Война на два фронта

Воздух на улице был прохладным и свежим, но Воланд едва чувствовал его. Внутри все было сжато в один тугой, тревожный комок. Он накинул куртку, закинул рюкзак на плечо и, уже закрывая дверь, судорожно ткнул пальцем в номер Фагота. Нужно было предупредить, успокоить. Сказать, что он пошел в магазин, чтобы тот не развел панику на пустом месте, когда вернется домой и не обнаружит его там. Гудок прозвучал всего один раз. К шее, чуть ниже линии челюсти, с ледяной, неумолимой точностью прижалось что-то острое. Острый холодок мгновенно сменился жгучей болью — лезвие прочертило по коже тонкую, мокрую линию. Тело Воланда окаменело. Глоток воздуха застрял в горле, превратившись в короткий, сдавленный хрип. Телефон выпал из ослабевших пальцев и глухо шлепнулся на землю, экран с улыбающимся Фаготом и Бегемотом тут же покрылся паутиной трещин. Вот оно. Пришло. Мысли понеслись обрывками, ни одна не могла зацепиться. Отбиться? Ударить? Но нож у горла парализовал волю. И тут волна тошноты, та самая, что преследовала его все утро призрачным шлейфом, подкатила с новой, неудержимой силой. Горло сжалось спазмом, мир поплыл перед глазами. Он сглотнул едкую слюну, чувствуя, как слабость разливается по всему телу. Зря. Зря не поехал с ним. Зря не послушался. Но где-то в глубине, сквозь панику, пробивалось горькое, ясное понимание: его «паранойя» была звериным чутьем. За ними следили. Выжидали. Ждали, когда он останется один. Он сделал короткий, прерывистый вдох, и в нос ударил запах. Не просто чужой альфа. Горький, приторный, как перезрелые фрукты, с нотками пота и чего-то химического, словно дешевый одеколон, пытающийся заглушить вонь. И в этом коктейле он уловил нечто знакомое, от чего кровь застыла в жилах. Запах подавленной течки. Чужой, не его. Этот альфа... он подстраивался. Вычислял цикл. И если бы не Фагот, со своим мускусом, ворвавшимся в его жизнь и сбившим все внутренние часы... Твою ж мать, как я мог его не заметить? От него же разит за километр. Дьявол, щас блевану... — Что-то ты сегодня совсем не цветешь, — сиплый голос прозвучал прямо над ухом. Грубая ладонь с силой втолкнула его в приоткрытую дверь, обратно в прихожую. — И этим чужим духом от тебя разит... Выветрим его. Воланд попытался вырваться, сделать шаг в сторону, но ноги были ватными. Голова кружилась, в висках стучало. Лезвие снова прижалось к шее, напоминая о себе острой болью. Каждое его движение встречалось грубой силой, которая с легкостью ломала его хрупкое, внезапно обессилевшее сопротивление. — Чего ж ты такой бойкий? — Мужчина сильным толчком опрокинул его на лестницу, ведущую на второй этаж. Затылок Воланда больно стукнулся о ступеньку. — Тише, омега. Тише. Я же позвонил? Успел набрать?.. Жесткая, костлявая рука впилась в его волосы, дернула так, что в глазах потемнело от боли. Его оторвали от ступеней и потащили вверх, волоком. Затылок, плечи, спину — все било о деревянные края лестницы. Он попытался ухватиться за перила, но очередной рывок вырвал пальцы, оставив в них занозы. В спальне его швырнули вперед. Он не упал на мягкий матрас, а с размаху ударился поясницей о твердый деревянный бортик в ногах кровати. Воздух с силой вырвался из его легких, тело пронзила острая, обжигающая боль. Он скрючился, пытаясь отползти, прикрывая живот сжатыми в кулаки руками. — Ну что, красавчик? Понравился прием? — Сиплый голос прозвучал прямо над ним. Прежде чем он успел среагировать, в солнечное сплетение ему пришелся короткий, сокрушительный удар. Мир взорвался белой, немой агонией. Сознание поплыло, все внутренности сжались в один болезненный комок. Руки сами, без всякой команды, судорожно прижались к низу живота, защищая, закрывая. Его вырвало воздухом, горло спазмировало, не давая вдохнуть. — Ой, прости, не хотел так сильно, — фальшиво-сочувствующий голос прозвучал где-то сверху. Пальцы снова впились в его волосы и с силой оттащили от спинки, швырнув на центр кровати. Он упал на спину, беспомощный, как тряпичная кукла, все еще пытаясь отдышаться, все еще прижимая руки к животу, где пульсировала тупая, тревожная боль. — Вот так-то лучше. Видишь, как ты можешь быть покладистым? — Тяжелое тело придавило его к матрасу, отвратительный, горько-приторный запах ударил в нос, смешиваясь с запахом его собственного страха. Грубая ладонь легла на его шею, не сдавливая, но демонстрируя власть. — Ни метки, практически ни духа твоего альфы... Чистый холст. Люблю таких. Неиспорченных. Пусть и с чужим ароматом. Другой рукой он грубо рванул вниз джинсы Воланда. Тот зажмурился, стиснув зубы. Сопротивляться не было сил — только лежать и терпеть, уходя в себя, в тот уголок сознания, где еще пахло грозой и деревом. — Ничего, сейчас мы это исправим, — похабно прошептали ему прямо в ухо. — Наполню тебя так, что твой альфа будет чуять меня в тебе неделями. Будешь помнить, чьей ты был. Как ты предал его. Острые, неровные зубы снова впились в переход между плечом и шеей, прокусывая прямо сквозь одежду. Это была не метка, это было увечье — болезненное, рвущее плоть. Воланд застонал, не в силах сдержаться, и этот звук, казалось, лишь разжег насильника. Его грубо перевернули на живот. Пальцы, липкие и шершавые, впились в его бедра, оставляя синяки. И затем последовало вторжение. Это не было похоже ни на что. Грубое, сухое, разрывающее. Боль была ослепляющей, белой и горячей. Она прожигала его насквозь, выворачивая внутренности. Каждый толчок отдавался резкой болью внизу живота, и эта боль странным, чудовищным образом эхом отзывалась где-то выше, глубже — тупой, тянущей, живой. Казалось, каждый нерв внутри него кричит от ужаса и протеста. Он впился лицом в подушку, пытаясь заглушить собственные хрипы. Пальцы снова сжали простыню, но теперь уже не от ярости, а от бессилия. Он чувствовал каждое движение, каждый отвратительный толчок, чувствовал, как по его внутренностям бегут спазмы, смешивая боль с тошнотой. Мысль о том, что внутри него, в этом самом святом и уязвимом месте, теперь находится эта грязь, эта пакость, заставляла его сжиматься изнутри еще сильнее. — Вот так... вот так, омега, — сиплое дыхание над ним учащалось. — Принимай... Вся твоя гордость... сейчас вытечет из тебя вместе со мной... Как много параши случалось на этой кровати... Проклятье. — Это была последняя промелькнувшая в нем мысль. Воланд больше не думал о Фаготе. Он не думал ни о чем. Он просто существовал как сгусток боли, стыда и животного ужаса. Его мир сузился до этого матраса, до этого тела на нем, до этой разрывающей боли внутри и до тихого, навязчивого шепота в ушах, который обещал сделать его грязным навсегда. Он лежал неподвижно, сломленный, и ждал, когда это кончится, бессознательно прижимая руку к тому месту на животе, откуда исходила та самая, самая страшная боль. Машина Фагота тихо, но быстро остановилась у дома, задевая колесами обочину. Он вылетел из салона, еще на ходу тыкая пальцем в номер «Вредина» на своем телефоне. Гудки. Один. Два. И тут же, из травы у крыльца, донесся ответный, приглушенный вибрацией звук. Фагот замер, сердце ухнуло в пятки. Он медленно подошел и наклонился. В траве лежал телефон Воланда. На разбитом, но все еще работающем экране горела его собственная улыбающаяся фотография с Бегемотом, а над ней — коротко и емко: «Мой». Внутри Фагота что-то щелкнуло. Тревога, паника, страх — все это в мгновение ока испарилось, уступив место тихой, леденящей душу ярости. Она разлилась по венам вместо крови, сделала его движения плавными и точными, как у хищника. Он не стал ломиться в дверь. Войдя внутрь, он на мгновение задержался на кухне. Его взгляд упал на поварской нож, который он вчера точил, готовя ужин. Лезвие блестело, идеально острое. Он взял его. Рука не дрогнула. Пальцы с холодной увереностью обхватили ручку Поднимаясь по лестнице, он не издал ни звука. Каждый шаг был выверен. И с каждым шагом он чувствовал это — слабый, но отчетливый сигнал через свою собственную, еще свежую метку на челюсти. Не боль. Не страх. Пустоту. Искаженную, грязную пустоту, будто на священное место плеснули кислотой, а потом еще и плюнули. Его ярость закипала, становясь только холоднее, только острее. Дверь в спальню была приоткрыта. Он вошел, и картина, открывшаяся его глазам, навсегда врезалась в память. Спина незнакомого альфы. Его грязные, потные лопатки под кофтой. Ярко-белая кожа ягодиц, контрастирующая с загорелыми ногами. И ритмичные, отвратительные толчки, от которых все тело под ним, тело его Воланда, безвольно вздрагивало. И чужой отвратный запах, что заполонил всю комнату. Фагот подошел вплотную, бесшумно, как тень. Он пах смертью, и тот, похоже, этого не чувствовал, опьяненный своим названным правлением. — Ну, здравствуй, сладкий. — Раздалось гулкое рычание откуда-то сбоку и все замерло. Голос его был тих, низок, бархатен и абсолютно бесчеловечен. Омега ярче ощутил родной аромат, от которого ему самому стало немного легче, однако боли и тяжести во всем теле это не уняло. Одним молниеносным движением Фагот прижал лезвие ножа к шее альфы, прямо к пульсирующей артерии. — Как тебе в моем мальчишке? Уютно? Мужчина под ним от неожиданности, будто расстерял всю смелость, весь затрясся, его движения резко остановились. Он попытался дернуться, но лезвие впилось глубже. — Дернешься — прирежу. Даже думать не буду, — голос Фагота не изменил тона. Он действовал с мертвой хваткой, оттаскивая ошеломленного альфу прочь от кровати, от Воланда. Когда тот встал на ноги, блондин с силой ударил ему ногой под колени, заставив грузно осесть на пол. И тут его ярость, сдерживаемая до этого холодным расчетом, вырвалась наружу. Он не кричал. Он молча, методично, с сокрушительной силой бил его. Кулак в лицо. Локоть в висок. Колено в солнечное сплетение. Он бил, пока тот не обмяк и не потерял сознание, пока его собственные костяшки не содрались в кровь. Потом, тяжело дыша, он скрутил ему руки за спиной наручниками, приковав к холодной батарее в ужасно неудобной позе. Он сделал это с такой силой, что металл впился в запястья. Только тогда он поднял взгляд на кровать. Воланд лежал неподвижно, прижавшись лицом к подушке, все его тело было одним сплошным сгустком боли и унижения. Низ живота горел огнем, его будто резали изнутри тясячи лезвий, все внутри ныло и выворачивалось наружу. Фагот медленно подошел, его шаги теперь были слышны. Он застыл у кровати, смотря на брюнета, на его белые ягодицы с яркими красными пятнами от чужих пальцев, царапины на полуоголенной спине, окровавленное плечо. Его прошибло, глаза застелила пелена первобытной ярости к прикованному, к самому себе, что не успел, не защитил. Над его несносным мальчикшой надругались, осквернили, испортили гнусными прикосновениями... Блондин гулко зарычал, рык его поднимался откуда-то из глубин груди, тихий, почти неслышный, то рычание, что начиналось в горле одного, а заканчивалось в глотке другого. Он, окровавленными руками, осторожно коснулся его спины. Воланд вздрогнул всем телом, как от удара током, и бессознательно попытался отодвинуться, сжаться еще сильнее. Этот жест ранил Фагота больнее любого ножа. — Тише... тише, родной, это я... Все кончено, — он говорил мягко, настойчиво, пытаясь пробиться через стену шока и собственной слепой ярости. Его рука полностью легла на его спину, ощущая леденящий холод кожи. — Он больше не тронет. Я здесь. Брюнет боялся поднять глаза, его тошнило, живот крутило, чувство вины перед альфой и отвращения к самому себе сразу же окатило его волной, стоило родным рукам коснуться его. Но все же, он медленно, мучительно повернул голову. Его глаза были пустыми, в них не было ни злости, ни облегчения — только всепоглощающий стыд и отчаяние. — Прости... — Еле слышно пролепетал омега отводя взгляд в сторону. Его голос был беззвучным шепотом, сорванным до хрипоты. Альфу будто ледяной водой окатило. Фагот рухнул перед ним на колени, прижимаясь к его лицу своим, притираясь. — Я... я не... он... я... Он снова закрыл глаза, и по его вискам покатились слезы, горячие и безмолвные. — Ты ни в чем не виноват. Слышишь меня? — Сероглазый целовал его мокрое от лез лицо, гладил холодными и местами окровавленными руками. — Смотри на меня. Ты не виноват, слышишь меня? Я не злюсь на тебя. Не отводи глаза. — Его голос дрогнул, и он прижал лоб к его виску, вдыхая его испорченный, перепуганный запах. — Я должен был быть здесь. Это я виноват. Только я. Ты слышишь меня? Посмотри на меня. Воланд все же заглянул в эти серые глаза и, сморгнув горячую слезу, закивал, сильно закусывая и так искусанные губы. — Ты ни в чем не виноват. Ни в чем. Это он грязный. Это он животное. А ты... ты просто выжил. Ты молодец, что просто выжил. Я не злюсь. Я... — Фагот продолжал причитать тихим голосом, гладя его по волосам, по спине, пытаясь согреть, вернуть ему ощущение безопасности, которое было так чудовищно украдено. Воланд лежал и плакал, беззвучно, его тело временами содрогалось от подавленных рыданий. Он не мог поверить в эти слова. Он чувствовал себя оскверненным, испорченным навсегда, и никакие уверения не могли пробиться сквозь эту стену стыда и физической памяти о насилии. Но голос Фагота был якорем, единственным, что удерживало его от полного распада. — Не смотри на меня такого... Уйди... — Неслышно прошелестел Воланд, разрезая этим шепотом все существо альфы. Долговязый не спрашивал. Он видел, как брюнет бессильно пытается стереть с бедер следы насилия, и его сердце сжалось в стальные тиски. — Я сейчас вернусь. — На ухо выдохнул блондин и встал на ноги. Взяв с ванной полотенце, смоченное теплой водой, он молча, с щемящей нежностью, вытер его кожу, смывая липкую, чужеродную влагу. Каждое прикосновение было обещанием: «Я здесь. Я никуда не уйду, что бы ты ни говорил». Помог ему натянуть джинсы, застегнул молнию, его пальцы касались кожи Воланда с бесконечной осторожностью. Воланд не мог стоять. Ноги подкашивались, тело отказывалось слушаться. Фагот без лишних слов подхватил его на руки и понес вниз, в гостиную. Он усадил его на диван, закутал в тёплый, тяжелый плед, пытаясь согреть ледяную дрожь. — Ничего... все кончилось, — тихо повторял Фагот, гладя его по волосам, но взгляд Воланда был пустым и устремленным в никуда. — Бросишь... — Прошептал брюнет, голос его был плоским, лишенным эмоций. — Тебе такой не нужен... грязный... испорченный. Мать была права... не надо было выебываться... надо было быть тихим... удобным... — Замолчи, — голос Фагота прозвучал резко, но не со злостью, а с болью. Он снова взял его за лицо, заставляя встретиться взглядом. — Ты слышишь меня? Ты не вещь, чтобы быть в чем-то удобным. Ты — человек, личность, черт возьми, Воланд. Мой Воланд. Со своим противным характером, со своими шипами. И ты нужен мне. Именно таким. Колким и дерзким. Никто и ничто не может тебя «испортить» для меня. Это я не смог тебя защитить. Это моя вина. Только моя. Он прижал его голову к своему плечу, чувствуя, как то все тело продолжает мелко трястись. Прогремели шум наверху. Альфа пришел в себя. Фагот, поглядев на лестницу, медленно поднялся. Взгляд его вновь похолодел. — Я сейчас вернусь. Сиди тут, — в висок выдохнул блондин, оставляя на нем долгий поцелуй, прекрасно зная, как это обычно действовало на омегу. Он поймал кивок Воланда, больше похожий на судорогу, и только тогда направился наверх. Мужчина, прикованный к батарее, пытался вырваться. Его глаза, полные животного страха, встретились с ледяным взглядом Фагота. Тот безразлично ткнул ему в лицо носком ботинка, заставив откинуться назад, и опустился на корточки прямо перед ним. В его руке все так же был тот самый нож. — Ну что, герой? — Голос Фагота был тихим и спокойным. — Расскажешь, зачем ты это делаешь? — Он склонил голову в бок, смотря страшными глазами на мужчину, что судорожно дергал онемевшие руки, пытаясь их выпутать из кандалов и размять от их же грубой сцепки. — Или мне самому догадаться? Бросила тебя твоя омега, да? Изменяла? А ты вместо того, чтобы понять почему она это делала, решил, как подобает ничтожеству, что все омеги виноваты? Не буду говорить за всех, всякое может быть и твоя омега и правда могла быть той еще оторвой. Ну а ты решил же, что они все шлюхи, которым нужно показать их место? Скованный что-то просипел, попытался плюнуть, но Фагот на это никак не отреагировал и с беспристрастным лицом опустился рядом на корточки. В руках его сверкнуло от дневного света, льющегося из окна, лезвие ножа. — Молчишь? Не важно. Знаешь, что я тебе скажу? — Фагот наклонился ближе, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его глаза были пустыми, как у акулы. — Ты — позор. И омега твоя, какой бы она ни была, была права, что бросила такого ублюдка, как ты. Ты же ничтожество. Ты гниль. — Да че ты понимаешь? Кто ты вообще такой?— Прошипел арестованный и инстинктивно дернулся, пытаясь выпутать руки из цепких кандалов. — Сам нашёл себе покладистого и радуется... Фагот окинул мужчину безразличным взглядом и оставил свой взор на его спавшей эрекции. Штаны-то ему никто не надел. — Тебе просто повезло, что этому "покладистому" сегодня было не очень хорошо. Так бы тебе зад надрал этот самый омега даже похлеще чем я. — Просипел Фагот, приближаясь ещё ближе. — Ну, а пока моя сладость восстанавливается, я буду мстить за него. Знаешь, я бы сделал это медленно, но... Ебучий протокол не позволяет. Блондин жестко оскалился во все зубы и резко воткнул нож промеж ног альфы в пол, отчего тот громко вскрикнул. — Перестань! — Ой, как мы запели. Голосок прорезался? Перестать? — Зло рыкнул долговязый, вновь и вновь повторяя это же действие с особой жестокостью. — Перестать? Перестать? Перестать?! Я перестану, когда отрежу тебе всю твою маленькую команду и поставлю твои мозги на место. Хотя знаешь, — Фагот ненадолго остановился, взяв нож в руки и поднеся его к своему лицу, — начальство мне за это спасибо не скажет, но зато я буду чертовски доволен тем, что справедливость восторжествует. Я сделаю так, что ты будешь мучиться всю свою оставшуюся жизнь. Даже когда тебя выпустят, тебя будет грызть не только совесть. Фагот резко и неожиданно взметнул рукой, лезвие блеснуло, отбросив юркий солнечный зайчик по стенам, и вновь вонзил нож в пол, окрапив себе кровью лицо, смотря на то, как белеет лицо мужчины. Следом раздался запоздалый, оглушительный вопль, который тут же перешел в скулеж. Блондин отступил на шаг, глядя, как кровь заливает пол. Он посмотрел на отсеченную плоть у своих ног и с холодным презрением раздавил ее каблуком. Когда тот издал от этого действа, болезненный стон, Фагот невольно растянулся в жесткой улыбке. — Чувствуешь? На одного гандона в мире стало меньше. — Равнодушно констатировал он, глядя в закатывающиеся от боли и ужаса глаза мужчины. — Но ты не переживай, я ж не изверг какой. Я не дам тебе подохнуть. Ты будешь гнить в камере, смотреть на свой член... — Блондин наигранно замялся, — ой, точно, у тебя же его больше нет. — Фагот отодвинул от хозяина его расплющенный орган. — И будешь думать, какой же ты жалкий. Омега бросила, члена нет. Ты не альфа, ты никогда им не был. И уже никогда не будешь Он оставил его, спускаясь обратно к своему омеге, по пути вытирая рукавами кровь с лица. Тот сидел в той же позе, что его и оставили некоторое время назад. Мужчина сверху истошно скулил, на что брюнета аж передернуло и он, непонимающе и как-то по-новому взглянул на альфу. Фагот, как ни в чем не бывало достал телефон, его руки с новыми каплями крови даже не думали дрожать. — Капитан. Высылайте наряд и скорую. Рыбка по нашему делу задержана. В доме Воланда. Жив, но требует медицинской помощи. Желательно, как можно скорее. Не медлите там. — Он бросил взгляд на голубоглазого. Он не сказал, что он сделал, как бы капитан на него не кричал. — Поторопитесь, истечет. — Что... Что ты сделал? — Вопросил Воланд, когда альфа опустился в его коленях на пол и положил ему на руки голову. — Да так... — Выдохнул Фагот и сильнее уткнулся носом в его живот. Омега тихо вздрогнул от такого контакта, но тянущая боль в нем старнно приутихла, стоило альфе прижаться к нему. Воланд осторожно впутался пальцами в светлые волосы, робко прижимая чужую голову плотнее к себе. — Не забивай голову. Не думай об этом. Все закончилось. Ты живой. Ты со мной. Вскоре дом наполнился людьми, сиренами и громкими голосами. Капитан, ворвавшись в спальню, остолбенел от увиденного. Он резко развернулся к Фаготу, который стоял в дверях, невозмутимый, с окровавленными руками и нечитаемым взглядом. — Фагот! Блять! Это что?! — Заорал капитан так, что, казалось, задрожали стены. Его лицо побагровело. — Это что за самосуд, а?! Я тебя уволю к хуям собачьим! Ты вообще понимаешь, что ты натворил?! Фагот не моргнул глазом. Но в его обычно спокойных серых глазах загорелся холодный огонь. — Я задержал нашего убийцу, — его голос прозвучал резко и громко, перекрывая капитана. — Как и требовалось. — Задержал?! — Капитан истерично захохотал, указывая на истекающего кровью мужчину, которого обступили санитары. — Это ты называешь задержанием?! Да ты его кастрировал, ублюдок! — Он пытался оказать сопротивление при задержании, — парировал Фагот, его голос начал набирать громкость, в нем впервые зазвенели стальные нотки ярости. — Я защищался. И защищал потерпевшего. — Какого хуя ты вообще занимаешься таким самомудом?! — Продолжал орать капитан. — Где твой напарник?! Где протокол?! — Мой напарник, — Фагот сделал шаг вперед, и его фигура вдруг показалась заполняющей весь дверной проем, — лежит внизу в шоке после того, как этот ублюдок его изнасиловал! А вы о протоколах мне тут рассказываете?! Его голос сорвался на рык, и капитан на секунду отступил, пораженный этой вспышкой. — Ты вышел за рамки, Фагот! — попытался вернуть себе инициативу капитан, но уже без прежней уверенности. — ВЫШЕЛ ЗА РАМКИ?! — Блондин окончательно взорвался. Годы сдержанности и контроля рухнули в одно мгновение. — А ОН, — он резко ткнул пальцем в сторону кастрированного, — он не выходил за рамки, да?! Когда насиловал беззащитных омег в их же доме?! Когда он кусал их против воли? Он играл по правилам?! Я бы ему и руки отрезал, сука, чтобы больше ни к кому не смел прикасаться! И ноги, чтобы никуда больше ходить не смог. Он это ЗАСЛУЖИЛ! Пусть сидит и гниет в своей клетке, смакуя, на что он больше никогда не сможет даже посмотреть! Это называется СПРАВЕДЛИВОСТЬ! Редкая вещь в нашем мире, кстати. Он стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты, а взгляд выжигал все на своем пути. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая только хрипами прикованного альфы. Даже капитан не нашелся что ответить, видя перед собой не сотрудника, а раненого зверя, защищающего свою пару. Фагот резко развернулся и вышел, спускаясь вниз, к Воланду, оставив капитана разбираться с последствиями его правосудия. Спустившись в гостиную, он снова стал тем самым сдержанным альфой, каким его всегда знали. Но теперь эта сдержанность была хрупкой, как тонкий лед над пустотой. Он подошел к дивану, где Воланд сидел, закутанный в плед, и казался меньше, чем обычно, словно пытался исчезнуть внутри его складок. Фагот снова опустился перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне. Его руки, все еще в засохшей крови, лежали на коленях ладонями вверх — жест покорности, просьбы о прощении. — Врачи скоро осмотрят тебя, — тихо сказал он. Его голос был хриплым после недавней вспышки гнева. — Нужно проверить... все. Воланд не поднял глаз. Он смотрел куда-то в сторону, в пустоту, его пальцы бесцельно теребили край пледа. — Зачем? — Его голос был плоским, безжизненным. — Все и так ясно. Он... сделал что хотел. — Не говори так, — голос Фагота дрогнул. Он хотел прикоснуться, обнять, но боялся. Боялся вызвать новый приступ паники, отторжения. Эта невидимая стена была для него мучительнее любого крика. — Тебе помогут... Вылечат... От всего. Я обещаю. — От всего не вылечишь, — Воланд покачал головой, и в его глазах наконец мелькнула искра — не жизни, а горькой, саморазрушительной иронии. — Теперь я... испорченный товар. Ты это чувствуешь, да? Этот запах... его запах на мне. Во мне... — Нет, — Фагот сказал это с такой силой, что омега наконец взглянул на него. В серых глазах альфы не было ни капли отвращения или сомнения. Только боль и бесконечная, непоколебимая преданность. — Я чувствую только тебя. Только моего омегу, которому причинили боль. И я никуда не уйду. — Ты должен, — прошептал Воланд, и его голос наконец сломался, в нем послышались слезы. — Ты... ты альфа. Ты не можешь... не должен терпеть рядом с собой... это. Все будут знать. Все будут шептаться. Твой омега, которого... — Пусть шепчутся! — Фагот не выдержал и схватил его за руки, осторожно, но настойчиво. — Мне плевать, что они думают! Мне плевать на всех! Ты думаешь, для меня что-то изменилось? Ты думаешь, я смотрю на тебя и вижу что-то кроме человека, который нужен мне больше жизни? Он притянул его руки к своей груди, к тому месту, где бешено стучало сердце. — Он забрал у тебя чувство безопасности. Он причинил тебе боль. Но он не забрал тебя у меня. И не заберет. Никогда. Воланд смотрел на него, и по его бледным щекам медленно потекли слезы. Это были не истеричные рыдания, а тихие, безнадежные слезы того, кто не может поверить в свое спасение. — Я себя ненавижу, — выдавил он. — За то, что не смог дать отпор. За то, что просто... лежал. — Ты выжил, — Фагот сказал это так просто, как будто это был самый главный факт во вселенной. — Ты выбрал выжить. И я благодарен за этот выбор. Все остальное не имеет значения. Он не отпускал его руки, сидя перед ним на коленях, как рыцарь перед своим сюзереном. Угроза миновала, но между ними повисла новая, куда более сложная битва — с призраками стыда, вины и травмы. И Фагот был полон решимости сражаться в этой битве за них обоих, даже если его омега пока не верил в победу. Его тихая, непоколебимая уверенность была единственным якорем в этом хаосе, и он не собирался его отпускать.