой. Своих он заметил не сразу: Шин и Бомджу стояли чуть поодаль, растерянно озираясь среди этой круговерти. Лица у обоих были бледнее обычного — может, от недосыпа, может, от мысли, что скоро они ступят на землю, где остались их дома.       Тяжёлая ладонь легла Сокджину на плечо. Он вздрогнул и резко обернулся. Перед ним, сияя ослепительной улыбкой, стоял Тэхен — уже в полном боевом снаряжении, под стать любому из воинов Чонгука.       — Твоя квиритская душа всё же проглядывает, — весело сказал он, убирая руку.       Сокджин закатил глаза и беззлобно ткнул его кулаком в бок:       — Если ты намекаешь, что я трус…       возможно. Но я всегда могу тебя купить.       Он подмигнул — заговорщицки, по-свойски. Тэхен расхохотался, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни капли почтения к титулам, только тёплая, давняя дружба.       — Ты, конечно, знатно вчера пообещал, — отсмеявшись, сказал Тэхен, вытирая слезу. — У меня аж в глазах помутнело от такой щедрости. Три обоза золотом! Твой император теперь, поди, неделю икать будет.       — Тэхен!       Окрик прозвучал резко, как хлыст. Оба обернулись.       Чонгук стоял в десятке шагов, уже верхом на вороном жеребце, готовый к выступлению. Длинные волосы, обычно падавшие на лицо, были стянуты в тугой хвост, открывая жёсткую линию скул. Он смотрел на них в упор.       — На коней, — бросил Чонгук, разворачивая жеребца. — Выступаем.       И ускакал, даже не взглянув, выполнят ли они приказ.       Тэхен крякнул, проводив его взглядом, и покосился на Сокджина:       — Чего это он с утра пораньше… Ну да ладно, пойдём. Коня-то найдёшь в этой толчее?       Сокджин кивнул и, лавируя между людьми и лошадьми, направился к конюшне. Своего верного спутника он узнал сразу: тот топтался у ограды, вытягивая шею и беспокойно поводя ушами, словно выискивал хозяина в этой суматохе. Когда-то холёный и упитанный, за долгие недели скачки конь превратился в худого, поджарого скакуна — мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, но голова была устало опущена, а взгляд казался потухшим.       Сокджин тихо позвал его по имени. Конь мотнул головой и сделал несколько шагов навстречу, ткнувшись мордой в протянутую ладонь. Тёплые губы мягко пощекотали кожу, выпрашивая не то ласку, не то угощение.       — Потерпи, друг, — шепнул Сокджин, проводя ладонью по влажной шее. — Осталось немного.       Конь согласно всхрапнул, будто и впрямь понимал человеческую речь.       — Тощий он у тебя какой-то, — Тэхен нахмурил брови, разглядывая коня. — Совсем не следишь за ним, — в голосе его звучало искреннее осуждение. Для каждого кочевника конь был не просто животным, а верным другом и боевым товарищем, почти братом. — Смотри, скоро он даже на колбасу не сгодится.       Сокджин аж всхрапнул от возмущения. На колбасу! Его Неженку!       — А ты попробуй столько верст отмахать — сам таким станешь, — огрызнулся он, с силой затягивая подпругу. — Ничего, откормим, когда вернёмся.       Конь, словно понимая, что речь идёт о нём, устало мотнул головой и ткнулся мордой Сокджину в плечо — то ли пожаловшись, то ли прося защиты от бессовестных насмешников.       Тэхен лишь усмехнулся и хлопнул животное по крупу:       — Ладно, не обижайся. Пошутил я. Дойдёшь — я в тебя верю.       Он потрепал коня по загривку и заозирался в поисках своего. Сокджин, словно пытаясь помочь, тоже обвёл взглядом кипящую вокруг жизнь.       Везде царила та особенная, щемящая суета, что бывает только перед разлукой. Жены провожали мужей, украдкой утирая слёзы концами платков. Воины, целовали детей в макушки, жён — в губы, торопливо, жадно, будто пытаясь напиться этим теплом на годы вперёд. А потом вскакивали в сёдла.       Сокджин смотрел на это и чувствовал, как внутри заворочалось что-то тягучее и горькое. Одиннадцать лет назад здесь так же провожали Чонгука. Тогда он тоже стоял в стороне и смотрел, как мальчишка, ещё не успевший стать мужчиной, уходит навстречу смерти. А рядом была она — та черноволосая девушка с пухлыми губами, что смотрела на Чонгука с такой тоской, будто сердце своё в него вложила.       Где она теперь?       Сокджин невольно отыскал взглядом Чонгука. Тот стоял поодаль, сосредоточенно обсуждая что-то с мужчиной вдвое старше. Старший воин широко жестикулировал, обводя рукой горизонт — видно, прокладывали маршрут, расказывая о направлениях. Чонгук изредка кивал, что-то тоже говорил, но мало, в основном слушая.       Сокджин скользнул взглядом по толпе провожающих. Женщины всех возрастов — молодые и постарше, с младенцами на руках и с морщинами у глаз. Многие украдкой поглядывали на Чонгука. Кто с обожанием, кто с затаённой надеждой, кто с гордостью — как смотрят на вождя.       Её не было.       Нигде.       Сердце неприятно кольнуло. Сокджин мысленно одёрнул себя: какая, к чёрту, разница, есть у него жена или нет? Он здесь не затем, чтобы ревновать. Но мысль уже засела занозой.       — Тэхен, — окликнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — А? — Тэхен обернулся, уже успев отыскать своего коня.       — У Чонгука… есть жена?       Вопрос дался тяжелее, чем он ожидал. Сокджин почувствовал, как против воли напряглись плечи, и мысленно обругал себя за эту слабость.       Тэхен удивлённо вскинул бровь.       — Жена? — переспросил он, и в его голосе мелькнуло что-то странное. — Ну… сейчас нет. Просто женщины бывают. Он же воин, не монах. А после того как его жены… — Тэхен как будто замешкался.       Сокджин застыл.       Жены.       Множественное число. У Чонгука были жены. Не одна — несколько.       Он открыл было рот, чтобы спросить ещё, но в груди уже разрастался холодный, липкий ком. Какое ему дело? Какое, к чёрту, дело? Он здесь не за этим. Он здесь, чтобы спасти Квирит, а не выпытывать у Тэхена подробности личной жизни…       — Тэхен.       Голос прозвучал резко, как удар хлыста. Оба обернулись.       Юнги стоял в нескольких шагах и смотрел на них в упор. На руках он держал мальчишку лет трёх — тот вертелся, пытаясь ухватить отца за длинные волосы. А из-за ноги Юнги выглядывала девочка постарше, лет пяти, и с любопытством разглядывала Сокджина, словно диковинного зверя.       Но даже с детем на руках Юнги не утратил ни тени своей обычной властности. Взгляд его — тёмный, тяжёлый, предупреждающий — был прикован к Тэхену.       — Помоги лучше воинам подогнать запасных коней, — сказал он ровно, но в этом тоне слышался приказ, не терпящий возражений. — Разговор потом.       — Ну что за день сегодня такой? — пробурчал Тэхен, закатывая глаза. — Почему мне все указывают?       Однако спорить не стал — коротко кивнул Сокджину и быстро затерялся в толпе.       Юнги проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Сокджина. В этом взгляде было что-то тяжёлое — то ли сожаление, то ли предостережение.       — Некоторые истории должны быть рассказаны, только если человек сам этого захочет, — негромко произнёс он. Сокджин открыл было рот — вопросы теснились в горле, жгли язык. О каких жёнах говорил Тэхен? Что случилось? Почему об этом нельзя говорить?       Но он сдержался. Проглотил всё. Вместо этого посмотрел на детей, что жались к ногам Юнги, и улыбнулся — насколько мог мягко.       — Юнги, у тебя дети? — голос прозвучал почти ровно. — Какие красивые.       Девочка, лет пяти, тут же залилась краской и спряталась за отцовскими ногами, лишь краешек глаза блестел из-за войлочного подола. А мальчишка — трёхлетний крепыш — наоборот, вытянул ручонку и что-то залепетал на хионитском, тыча пальцем в Сокджина.       Детская речь была Сокджину почти незнакома — за годы при дворе он отвык от этого гортанного, быстрого говора. Но отдельные слова он уловил: «красивый», «на ручки».       — Сын, — коротко сказал Юнги, кивнув на мальчика. — Дочь, — на девочку. — Жена дома, с младшим. Не захотела тащить грудника в такую суматоху.       Сокджин кивнул, хотя в груди почему-то стало тесно.       У Юнги — семья. Дом. Будущее.       А у него — только пыльная дорога, конь с поникшей мордой и обещание, которое надо отдавать телом.       Мальчик всё тянул руки и требовательно гукал.       Юнги усмехнулся, перехватил сына поудобнее и коротко бросил:       — Садись на коня. Пора.       И, не оглядываясь, Юнги направился туда, где у края стоянки темнела знакомая фигура верхом на вороном жеребце.       Сокджин смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри тяжело ворочается тот самый липкий ком. Мысли путались — о жёнах Чонгука, о недосказанности, о том, почему Юнги так резко оборвал Тэхена. И вдруг, сам не зная зачем, он задержал взгляд на Чонгуке.       Тот уже спешился. А в следующее мгновение девочка — та самая, что пряталась за отцовскими ногами, — с визгом кинулась ему навстречу. Чонгук подхватил её на лету, легко, будто всю жизнь только и делал, что ловил детей, и прижал к себе.       Девочка что-то залепетала, счастливо обвивая руками его шею и чмокая в щёку. Чонгук запрокинул голову и расхохотался — громко, открыто, совсем не так, как смеялся эти дни.       Сокджин замер.       Он так давно не видел Чонгука таким. Этот смех, эти руки, осторожно поддерживающие ребёнка, этот мягкий наклон головы, когда малыш, сидевший у Юнги, потянулся к дяде, и Чонгук берет его на другую руку, — всё это было так… иначе. Не вязалось с тем Чонгуком, что вчера прожигал его взглядом и ставил условия. А теперь перед ним стоял просто человек. Живой. Тёплый.       Сокджин смотрел и не мог отвести взгляд. В груди странно тянуло — не больно, а скорее… пусто? Он не понимал. Почему ему так не по себе? Почему хочется отвернуться, но при этом он ловит каждое движение Чонгука, каждый жест, которым тот поправляет съехавшую шапку на мальчишке?       Мальчик что-то лепечет, тычет пальцем в сторону лошадей, и Чонгук, усмехнувшись, сажает его себе на плечо. Девочка требуя того же, и он подхватывает и её, усаживая на другое плечо. Оба ребёнка визжат от восторга, а Чонгук стоит, чуть покачиваясь под их весом, и улыбается — устало, но светло.       Сокджин перевёл взгляд на свои руки, сжимающие поводья. Пальцы побелели. Он разжал их усилием воли.       Что это с ним? Почему ему вдруг стало так… одиноко? Он смотрит на чужую семью, на чужих детей, на чужого человека, который сейчас не имеет к нему никакого отношения, и чувствует что-то, чему нет название.       В ушах всё ещё стоял тот смех — свободный, счастливый, чужой. И отчего-то хотелось, чтобы когда-нибудь этот смех прозвучал и для него. Хотя он сам не мог бы объяснить — зачем.       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Глупо. Не для того он здесь. Неженка всхрапнул и переступил с ноги на ногу, будто спрашивая: едем или стоим?       — Едем, — тихо сказал Сокджин, скорее себе, чем коню.       Он взобрался на Неженку и тронул поводья, стараясь больше не смотреть в ту сторону.       Он как раз поравнялся с братьями, когда Чонгук легко и непринуждённо, как все кочевники, выросшие в седле, вскочил на своего вороного жеребца.       — Юнги, береги дом и очаг, — Чонгук оскалился, сверкнув белозубой улыбкой. — И не забудь испечь мне лепёшку к возвращению.       Юнги и Сокджин одновременно закатили глаза.       — Когда-нибудь за твоё зубоскальство я сам пущу в тебя стрелу, — раздражённо бросил Юнги. — Если до этого кто-то другой не сделает это за меня.       Чонгук расхохотался, запрокинув голову.       — Давай там… береги себя, — голос Юнги вдруг стал серьёзным и тёплым. — Вернись живым, брат.       Он перевёл взгляд на Сокджина:       — И ты береги себя.       Сокджин молча кивнул.              Чонгук резко повернул голову, впился взглядом в его лицо, а потом его глаза скользнули ниже — на Неженку. На лбу пролегла хмурая складка.       Сокджин раздражённо выдохнул:       — Знаю, знаю. Путь был неблизкий, я торопился.       — Я ничего не говорил, — Чонгук дёрнул плечом. — Просто смотрю.       Он привстал на стременах, окинул взглядом колонну и зычно, по-военному, прокричал:       — Выдвигаемся!       Войско тронулось, земля загудела под тысячами копыт. Чонгук уже развернул коня, но на мгновение задержался, бросил через плечо, будто между прочим:       — С таким отношением он даже на колбасу не сгодится.       И, не дожидаясь ответа, пришпорил жеребца, устремляясь в голову колонны.       Сокджин проводил его взглядом и только тогда позволил себе выдохнуть.       — Варвары, — буркнул он себе под нос, но в голосе неожиданно проскользнуло что-то тёплое. — Вечно им всем колбаса мерещится.       Неженка недовольно всхрапнул, будто поддерживая хозяина.