Война на два фронта

Первым ощущением Фагота стало тепло. Глубокое, пронизывающее, исходящее от всего тела, прижатого к нему. Затем — вес. Воланд обвился вокруг него всеми конечностями, как лиана, вцепившись с отчаянной, почти бессознательной силой. Его лицо было уткнуто в шею альфы, нос прижат к тому месту, где пульс отбивал ровный, спокойный ритм. Дыхание омеги было горячим и ровным, и именно от этого легкого, навязчивого ощущения Фагот и проснулся. Он не двигался, боясь разрушить хрупкое спокойствие. Его рука лежала на спине Воланда, пальцы скользили по выступающим позвонкам под тонкой тканью футболки, поднимались к затылку, погружаясь в темные волосы. Они были удивительно мягкими. И пока Воланд спал, Фагот думал. Мысли были тяжёлыми, свинцовыми. Он смотрел на рассветные лучи, робко пробивавшиеся сквозь жалюзи, и видел лишь грядущую тьму. Нельзя ему участвовать. Ни в коем случае. Но это была детская, наивная надежда. Отказаться они уже не могли. Рыбка клюнула. Тот, другой, уже выслеживал Воланда. И самый чудовищный парадокс заключался в том, что Фагот должен был позволить этому случиться. Подвести его как можно ближе к краю, чтобы в последний момент успеть схватить падающего. Воланд пошевелился. Шумно, глубоко вздохнул, его грудь расширилась, прижимаясь к боку Фагота. Он не открывал глаз, просто лежал, постепенно возвращаясь к сознанию. И блондин чувствовал не только напряжение, наполнявшее его тело, но и нечто иное. Запах. Тот самый озон и миндаль, что успел стать для него синонимом дома, сегодня был... иным. Глубже, насыщеннее, в нем проступила сладковатая, едва уловимая нотка, от которой в животе пробегала тревожная, горячая волна. Фагот списал это на утреннюю эрекцию от близости и собственные тревожные мысли. — Я не хочу, чтобы ты участвовал в этом, — тихо, почти шёпотом, сказал Фагот, не глядя на него. Воланд протёр кулаком глаза, бормоча что-то неразборчивое. Он потянулся, и это движение было удивительно плавным, почти ленивым, будто каждую мышцу наполняла тяжелая, блаженная истома. — Выбора у нас нет, — его голос был хриплым от сна, но без привычной резкости. — Ты и сам это знаешь. Он повернулся на спину, и его рука бессознательно легла на низ живота, ладонью вниз. Легкая, едва заметная судорога пробежала по его лицу, сменившись апатичным спокойствием. Они лежали в молчании, слушая, как за окном просыпается город. Напряжение витало в воздухе, густое и липкое, но Воланд, казалось, парил над ним, укутанный в свое странное, глубокое расслабление. — Воланд... — Фагот сделал паузу, подбирая слова. — Когда у тебя... должна быть течка? Воланд замер. Фагот почувствовал, как мышцы на его спине напряглись, но лишь на секунду, словно тело нехотя отреагировало на внешний раздражитель. — Не помню, — буркнул он после паузы, отворачиваясь. Голос его звучал рассеянно. — Через неделю, наверное, может две... Чувствую себя сегодня... странно. Словно ватой набитый. Неделя. Две. Слова прозвучали как приговор. Фагот почувствовал, как холодная волна страха накатила на него, сжимая горло. И тут его мозг, наконец, сложил два и два: странная расслабленность Воланда, тот самый сладковатый оттенок в его запахе... Это же предтеча. Организм уже начинал перестраиваться, готовясь к буре, даже если сам омега отмахивался от этого, списывая на стресс. И тут Воланд, словно поймав его панику, резко повернулся обратно. Его глаза, ещё мутные ото сна, вспыхнули знакомым огнём, но в нем не было прежней энергии. — А как он, собственно, узнает, когда она у меня будет? — Его голос зазвенел язвительностью, но тут же сник. — Может, мне табличку на дверь повесить: «Заходи через неделю, мужа не будет, я весь твой»? — Это не смешно, — проскрежетал Фагот, сжимая пальцы на его плече. Его собственный мускусный аромат, обычно такой устойчивый, начал отдавать едкой ноткой адреналина — запахом беспокойства, который резал обоняние. — Я знаю, — Воланд выдохнул, и вся его бравада разом сдулась. И тогда, не говоря больше ни слова, Воланд коротко, сухо прикоснулся к его губам своими. Быстрый, почти что дружеский поцелуй. А потом, совсем уж неосознанно, он потерся о его губы и скулу кончиком носа, а затем прижался виском к его щеке. Жест примирения, подчинения, просьбы о прощении на языке, котором Воланд не знал, но который его тело знало инстинктивно. Он даже не заметил, что сделал это. Фагот замер, сердце его ёкнуло. Он притянул Воланда ближе, просто подержал так несколько секунд, вдыхая его новый, усложнившийся аромат, который сводил его с ума и пугал одновременно. Утренняя рутина прошла в почти ритуальной тишине. Воланд двигался медленнее обычного, его действия были плавными, немного рассеянными. Он дважды спросил Фагота, куда тот дел соль, хотя она стояла прямо перед ним. Блондин наблюдал за ним, и его внутреннее беспокойство росло, превращаясь в навязчивую идею. Он метался по квартире, не в силах усидеть на месте, его движения были резкими, отрывистыми на фоне воландовой истомы. Воланд, пристроившись на диване с книгой, которую не читал, наконец, не выдержал. — Успокойся, — сказал он, не отрывая взгляда от страницы. Голос его был глуховатым. — Ты скоро пол протрешь. Или себя. Или меня. У меня так скоро голова закружится. Фагот остановился посреди комнаты, сжав кулаки. Сладковатый, тягучий запах омеги, смешанный с озоном, бил в нос, туманя сознание. — Как я могу успокоиться? Он где-то там. Смотрит. А мы сидим тут, как... — Как приманка в западне, — закончил за него Воланд и закрыл книгу. — Такова работа. — Это было до тебя! — Вырвалось у Фагота. Он подошёл к дивану, его лицо было искажено внутренней борьбой. — До того, как... — он не договорил, лишь махнул рукой, словно указывая на всё: на их прогулки, их ночь, на эту новую, сладкую опасность, исходящую от Воланда. В этот момент зазвонил телефон Фагота. Резкий, пронзительный звук заставил обоих вздрогнуть. На экране горело имя «Капитан». Фагот взял трубку, его взгляд был прикован к Воланду. — Да, — отрывисто бросил он в трубку. Слушал. Лицо стало каменным. — Понял. Да, приедем, через полчаса. — Он закатил глаза и неслышно тяжело вздохнул. — Что значит прохлаждаемся? Мы вообще-то в поле, ради вашей статистики жопы надрываем. Резкость Фагота довольно удивила брюнета. Это этот вечно спокойный и сдержанный альфа, так раздраженно отвечал? Да еще и капитану?! Воланд невольно растянулся в улыбке, которую тут же постарался спрятать, закусив губы зубами. — Да, мы уже едем. Он положил телефон и тяжело вздохнул. Лицо его скисло. — Поехали. Его величество ждет нас. Как бы ему ни хотелось оставить Воланда дома, чтобы не тащить его в таком непонятном состоянии, поделать ничего он не мог, начальство требовало обратной связи. Фагот готов был взять на себя все грехи мира, чтобы его омега остался отлеживаться дома, но они оба понимали, что капитан вряд ли поверит в «мигрень», если Воланд останется дома, пока альфа будет один тянуть лямку. Дорога до участка прошла в тяжёлом молчании. Воланд сидел, привалившись к стеклу, и смотрел на проплывающие улицы. Он был бледен, а его большие пальцы беспокойно игрались, крутясь вокруг друг друга. Фагот чувствовал его запах — тот самый сладковатый, густой аромат, который сводил с ума, — наполнявший салон. Он был громче любых слов. В кабинете капитана они держались молодцами. Фагот — собранный и деловой, Воланд — бледный, но собранный, отчеканивающий короткие, точные фразы. Они доложили: приманка сработала, маньяк проявил интерес, он следит. Капитан смотрел на них с новым, оценивающим пониманием. Он кивал, задавал вопросы, но в его взгляде читалось: «Делайте что хотите, главное — результат». Когда они, наконец, вышли в коридор, Воланд почувствовал, как с него сходит седьмой пот. Напряжение свинцовой тяжестью давило на плечи. Они зашли в свой кабинет, и дверь закрылась, отсекая внешний мир. И тут Воланда накрыло. Он рухнул на свой стул, уставившись в лежащую перед ним папку. Буквы расплывались. Все его существо было сфокусировано не на бумагах, а на точке в пяти шагах от него. На Фаготе, который молча сидел за своим столом, но Воланд чувствовал его взгляд на себе, жгучий и тяжёлый. Альфа что-то говорил, но брюнет не понимал слов, он просто слушал звук его голоса и чувствовал, как по телу разносятся мурашки. Это было физическое ощущение — тугая, невидимая резинка, что тянула его из глубины живота, из самой груди, к этому альфе. Он пытался сопротивляться. Сжимал кулаки под столом, впивался ногтями в ладони, заставлял себя делать вдох и выдох. Это просто стресс. Это усталость. Это всё ерунда. Но ерунда нарастала, превращаясь в слабый, но навязчивый, изматывающий гул во всем теле. Ему было жарко. Потом холодно. Пальцы мелко дрожали. И этот запах... Запах Фагота, древесно-мускусный, с горькой цитрусовой ноткой, был единственным якорем в этом нарастающем хаосе. Черт. Черт. Он повсюду. Этот запах... Дерево, гроза... В голове туман. Хочется просто уткнуться в него и забыться. Как последняя подстилка... Ненавижу. Ненавижу эту слабость. Он не выдержал. Стул с грохотом отъехал назад. Фагот поднял на него взгляд — вопросительный, мгновенно настороженный. Воланд ничего не сказал. Он не мог. Слова застряли в горле комом стыда и отчаянной потребности. Он подошёл к столу Фагота, его шаги были неуверенными, будто его вели против воли. Остановился перед ним, глядя куда-то в район его губ. — Воланд? — Тихо позвал Фагот. В ответ омега просто сократил остатки расстояния и, с грацией падающего мешка, уселся к нему на колени, лицом к нему. Он не смотрел ему в глаза, а просто прижался лбом к его плечу, его руки обвили шею альфы, пальцы одной из них с отчаянной силой впились в его светлые волосы, прижимая к себе. Фагот замер на секунду, ошеломлённый. Затем его руки сами собой обняли Воланда за талию, прижимая его еще ближе, чувствуя, как то все тело мелко и часто дрожит. — Все хорошо, — прошептал он ему в ухо, губы касаясь мочки. — Я здесь. Все хорошо. Они сидели так несколько минут, в полной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием омеги. Постепенно дрожь утихла, сменившись тяжелой, почти что блаженной расслабленностью. Воланд все так же сидел у него на коленях, уткнувшись лицом в его шею, безвольно отдав ему свой вес. — Он близко, да? — Тихо спросил Воланд, наконец отрывая голову от его плеча. Его голубые глаза были огромными и по-детски испуганными. —Да, — честно ответил Фагот, не отпуская его. — Но я ближе. Он провёл большим пальцем по его влажной щеке, смахивая невыплаканную слезу. — Я тебя не отпущу. Ни на секунду. — Ну не ври, — выдохнул брюнет, прижимаясь лбом ко лбу альфы. — Мы оба знаем, что придется... — Не дави, — выдохнул Фагот, притеревшись носом к его виску, успокаивая этим и его и себя. К концу дня Воланд был полностью разбит. Предвестники течки делали своё дело, высасывая из него все силы. Фагот, не спрашивая, собрал его вещи, взял его под локоть и почти силой увёл к машине. В салоне Воланд притих, снова уставившись в окно. Но тишина длилась недолго. Он старался сдержать себя в руках, вжимался к кресло сидения, но аромат Фагота, что заполонил салон машины, не давал ему покоя, заставляя его чуть ли не на стену лезть от желания сократить это мизерное расстояние и вновь прижаться к нему, вжаться, слиться в одно целое и не отпускать. Даже одежда, что ощущалась всей кожей особенно противно и раздражительно, тянула к этому телу, что сидело и спокойно рулило, везя их домой. Недолго он просидел. Когда они почти подъехали к дому омеги, Воланд оторвался от стекла и сложно посмотрел на альфу, тот почувстовал этот взгляд и повернулся к нему, но прежде чем он успел что-то сказать, Воланд наклонился и прижался губами к его щеке, потом к виску, потом к уголку губ. Это были не поцелуи, а скорее беспокойные, жадные прикосновения, будто он искал что-то, чего не мог найти. — Воланд... — попытался остановить его Фагот, сжимая руль. Его собственное тело отвечало на этот немой призыв, но он пытался сохранить рассудок. Они были на дороге. Но омега его не слушал. Его пальцы вцепились в плечо Фагота, он придвинулся ближе, и следующий поцелуй был уже в губы — горячий, влажный, полный отчаянной, неконтролируемой потребности. Он был солёным на вкус — от слёз что ли? Фагот с трудом оторвался, одним глазом следя за дорогой. — Подожди... Сейчас приедем... Но Воланд, словно во сне, снова потянулся к нему, его дыхание было частым и прерывистым. Он бормотал что-то невнятное, его руки скользили по груди альфы, цеплялись за воротник. Он пытался сдержать себя в узде, но что-то рвалось наружу с силой торнадо, сметая все барьеры его гордости. Он внутренне рычал, ненавидя себя за свою слабость и несдержанность, Фагота, что тот так пах и манил к себе. — Воланд, прекрати... — Его голос сорвался на хриплый рык, когда рука омеги скользнула по его торсу ниже. Он с силой, почти грубо, отстранил его, одной рукой удерживая руль. Как бы ему ни хотелось продолжить, он не мог допустить того, что они разбились бы в лепешку таким глупым образом. — Мы сейчас врежемся, ты понял? Успокойся. Брюнет, словно очнувшись, ломано отстранился и будто сжался на сидении. Сероглазый косо поглядел на него, не понимая его реакции. Воланд будто обиделся, что его наругали и виновато поджал губы. Фагот свернул на знакомую улицу, ведущую к дому Воланда. Машина плавно катилась по темной дороге, освещенной лишь фарами и редкими уличными фонарями. В салоне витало густое, неподвижное молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием Воланда. Он сидел, сжавшись в комок, упираясь лбом в холодное стекло. Казалось, вся его воля ушла на то, чтобы просто не прикоснуться к Фаготу снова. Но тело его помнило каждый момент той безумной, отчаянной дороги — жар его кожи, вкус его губ, мускусный запах, от которого кружилась голова. Машина мягко остановилась у обочины. Фагот заглушил двигатель, и в салон обрушилась оглушительная тишина, наполненная лишь шумом ветра за окном и собственным громким стуком сердца в ушах Воланда. Он потянулся к ручке, чтобы выбежать, сбежать, спрятаться в своем доме от этого всепоглощающего безумия. Но его рука дрожала так, что он не мог сжать рычаг. — Подожди, — тихо сказал Фагот. Его голос в тишине прозвучал как выстрел. Воланд замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как альфа поворачивается к нему, чувствовал его тяжелый взгляд на своем затылке. — Дай мне хотя бы попрощаться как следует, — прошептал Фагот. — Без этой... паники. И тогда Воланд медленно, будто против своей воли, повернулся к нему. Лунный свет, пробивавшийся через лобовое стекло, выхватывал из полумрака его лицо — бледное, с трепещущими от дыхания ноздрями, с губами, припухшими от их неистовых поцелуев в дороге. В его голубых глазах бушевала буря — стыд, страх и та самая животная потребность, которую он уже не мог сдержать, хотя пытался, но этот альфа не позволял, завладел всем его русскдком, всем существом... Он не сказал ни слова. Просто кивнул, коротко и почти незаметно. Фагот медленно, давая ему время отпрянуть, приблизился. Он не стал хватать его, не стал торопить события. Он просто поднес ладонь к его щеке. Кожа была горячей и влажной. Большой палец провел по его нижней губе, и Воланд невольно вздрогнул, прикрыв глаза. Их губы встретились не в яростном штурме, как раньше, а в медленном, почти исследующем прикосновении. Это был не поцелуй отчаяния. Это был поцелуй прощания. И от этого он был в тысячу раз более пронзительным. Воланд сдавленно промычал в его рот, перебивая своим мурчанием и облегчённым вздохом тихие, влажные звуки поцелуев. Фагот ответил ему глухим, сдавленным рыком где-то в горле. В полной тишине салона каждый звук казался оглушительным: их прерывистое дыхание, тихий, влажный звук соприкасающихся губ, сдавленный стон, вырвавшийся из груди омеги, когда пальцы блондина впились в его волосы, ласково потягивая и удерживая у себя. Каждый их следующий поцелуй был чуть глубже, чуть увереннее, но все еще с той же невыносимой нежностью. Воланд поднял руки и впутал пальцы в волосы Фагота, не притягивая, а просто держась, как за якорь. Рука альфы скользнула с его щеки на шею, большим пальцем нащупывая бешеную пульсацию под челюстью. Они дышали друг в друга, их горячее и прерывистое дыхание смешивалось. Слышно было, как поет кожа, когда их губы скользят друг по другу, как сдерживаемые стоны рвутся наружу. В салоне пахло ими — сладковатым озоном Воланда, густым мускусом Фагота, и чем-то еще... страхом и обещанием. Фагот оторвался первым, прижавшись к его лбу и смешивая их в унисон сбитые дыхания. — Завтра, — прошептал Фагот, его губы коснулись Воланда, когда он говорил. — Я приеду... Воланд лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его губы горели, все тело звенело, и эта тупая, тянущая боль внизу живота снова заявила о себе, но теперь она была не такой одинокой. Он с силой оторвался, отодвинулся, его грудь тяжело вздымалась. — Спокойной ночи, Фагот, — его голос прозвучал сипло и неестественно громко в тишине. И прежде чем альфа успел ответить, он выскочил из машины и почти бегом бросился к двери, скрываясь в темноте за ней. Фагот сидел, не двигаясь, еще долго после того, как свет зажегся в окне спальни. Его губы все еще чувствовали жар чужих губ, а в ушах стояло эхо их последнего, тихого поцелуя. Он провел языком по губам, ловя остатки его вкуса — кофе, стресс и что-то неуловимо сладкое, с горчинкой. Завтра. Оно висело в воздухе, тяжелое и неотвратимое, как запах надвигающейся грозы.