Война на два фронта

Обратная дорога из больницы началась обманчиво спокойно. Фагот, все еще оглушенный новостью о ребенке, вел машину на автопилоте, украдкой поглядывая на Воланда. Тот сидел, прижавшись плечом к дверце, и смотрел в окно пустым взглядом. Ему было все равно. На все, что происходило. На альфу. На себя. На... на жизнь, что теплилась в нем, о которой он не знал. И это равнодушие добивало Фагота пуще любой ярости. Он порывался каждый раз взять его за руку, но постоянно одергивал себя, сжимая руль до хруста в костяшках. — Куда мы едем? — Просипел Воланд безжизненно, когда они остановились на светофоре, словно только сейчас осознал движение. — Домой, — ответил альфа, замечая, как брюнет враз напрягается и вжимается в сиденье, словно пытаясь провалиться сквозь него. — Ко мне домой? Я не хочу туда! Куда угодно, только не туда! Нет... Нет... Нет... — Начал лепетать еле слышно омега осипшим голосом, поджав ноги к себе, словно пытаясь стать меньше. — Продать этот дом к чертям собачьим! Сжечь!.. Уничтожить.. Кровать... Особенно, кровать... Фагот посмотрел на то, как грязные ботинки Воланда уперлись в чистый чехол сиденья, но он ничего не сказал. Эта маленькая деталь — следы уличной грязи в его идеальном мире — казалась ему справедливым наказанием. Он лишь тронулся дальше и наконец позволил своей руке оторваться от руля и лечь на коленку Воланда. Тот вздрогнул, но руку не скинул, лишь замер, ощущая это чужое, но единственно желанное тепло. — Мы обязательно его продадим, Воланд, обязательно. Сейчас мы едем ко мне домой. Ко мне. Ты слышишь? — Фагот постарался сделать голос ровным, но собственная дрожь пробивалась сквозь бархат. — Ты же помнишь, как нам там было? Помнишь, какой там вид из окна? Помнишь, как ты сидел на подоконнике и смотрел, как разливается закат? Помнишь, ты его пытался сфотографировать, но никак не мог настроить контрастность, чтобы передать на фото тот же цвет, как в жизни? Помнишь, как ворчал на это? Воланд не сразу, но кивнул, коротко и резко. Он успокаивался. Хоть он и продолжал обнимать колени руками, он заметно расслабился, когда место назначения было оглашено, а травмированное сознание выудило из глубин памяти приятные моменты, которые были закреплены за этим местом. Фагот смотрел на него, и от одного лишь вида этой вымученной покорности все его существо скручивалось от боли. Он позволил этому случиться. Он не уберег. Он его сломал. Скрипя сердцем и стиснув зубы, он повернул к дому и припарковался. Воланд, провалившийся глубоко в себя, не обращал ни на что внимания, отчего он вздрогнул, когда альфа открыл дверь с его стороны и мягко коснулся его локтя. — Пойдем домой, — мягко пояснил блондин, когда пустой взгляд уставился на него. Омега отрицательно дернул головой, на что долговязый тяжело вздохнул. Он готов был упасть перед ним, разреветься, захлебываясь виной и ненавистью к самому себе, но он должен был быть скалой. Он должен был вытащить его. И... их ребенка. — Ко мне домой, Воль... — Выдохнул еле слышно альфа, и брюнета слегка передернуло от обращения. Никто и никогда не сокращал его имени, отчего теперь он смотрел на него, как астроном на новую планету — с недоверием, но и с какой-то надеждой, что была скрыта глубоко внутри. Затоптана. Завалена. — Пойдем. Фагот протянул ему руку. Не сразу, словно на негнущихся конечностях, Воланд поддался, позволив альфе вывести его из машины и повести к подъезду. Каждый шаг давался ему с видимым усилием, будто он шел по колено в гудроне. В прихожей квартиры Фагота пахло деревом, старой книжной пылью и легким, знакомым мускусом. Безопасный запах. Воланд замер на пороге, переводя дыхание, а потом, резким, почти отчаянным движением, стянул с себя куртку и швырнул ее в угол. Он сделал это с такой яростью, словно сбрасывал с себя не ткань, а кожу. — Не надо... ничего говорить, — буркнул он, отрезая любые попытки Фагота заговорить. Его голос был хриплым и плоским. — Душ. Мне нужно... в душ. Он не смотрел на альфу, прошел вглубь квартиры знакомой еще с тех нескольких визитов дорогой, оставляя за собой невидимые следы на чистом полу. Фагот не стал его останавливать. Он молча последовал за ним, остановившись у двери в ванную. Воланд захлопнул ее с такой силой, что задрожали стены, а Фагот мысленно отблагодарил себя, что при ремонте квартиры много лет назад выбрал все-таки двери без замков. Дверь оставалась лишь символической преградой. И вот тут, в замкнутом пространстве, отгороженном от всего мира, одиночество и тишина навалились на Воланда с новой, чудовищной силой. Он включил воду, и шум наполняющей ванны должен был заглушить голоса в его голове. Но они стали только громче. Тише, омега. Тише. Принимай... Вся твоя гордость... сейчас вытечет из тебя... Он разделся, скидывая одежду, как трупные покровы, и не глядя залез в воду. Она была почти обжигающе горячей, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного холодка внутри. Он взял мочалку, налил на нее гель с цитрусовым запахом, который когда-то так нравился Фаготу, и провел по руке. И тут его прорвало. Это был не просто запах больницы или пота. Это был тот запах. Горький, приторный, вонючий. Он въелся в поры, пропитал каждую клеточку, поселился под кожей. Он чувствовал его везде. На шее, где зубы оставили рваные раны. На бедрах, где остались синяки от грубых пальцев. Внутри. Особенно внутри. Он начал тереть. Сначала просто быстро, потом с отчаянной, нарастающей яростью. Мочалка царапала кожу, но запах не уходил. Он тер грудь, живот, плечи, спину, пытаясь стереть память о чужих прикосновениях. Уйди. Уйди, уйди, УЙДИ! — Кричало что-то внутри него. Красные полосы проступали на бледной коже, превращаясь в сплошные багровые пятна. Он тер так, будто хотел стереть себя до костей, до небытия, лишь бы избавиться от этого клейма, от ощущения грязи, которая, казалось, сочилась из него. — Уйди... — Он застонал, сжимая мочалку в белых от напряжения пальцах. — Уйди, падаль... Слезы, горячие и бессильные, текли по его лицу, смешиваясь с водой и пеной. Он рыдал, давясь собственными рыданиями, продолжая свое самоуничтожительное скрабирование. Он не слышал ничего, кроме голоса в голове и шума воды. А в гостиной Фагот замер, прислушиваясь. Он не слышал слов, но через свою собственную, свежую метку на челюсти он чувствовал. Это был не просто шлейф страха или печали. Это была буря. Искаженный вихрь отчаяния, ярости, стыда и боли, который рвал его изнутри. Его омега тонул, и он не мог просто ждать на берегу. Он подошел к двери ванной и тихо постучал. — Воланд? — Его голос прозвучал глухо сквозь дерево. Ответа не было, лишь приглушенный, сдавленный звук, похожий на рычание затравленного зверя. — Я вхожу. Он нажал на ручку и толкнул дверь. Пар окутал его, а картина, открывшаяся ему, вонзилась в сердце острее любого ножа. Воланд, красный, как рак, сидел в воде, с безумным упорством водя по своей коже мочалкой в районе шеи, с которой стекала розоватая от крови вода. Его глаза были дикими, полными слез и ненависти — к себе, к миру, к тому, кто это сделал. — Перестань, — голос Фагота прозвучал негромко, но с такой неоспоримой властью, что Воланд замер на секунду. — Немедленно перестань. Он не стал ждать разрешения. Он подошел и, не боясь промокнуть, опустился на колени рядом с ванной. Осторожно, но твердо, он вынул мочалку из его сведенных судорогой пальцев и отшвырнул ее в угол. — До крови разодрал. — Тихо проговрил блондин, смотря на кроточащую метку. — Ну и подавно ей. — Рыкнул Воланд и потянулся было за молчалкой, что плавала в другом конце ванны, но альфа остановил его, мягко перехватив его руки. — Ты сейчас натрешь ее, усугубишь и шрам останется навсегда. — Голос Фагота против его воли дрогнул, он осторожно провел кончиками пальцев возле границы раны, стиярая дорожки крови. — А если мы ее залечим, она пройдет, шрам сойдет. Воланд смотрел на него, и в его глазах бушевала война. Он пытался вырваться, оттолкнуть, но Фагот был непреклонен. Он схватил его за запястья, не давая ему продолжать это самоистязание. — Отпусти! — Взревел Воланд, и это был первый по-настоящему живой звук, который он издал с момента нападения. Полный неподдельной, животной агонии. — Я должен! Он... его запах! Я чувствую его! Везде! Он во мне! Я не могу... Я не могу это вынести! Я грязный! Понимаешь? ГРЯЗНЫЙ! Он зарыдал, наконец, по-настоящему — громко, надрывно, с надсадными всхлипами, которые выворачивали душу. Все его тело тряслось в конвульсиях рыданий. Фагот не стал его урезонивать. Не стал говорить, что это не так. Он видел, что слова сейчас бесполезны. Вместо этого он, не отпуская его запястий, перегнулся через край ванны и обнял его. Обнял крепко, по-медвежьи, прижимая к себе мокрое, горячее, мыльное тело, не обращая внимания на то, что вода заливает его одежду, что пена прилипает к его коже. — Я помогу тебе. — Глухо прошептал он ему в ухо, прижимаясь щекой к его мокрым волосам. Его руки скользили по его спине, не давая ему вырваться, но и не причиняя боли — просто фиксируя, удерживая, давая опору. — Знаю, тебе больно. И я пронесу эту боль с тобой. — Долговязый мягко, успокаивающе покачивался из стороны в сторону, размеренно, чувственно поглаживая мокрую спину. — Я с тобой. Буду с тобой во всем. Мы справимся. Он чувствовал, как Воланд бьется в его объятиях, как его слезы текут по его шее, смешиваясь с водой. Постепенно, очень медленно, яростные рыдания стали сменяться глухими, бессильными всхлипами. Тело его обмякло, он перестал вырываться и просто повис на Фаготе, ища в нем точку опоры, единственное, что не рухнуло в этом мире. — Иди... Я... Я сам... Мне надо... — Попытался он выдохнуть, но голос был сорванным и слабым. — Тебе не надо... видеть меня... такого... — Вставай. — Вместо отговоров и пререканий, выдохнул Фагот в ухо брюнета. Тот орицательно качнул головой, но альфа, крепко обняв его, поднялся вместе с ним на ноги и, не вытаскивая его из ванной, прижал к себе всем телом, чувствуя, как промокает тонкая ткань рубашки от мокрой и горячей кожи омеги. Фагот мягко притерся щекой к виску брюнета, оставляя на нем свой запах. — Я сам тебя помою. Позволь мне. — Соскользнув руками со спины к талии, попоросил альфа. — Покажи мне, где больше всего грязи? Блондин не давил, он ждал, пока Воланд не сдался его воле и судорожно не провел руками по всему телу, но постоянно возвращаясь к низу живота и бедрам. — Хорошо, постой, не садись. — Фагот потянулся за мочалкой, выдавил немного геля на нее и было выпрямился обратно, когда раздался сухой голос сверху: — Больше мыла. Альфа просто кивнул и налил смачную порцию на мочалку. Он понимал. Это была не гигиена. Это был ритуал очищения. И он был готов совершить его, даже если для этого потребуется целое море мыла. Он поднял руку с губкой, но не сразу прикоснулся, давая Воланду возможность отпрянуть, приготовиться. Тот стоял, безвольно опустив голову, его дыхание все еще срывалось на прерывистые всхлипы. Фагот начал с плеч — с тех мест, что не несли на себе следов прямого насилия, но были испещрены красными полосами от его же ярости. Движения его были бесконечно медленными, почти церемонными. Он не тер, а обволакивал кожу пеной, смывая невидимую грязь своим прикосновением, своим вниманием. — Вот так... — Он шептал, больше для себя, чем для Воланда, водя губкой по ключицам, омывая шею, чуть ниже той самой, изуродованной метки. Он чувствовал, как мышцы под его пальцами напрягаются, и замедлял движения, давая им привыкнуть. — Не бойся... все хорошо... Пена стекала белыми ручьями по груди, животу. Фагот опустился на колени, чтобы быть ниже, и его движения стали еще более почтительными. Он добрался до бедер. Там, где кожа была покрыта сине-багровыми подтеками, его прикосновения стали похожи на причастие. Он не касался синяков напрямую, а омывал кожу вокруг них, словно заключая боль в круг своей заботы. Воланд стоял, зажмурившись, его пальцы впились в мокрые волосы Фагота, не отталкивая, а ища точку опоры в этом головокружении от стыда и странного, щемящего облегчения. Каждое движение губки было молчаливым вопросом: «Можно?» И его неподвижность, его позволение — беззвучным ответом: «Да». — Давай повернемся, Воль, — тихо попросил Фагот, и омега послушно, как автомат, развернулся, подставив спину. Альфа замер на секунду, глядя на выступающие позвонки, на следы от грубых пальцев, еще не успевшие побледнеть. Затем он прикоснулся губкой к его лопаткам и повел ее вниз, по линии позвоночника, смывая мыло, а с ним — может быть, крупицу того леденящего ужаса, что сковал его тогда. Он делал это с невозмутимым, почти священным спокойствием, но внутри него все кричало. Кричало от ярости к тому, кто посмел, от вины, что позволил, от боли за этого колючего, надломленного человека, что сейчас доверил ему свое самое уязвимое тело. Но ни одна из этих эмоций не просочилась наружу. Только руки — твердые, уверенные, несущие не желание, а очищение. Когда пена покрыла все его тело, Фагот отложил губку. Он просто провел ладонями по его спине, смывая остатки мыла, сглаживая напряжение в мышцах, запечатывая своим прикосновением только что проведенный ритуал. Потом он осторожно развернул его к себе. Воланд не сопротивлялся. Его глаза были закрыты, ресницы мокрые от воды и слез. Он был чистым. Внешне. И впервые за эти сутки его дыхание выровнялось, потеряв ту прерывистую, паническую ноту. Фагот взял большое, мягкое полотенце и, не вытирая, просто завернул его в него, как в кокон, забирая из воды, из этого места пытаемого очищения. Он держал его на весу несколько секунд, просто чувствуя его вес, его тепло, его жизнь, которую он поклялся защищать. — Все, — тихо сказал он, и его голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Все, Воль. Чистый. Ты чистый. — Нет. Я чувствую его... — Выдохнул он, утыкаясь носом в шею альфы, чтобы перебить тот чужой запах. — Это остаточное, Воль. Выветрится. Скоро. — Пробормотал Фагот, прижимаясь догим поцелуем к виску омеги. Он знал, что Воланд ему не поверит. Не сейчас. Но он будет повторять это снова и снова, каждым своим действием, каждым прикосновением, пока тот не поверит.