Война на два фронта

Если бы ему сказали, что течки с своим альфой проходят с таким больным, всепоглощающим удовольствием, Воланд бы лишь язвительно усмехнулся в ответ. Однако, убедившись на собственном опыте, он ограничился скупым, внутренним признанием. Тело было разбито, но приятно, как после долгой качественной тренировки. В голове стоял хаос, но это был их хаос, пропахший грозой, озоном, мускусом и миндалем и в этом был свой странный порядок. По хорошему, стоило смыть с себя пот, следы семени и три дня постельного безумия. Омега лениво кивнул сам себе, подмечая, что и белье пора отправить в стирку. Фагот в его объятиях зашевелился, и это слабое движение выдернуло брюнета из тягучих, сонных раздумий. Он запустил пальцы в светлые волосы альфы, то ли нарочно будя его, то ли просто потому, что мог это позволить. Позволять себе такие вольности было новой, пьянящей реальностью. — Мррхм... — Прохрипел Фагот, уткнувшись лицом в его шею. — Прекрати, вредина... ещё рано... Воланд не разобрал слов, но глухое, сонное ворчание заставило его глупо ухмыльнуться. Он завис, осознавая простой факт: за всю жизнь в течку он подпустил к себе только одного альфу. Более того — сам к нему прилип, как репей. С возвращением трезвого рассудка накатила и первая волна здравых мыслей. Он почти забыл о том, из-за кого эта вся история началась. Вот умора: маньяк-насильник свел его с его альфой. Теперь он мог называть Фагота своим без тени сомнений и задних мыслей. Второй парадокс: изматывающая течка дала ему передышку от липкого, вытягивающего душу чувства слежки, что преследовало его неделями. Их преследователь подарил ему альфу, а его инстинкт подарил временное забытье. Глупо. Нелепо. Он тихо, сдавленно рассмеялся. — Что ты там? Анекдоты сам себе травишь, а мне не рассказываешь? — Голос Фагота был хриплым от сна, но в нем уже чувствовалась привычная твердость. Воланд проморгался, переводя взгляд на его лицо. В серых глазах плескалось что-то теплое и непонятное, что заставляло его собственное сердце биться чуть беспорядочнее. — Да ты просто смешной, — глухо, почти беззвучно выдохнул омега, и в ответ на его щеке заплясала забавная мушка. — Я смешной? — Фагот хмыкнул, и его губы коснулись кожи на шее Воланда, обжигая ее дыханием. — Забавный. Потрепанный, — Воланд откинул голову, подставляя шею под его губы, и тихо прохрипел от наслаждения, уже не такого ослепляющего, как в пик течки, но от этого не менее ценного. — А от тебя, я смотрю, не осталось ни капли того дерзкого омеги, — скользя ласковыми поцелуями по постепенно бледнеющим засосам, проворчал альфа, поднимаясь к его уху. Тот ответил тихим, скрипучим смешком. — То, что я не хочу перекусить тебе глотку, не значит, что я стал добреньким из-за твоей волшебной палочки, — буркнул омега в его челюсть, потираясь носом о метку, а затем снова принимаясь вылизывать ее. Фагот издал сладкий, сдавленный звук и подался навстречу этой ласке. Из глубины его груди вырвалось тихое, вибрирующее мурлыканье. Воланд, воспользовавшись моментом, легким толчком перевернул его на спину и забрался сверху, не желая выпускать его из этого кокона тихого блаженства. Он не отдавал себе отчета, что делает, но его омежья натура требовала показать альфе коготки, сделав это так, чтобы тот не разозлился, а лишь сильнее привязался. Он будто прирос к своей метке на нем; язык рьяно скользил по заживающим рубцам, руки на сильной груди мяли кожу, оставляя белые следы от пальцев. А Фагот лежал под ним, полностью отдавшийся на волю этого урагана, и его руки лениво скользили по горячей спине, обходя каждый позвонок, слегка царапая кожу, оставляя легкие розовые полосы. Он позволял эту наглость, и Воланд, опьяненный этой свободой, льнул к нему еще сильнее, заполняя тишину спальни довольным мычанием и смачными звуками поцелуев, аккомпанируя мурчанию альфы. Разум Фагота медленно таял, как лед под солнцем. Каждая нервная нить, что помнила укол его зубов, теперь пела от прикосновения языка, и эта песня была о прощении и принятии. Казалось, сам воздух налился густым, золотистым медом, и каждое движение Воланда было медленным, тягучим и невероятно значимым. Он тонул. Тонул в их смешанном аромате, в смачных звуках поцелуев, в тихом мычании над своим ухом. И это было самое блаженное крушение в его жизни.