Война на два фронта

Свет раннего утра, бледный и безжалостный, пробивался сквозь жалюзи, рассекая полумрак палаты на полосы. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим хлоркой, лекарствами и тихим отчаянием. Тишину нарушало лишь монотонное щелканье часов, отсчитывающих секунды, катившиеся в никуда. Воланд лежал на койке, застывший, уставившись в потолок. Его лицо было восковым и прозрачным от бессонницы и шока. Темные круги под глазами казались синяками. Одна рука, с катетером и капельницей, лежала поверх тонкого больничного одеяла, пальцы бесцельно теребили шершавую ткань. Он не спал. Он просто существовал, отключив все системы, кроме самой базовой — дыхания и сердцебиения. Его взгляд был пустым и направленным внутрь себя, в ту темноту, куда он сбежал от невыносимой реальности. Дверь открылась с тихим щелчком. В проеме стоял Фагот. Он был воплощением краха. Потрёпанный, осунувшийся, уставший до такой степени, что каждое движение давалось ему с видимым усилием. Он сменил окровавленную футболку на чистую рубашку, что висела в шкафу его кабинета, но это не могло скрыть состояния полного опустошения. Лицо покрывала густая щетина, под глазами залегла серая тень бессонницы, а в самих глазах стояла пустота, в которой плавали осколки ужаса, вины и немого вопроса: «Как я мог это допустить?». Он шагнул внутрь, и дверь медленно закрылась за его спиной, отсекая шум коридора. Его взгляд, острый и сканирующий даже в состоянии полного изнеможения, мгновенно прирос к Воланду. Он провел им по повязке на шее, задержался на предплечьях и кистях, покрытых сине-багровыми подтеками и ссадинами — явных следах того, как Воланд инстинктивно прикрывался, подставляя руки под удары, по абсолютно неподвижной фигуре, и каждый обнаруженный след боли отзывался в нем свежим ударом. Блондин не сказал ни слова. Он медленно, словно боясь спугнуть призрак или развалить хрупкую реальность, пересек комнату и опустился на край кровати. Пружины тихо скрипнули под его весом. Он не смотрел Воланду в глаза, а смотрел на его руку — ту самую, что обычно была такой живой и выразительной, а сейчас лежала холодная и безвольная. Осторожно, как будто прикасаясь к осколку бомбы, он положил свою ладонь поверх его холодной, безжизненной руки, аккуратно обходя пальцами самый темный синяк на тыльной стороне кисти. Его пальцы были в ссадинах и синяках, кожа — шершавой. Сначала он просто сидел, передавая свое тепло, а потом большой палец начал медленно, почти незаметно водить по неповрежденному участку кожи на внутренней стороне запястья. Круговыми движениями. Словно пытаясь стереть невидимую грязь, боль, память. Тишина стояла густая, давящая. Ее нарушало лишь их тихое дыхание. — Прости. — Голос Фагота прозвучал хрипло, сорвано, разрывая тишину, как ржавый гвоздь. Это слово было вырвано из самой глубины его израненной души. Слово повисло в воздухе, тяжелое и бесполезное. Воланд не шелохнулся. Его взгляд оставался прикованным к потолку. — За что? — Прозвучало плоско, безжизненно, лишеннно какой-либо итонации и смысла. — Ты его поймал. Миссия выполнена. Отличная работа. — Я опоздал. — Голос альфы дрогнул, выдавая всю глубину отчаяния. Он сильнее сжал неподвижную руку, пытаясь через это прикосновение передать хоть крупицу своего раскаяния. Воланд горько и коротко усмехнулся. Этот звук был больше похож на предсмертный хрип. — Ты приехал именно тогда, когда должен был приехать. По сценарию. Чтобы застать кульминацию. Идеальный тайминг. — Не говори так. — Долговязый наклонился ближе, его лоб почти касался виска Воланда. — Не смей так говорить. Я тебя умоляю. — Его голос сорвался на низкий, рычащий шепот, полный боли. Воланд наконец повернул голову. Его голубые глаза, всегда такие острые и живые, теперь были двумя осколками льда, в которых не отражалось ничего, кроме пустоты. — А как говорить, Фагот? Спасибо, что пришел меня выручать? Я лежал и думал... как же я глуп. Надо было просто... расслабиться и получить удовольствие. Может, он и правда показал бы мне, «мое место». Раз уж я его так и не нашел. Это была атака. Отчаянная, ядовитая попытка спровоцировать, заставить Фагота подтвердить его самые худшие страхи о себе. Заставить его оттолкнуть, дать окончательный приговор. Блондин видел эту игру на самоуничтожение и отказывался в нее играть. — Замолчи. — Его голос стал резким, но негромким. Он придвинулся еще ближе, их лбы соприкоснулись. — Я чувствую, как тебе плохо. Я вижу. Вижу каждую твою мысль. - Альфа мягко обхватил руку брюнета своими пальцами и, погладив большими пальцами его ладонь, прижал к его метке на своей челюсти, что практически стала однородного телесного цвета. – Хрен ты меня оттолкнешь. Воланд отвел взгляд, косясь на его рубашку. — От тебя пахнет участком. И... кровью. Его кровью. — А ты пахнешь собой. — Фагот не отступил ни на миллиметр, его дыхание горячим облаком обжигало щеку Воланда. — Моим омегой. Которому больно. И которого я никуда не отпущу. Слышишь? Никуда. Не выдержав дистанции, альфа осторожно, но с отчаянной решимостью лег рядом с ним на узкую больничную кровать, поверх одеяла. Он не давил весом, а просто прижимался всем телом, сбоку, обвивая его рукой, создавая живой, дышащий барьер между ним и остальным миром. Он зарылся лицом в его волосы на виске, вдыхая его запах — запах боли и больницы, но под ним — его, единственный, родной, тускло смешанный с чужим, противным. Фагот проигнорировал чужой аромат, как бы внутреннему альфе он не нравился. Он, наоборот, прижался ближе, провел ладонью по его телу, чтобы добраться до его лица, погладить нежную кожу под глазами, вытирая несуществующие слезы. — Я не спал. Всю ночь. В участке заполнял дурацкие бумажкии. Потом выслушивал от капитана его монолог о том, как я не умею держать себя в руках и, как позволяю себе слишком многое, чтобы устраивать самосуд... — Его шепот был прерывистым. — Я его не слушал, думал только о тебе. О том, как ты здесь один. Черт возьми... — Голос сорвался, перешел в хрип, — ...как же я боялся к тебе вернуться и... и не услышать твоего дыхания. Воланд зажмурился. Его тело, до этого бывшее деревянным, сначала напряглось еще сильнее, а потом, против воли, начало мелко, часто дрожать. Это не были рыдания. Это была та самая, вырвавшаяся наружу дрожь, которую он сдерживал все эти часы. Слезы текли по его вискам сами собой, горячие и беззвучные, впитываясь в подушку. — Я... я чувствую его везде. Внутри. — Сдавленно, с трудом выдавил он, шумно глотая воздух. — Этот запах... он въелся в кожу. В легкие. Я отскребаю, а он... он остается. Я грязный. — В голосе его застыл едкий, режущий стыд, ощущение оскверненности, которое, казалось, пропитало каждую клетку его тела. — Нет. — Фагот прижал его крепче, его голос стал твердым, властным, альфьим, перекрывая шепот самоуничижения. Он чувственно скользил поцелуями по мокрым вискам, стараясь его успокоить. — Ты мой. И мой запах всегда будет сильнее. Я буду рядом, пока ты не поверишь в это. Я буду с тобой, пока ты не начнешь пахнуть только мной. Я не уйду. Понял? Я. Не. Уйду. Как бы ты меня не отталкивал. Дверь палаты открылась. На пороге стоял врач, и Фагот, увидев его, почувствовал странное, мимолетное облегчение. Это был не просто дежурный эскулап. Это был Рафаил, или попросту Раф, как звали его все, кто с ним работал. Высокий, сухопарый мужчина с вороновыми волосами, собранными в короткий хвост, и пронзительными карими глазами, которые видели, кажется, все внутренности человека — и физические, и душевные. Его имя, столь не подходящее к его демонической внешности, стало в их кругу своеобразной шуткой: «Раф не лечит, Раф заключает сделки с твоими болезнями». Они познакомились лет пять назад на месте массовой аварии, где Раф, тогда еще работавший в «скорой», в одиночку организовал сортировку и оказание помощи с такой леденящей эффективностью, что даже бывалые оперативники смотрели на него с уважением. Сейчас же он переквалифицировался в геникологию, но с тех пор их пути пересекались не раз, и Фагот знал — если Раф взялся за дело, шансы есть всегда, даже когда их, казалось бы, не осталось вовсе. — Коллега, не ожидал, что ты решишь остепениться. — Голос Рафа был низким и ровным, без обычной для больницы слащавой сочувственности. Он окинул взглядом Фагота, считывая его состояние с одного взгляда, и коротко кивнул. — Вижу, ситуация развивалась по наихудшему сценарию. Он подошел ближе, его взгляд скользнул по Воланду, задержался на синяках на руках, на повязке на шее, на абсолютно отрешенном выражении лица. — Ну что, солдат, — обратился он к Воланду, и в его тоне не было снисхождения, а скорее... уважение к масштабу понесенных потерь. — Доложите обстановку. Голова кружится? Тошнота? Где болит, кроме очевидного? Брюнет, будто не в силах вымолвить ни слова, просто мотал головой, пряча лицо в плече Фагота, в его запахе, в единственном убежище. — Не жаловался, — ответил за него блондин хрипло, даже не думая отпускать его. Его поза была красноречивее любых слов — защитная, собственническая. Врач кивнул, его взгляд проскользил по Воланду — оценивающий, без слащавого сочувствия, но и без осуждения. Чистая профессия. — Что ж, — начал он, тщательно подбирая слова. — Учитывая тяжесть вчерашних событий, объективно, твое состояние... стабильно. Организм справляется. Но он работает на пределе возможностей. У тебя сильнейший гормональный дисбаланс — ожидаемая реакция на экстремальный стресс. Также, — Раф сделал небольшую, тактичную паузу, — чужая метка на шее была глубокой, я ее обработал и наложил специальную повязку с феромон-блокирующей пропиткой. Но процесс отторжения чужеродных биологических маркеров организмом будет болезненным и долгим. Возможны головные боли, тошнота, бессонница, субфебрильная температура. Это нормальная, хоть и неприятная, иммунная реакция. Фагот почувствовал, как Воланд непроизвольно вздрогнул при словах «чужая метка». Он прижал его еще сильнее, пытаясь своим телом заблокировать эту боль. — Самое тревожное на данный момент, — продолжил доктор, глядя уже в основном на Фагота, — это общее истощение ресурсов. Организм пытается одновременно залечить физические травмы, стабилизировать гормональный фон и справиться с колоссальной психологической нагрузкой. Ты в состоянии глубокого стресса. Все резервы исчерпаны. Тебе нужен не просто отдых. Тебе нужен режим максимального щажения. Полный покой. Физический и, что важнее, эмоциональный. Никаких нервных потрясений, никаких дополнительных триггеров. Малейший всплеск кортизола и адреналина может спровоцировать новый, уже системный срыв. Ты понимаешь степень ответственности, солдат? Воланд молча кивает, уткнувшись лицом в Фагота. Врач переводит взгляд на альфу, и в его глазах появляется что-то более личное, более тяжелое. Внутри блондина что-то холодное и тяжелое упало в самое нутро. Он понял, что сейчас последует нечто, оставшееся за кадром. — Перед тем, как мы, коллега, выйдем, чтобы обсудить некоторые организационные моменты по выписке и дальнейшей терапии, — врач говорил вежливо, но с такой неоспоримой интонацией, что не остается сомнений — это не просьба. — Скажу еще вот о чем. Раф тяжело вздохнул и откинул пару бумажек на планшете. — При осмотре, — доктор тщательно подбирал слова, — я зафиксировал повреждения. Неопасные для жизни, не критические, но... присутствующие. В области репродуктивных органов. Воздух в палате стал густым и колючим. Фагот почувствовал, как по его спине пробежал ледяной сквозняк. Воланд не шелохнулся, но его пальцы судорожно сжали край простыни. — Слизистая травмирована, — врач говорил четко, без прикрас, но и без лишней жестокости. — Есть микроразрывы, гематомы. Воспалительный процесс, ожидаемо. Ничего, что не поддается лечению при должном уходе и полном покое. Он сделал паузу, давая словам улечься. Воланд опустил голову, его плечи сгорбились еще сильнее. Еще одно клеймо. Еще одно доказательство его "испорченности". — Что... что нужно делать? — Тихо, хрипло спросил Фагот, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. — Покой. Абсолютный. Никакой нагрузки, — Раф посмотрел прямо на блондина, и в его взгляде был жесткий, недвусмысленный приказ. — Ни физической, ни... интимной. Понятно? Любое напряжение, давление — и процесс заживления пойдет насмарку, рискуя перейти в хроническую форму. Я пропишу противовоспалительные свечи и специальные мази. — Он снова посмотрел на Воланда. — Тебе придется их использовать. Самому, или... — его взгляд скользнул к Фаготу. — Я помогу, — немедленно, без тени сомнения, сказал Фагот. Его голос был твердым. Это была не просьба, а констатация факта. Воланд сглотнул и кивнул, коротко и резко, все так же не глядя ни на кого. Стыд жгучей волной подкатил к горлу. Теперь он был не просто грязным. Он был сломанным и внутри. — Хорошо, — заключил Раф. — Заживет. Не сразу, но заживет. Главное — не навредить себе снова. Теперь, — он снова кивнул Фаготу, — выйдем, не будем тревожить нашего солдата этой бумажной бюрократией. Фагот медленно, будто сквозь воду, поднялся с кровати. Его рука на секунду задержалась на руке Воланда — последняя ниточка, связывающая его с реальностью. Потом он разжал пальцы и, бросив на Воланда последний, полный немой тревоги взгляд, вышел за врачом в коридор. Дверь закрылась. Раф отошел на несколько шагов от палаты, прислонился к стене и скрестил руки на груди. Его темные глаза изучали Фагота. — Ну, Фагот, — начал он, отбросив формальности. — Твоего ершистого парня конкретно перемололи. Докладываю начистоту, как ты любишь. Фагот молча кивнул, готовый принять любой приговор. — Он не просто в шоке. Он — в отказе. Мозг взял и щелкнул выключателем, чтобы не сгореть от перегрузки. Сейчас он сидит в глухой бетонной коробке без окон и дверей, в самой глубине своего сознания. И кричать туда бесполезно. — Так что делать? — Голос Фагота сорвался на хриплый шепот. — Ломать стены? Нет. Сидеть у этой коробки и греться об нее. Постоянно. — Раф сделал паузу, давая словам улечься. — Тактильность. Твоя главная работа сейчас. Он будет отнекиваться, огрызаться, отползать. Ты обязан быть настойчивым, как голодный комар. Гладить по волосам. По спине. Целовать в висок, в макушку, в общем, везде. Прижиматься, чтобы он чувствовал твое тепло и вес. Тереться о него как кот, помечать своим запахом. Ему нужно кожей, на физическом уровне, ощущать, что он не стал изгоем. Что он твой. Его психика его гробит, а твое тело должно стать противоядием. Только так. Никакого давления — только чистая, животная ласка. Усвоил? — Усвоил, — Фагот сглотнул. — Отлично. Теперь про его новое «украшение» на шее, — Раф мотнул головой в сторону палаты. — Я ее, конечно, почистил и заклеил, но это надолго. Она будет ныть, зудеть, может, даже гноиться. Организм будет ее отторгать, как инородное тело. И твоя задача — зализывать ее. Да, именно так, по-волчьи. Твоя слюна — лучший антисептик и природный транквилизатор для его нервной системы. Каждый раз, когда будешь рядом, обрабатывай. Это будет посылать в его мозг сигнал: «Свой. Безопасность. Защита». — А... перекрыть ее? — Тихо спросил Фагот. — Своей? Он может попросить... — Ни в коем случае! — Ответ Рафа прозвучал резко и категорично. Он шагнул ближе. — Фагот, пойми. Его организм сейчас — как стеклянная ваза, которую уже уронили, и она треснула. Новый укус, новая рана, адреналиновый всплеск, боль... Это та самая капля, что пустит трещину дальше, и все развалится на осколки. Сначала — стабилизация. Сначала мы лечим ту рану, что есть. Потом, когда он окрепнет, когда я скажу, что можно, — тогда и будешь метить своего омегу. Сначала мы его собираем. Понятна диспозиция? — Понятна, — Фагот почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мысль о том, что его укус может стать последним ударом, была невыносима. — А теперь отбросим формальности. Время дорого. — Его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Самый важный вопрос. Когда у него была течка? И была ли между вами связь? Не для протокола. Фагот, застигнутый врасплох прямой постановкой вопроса, на мгновение замешкался, мозг лихорадочно прошелся по датам. — Да... За неделю до... до того, как всё это случилось. И да... связь была. — Он сглотнул, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда и горькой ностальгии по тем дням, когда всё было иначе. Раф медленно кивнул, сверяясь с данными на планшете. Его лицо стало непроницаемо серьезным. — Логично. Что ж, тогда ситуация приобретает новый, крайне сложный оборот. — Он поднял взгляд на Фагота. — Анализы показывают беременность. Срок минимальный, две-три недели. И я намеренно не стал говорить об этом ему. Сейчас эта информация для него — яд. Она добьет его быстрее любой инфекции. Раф сделал паузу, давая Фаготу осознать услышанное. Тот стоял, не двигаясь, лицо его побледнело. Слово «беременность» прозвучало не как диагноз, а как приговор, обрушившийся на голову. Фагот отшатнулся, будто получив физический удар в солнечное сплетение. Воздух с шипом вырвался из его легких. Он инстинктивно схватился за холодный подоконник, чтобы не осесть на пол. Перед глазами поплыли темные пятна, в ушах зазвенело. Его мозг, затуманенный усталостью и горем, с лихорадочной скоростью пронес хронологию: их первая, неистовая течка, тот самый день, когда они забыли обо всем на свете... и этот небольшой промежуток времени до кошмара. Все сходилось с чудовищной, неопровержимой точностью. — Ты уверен? — Его голос был хриплым шепотом. — Ошибка исключена? Может, это на фоне гормонального сбоя...? — Анализ подтвержден лабораторно, — Раф покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на профессиональную жалость. — Ошибка исключена. Врач сделал паузу, давая Фаготу осознать услышанное. Тот стоял, не двигаясь, лицо его побледнело. Тот оперся о стену, шумно дыша. — Ответь мне как другу, ты его любишь? Именно его, этого колючего, сложного парня, что сейчас разбит там внутри? Вопрос повис в воздухе, простой и оголенный. Фагот не ожидал этого. Он смотрел на Рафа, и все маски, все защитные барьеры, которые он выстраивал за эти сутки, рухнули в одно мгновение. Ему не нужно было думать над ответом. Он шел из самой глубины, из того места, где жила та самая, первая кофейня, их прогулки и та ночь, что перевернула всё. — Да, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся вселенная. — Да, черт возьми. К чему вопрос? К чему ты клонишь? Раф медленно кивнул, и в его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. — Хорошо. Тогда... — Врач, кажется, впервые замялся. — Понимаю, что я поступаю непрофессионально, но... Я должен поставить тебя перед выбором, Фагот. Тебя, как его альфу. — Что такое? — Долговязый потерянно провел рукой по лицу. — Говори, не тяни. — Организм твоего омеги, истощен до предела. Он воспринимает беременность как очередную травму, непосильную ношу. Шансы выносить — крайне низки. Любой стресс, любой приступ паники — и всё. Мы можем не пытаться бороться и сосредоточиться только на его психике. Или... мы можем попытаться сохранить ребенка. Твоего и его ребенка. Но это значит, что тебе придется выстроить вокруг него такую среду, такое абсолютное спокойствие и любовь, чтобы у этого зародыша, у этой частички вас обоих, был хоть какой-то шанс зацепиться за жизнь. Решай. Сейчас. Сердце Фагота заколотилось с такой силой, что он почувствовал его стук в висках. Перед его глазами пронеслись образы: яростный, живой Воланд, каким он был... его улыбка... его смех... и эта крошечная, ни в чем не повинная жизнь, их жизнь, зачатая в те дни страсти и безумия, когда они наконец признались себе в своих чувствах. Мысль о том, чтобы добровольно от нее отказаться, была чудовищной. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Я? Я решать..? — Альфа с ужасом огляделся, словно пытался высмотреть на стенах помощь. — П-почему? Разве... Разве... не надо сказать ему?.. — Если я ему скажу, Фаг, я боюсь, что он сорвется, что его эта новость добьёт. — Тихо, взволнованно повторил врач. — Но... Это же... Его же тело... Как он... Может не знать..? — Лепетал Фагот, вновь проводя рукой по лицу. Он старался взять себя в руки, но уставшее тело било дрожью. Он не спал сутки. Мозг не соображал от усталости и пережитого потрясения. — Фаг, еще раз тебе говорю, — голос Рафа понизился до шепота, — у него сейчас такое состояние, что любое потрясение добьет его, он не справится... Блондин тяжело вздохнул. Из горла его вырвался треснувший звук. — Не справится? То есть... То есть он... Я... Мы его... Потеряем, ну... Ну, то есть, ребёнка..? — Фагот старался взять себя в руки, но события прошедших дней никак не хотели укладываться в голове. — Боюсь, что да. — Сказал доктор, и это прозвучало как приговор. Альфа зажмурился, снов издал странный звук и, грубо пошлепав себя по щекам, выпрямился. — А... А если потеряем... Шанс еще будет? Раф замер, его пронзительный взгляд стал тяжелым и непроницаемым. Он долго молчал, подбирая слова. — Фагот... — Он начал медленно. — Я не провидец. Теоретически — да, шанс есть всегда. Но я бы на твоем месте не рассчитывал на «потом». — Он сделал паузу, глядя альфе прямо в глаза. — Организм, переживший такое... это не заводной механизм, который можно просто перезапустить. Последствия могут быть непредсказуемы. Гормональный фон может не восстановиться полностью. Может развиться устойчивое бесплодие на фоне психологической травмы. Может, он просто... не захочет больше никогда. Я бы не рисковал этим шансом, если есть хоть малейшая возможность сохранить то, что уже есть. Потому что «потом» может и не наступить. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и безрадостные. Они не оставляли места иллюзиям. Фагот сглотнул, чувствуя, как окончательное решение кристаллизуется внутри него, холодное и твердое, как алмаз, против его воли. Он должен был рассказать. Он не имел права молчать, но... Разве мог он позволить оборваться невинной жизни, что была зачата в их любви, из-за какого-то урода, что подорвал, сломал его бойкого омегу? — Я... — Сероглазый пытался найти слова, но в голове стояла полная каша, пытаясь переварить и уложить все произошедшие события. — Я не знаю... Но... Давай... — Фагот ломано кивнул. — Он меня убьёт... Шкуру сдерёт... Но это же... Наш ребёнок... Он не... Он не виноват, что... Голос альфы сломался окончатльно, он поднял глаза к потолку, словно стараясь сдержать слезы. — Раф, черт тебя дери, какого хуя ты вообще мне это сказал? — Фагот в порыве оттолкнулся от стены и беспокойно, закусывая губы и сдирая с них обветренные шкурки, провернул пару кругов. — Не сказать я не могу. — Тот прекрасно понимал состояния друга, но ничего поделать с этим не мог. — Думай, Фагот. Решение за тобой. Сказать ему — поставить на риск. Промолчать — дать шанс. — Раф, ты... Да как я могу... — Долговязый тяжело вздохнул и нервно усмехнулся. Длинные пальцы вновь вплелись в светлые волосы и с силой оттянули их, словно пытаясь этой болью отрезвить себя. — Черт... Черт, мать твою, Раф... Разве у меня есть выбор? Фагот тяжело вздохнул. — Что... Что я должен делать? В уголке губ Рафа дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Правильный выбор. Тяжелый, но единственно верный. — Он выпрямился. — Значит, слушай внимательно. Твоя задача номер один — не лечить, а ограждать. Его голова и так полна демонов. Твоя работа — не дать им вырваться наружу. Ты должен стать его тихой гаванью. Никаких разговоров о случившемся, если он сам не начнет. Никаких упреков, даже косвенных. Никаких нервных срывов с твоей стороны. Только абсолютное, стерильное спокойствие и безусловная любовь. Ты становишься его личным коконом. Ты должен создать вокруг него атмосферу такой безусловной безопасности, чтобы у его организма просто не было повода для новой паники. Потому что каждая паника — это удар по вашему ребенку. Понял? Ты — его щит от всего мира. И от его собственных мыслей. Также советую тебе взять отпуск, не знаю каким образом, ты его выклянчишь у капитана, но ты необходим омеге сейчас дома. Фагот ломано кивнул. — Я выпишу его сегодня после обеда, — продолжил врач более мягко. — Домашняя, знакомая обстановка будет для него менее травматичной. Раф достал из кармана халата блокнот, испещренный резким, угловатым почерком, вырвал листок и сунул его Фаготу. — Вот, схема. Успокоительное, чтобы хоть немного снять тревожность. Гормоны, чтобы выровнять фон, который сейчас похож на кардиограмму землетрясения. Витамины. И мазь, для той самой метки, на тот случай, если твоей слюны не хватит. Все по часам. Три раза в день. И я записал вас ко мне на прием ровно через неделю. Приедете, посмотрим, не разваливается ли он дальше. И, Фагот... — Он положил руку ему на плечо, и его взгляд стал пристальным. — Если что-то пойдет не так — температура, кровь, паническая атака, — ты не геройствуешь. Ты берешь трубку и звонишь мне. В три часа ночи? Отлично. В пять утра? Прекрасно. Понял? — Понял, Раф. Спасибо. — Альфа сжал листок в кулаке. Это была не просто бумажка, это был план операции по спасению. — Иди уже. Твое место сейчас там, — Врач мотнул головой в сторону палаты. — И запомни последний приказ: твое спокойствие — это его кислородная маска. Если ты начнешь паниковать, он задохнется. Держи себя в руках, черт возьми. Фагот кивнул, развернулся и пошел обратно, к двери, за которой осталась его поломанная вселенная. Но теперь у него в руке был не только груз вины, но и инструкция по ее сборке. И первый, самый важный пункт, был прост и невероятно сложен: быть рядом. Все время быть рядом.