Война на два фронта

Пару дней спустя квартира Фагота больше не была просто жилым помещением. Она превратилась в санаторий для тяжелобольного, лазарет для души, где воздух был густым от непроговоренных слов и призраков прошлого. Пахло здесь не едой и не жизнью, а лекарствами, заварным чаем и тихим отчаянием. Воланд стал тенью. Он существовал в режиме энергосбережения: спал, сидел, смотрел в окно. Фагот перемещал его с кровати на диван, укутывал в плед, подносил ко рту чашку с чаем или тарелку с супом. Он делал это с выверенной, почти хирургической осторожностью, словно боялся разбить хрустальную вазу, которая уже дала трещину. Их дни текли по одному сценарию, и самым тяжелым был вечер. Воланд лежал на диване, укрытый пледом, его взгляд был устремлен в темнеющее за окном небо. Фагот сидел рядом и, как делал это часто, положив свою широкую, теплую ладонь ему на низ живота, поверх футболки. Он не гладил, не массировал. Он просто лежал, как живой, дышащий компресс, как щит. Внутри него все сжималось в ледяной комок. Он мысленно обращался к той крошечной, невидимой жизни: «Держись. Просто держись. Я здесь. Я не дам тебе упасть». Это была его мантра, его молитва. Прошло несколько минут. Воланд медленно перевел на него взгляд. — Зачем ты это делаешь? — Его голос был плоским, лишенным любопытства. Фагот не убрал руку.Его пальцы чуть сжали ткань футболки, нежно, почти неуловимо. — Он у тебя болит. Воланд чуть нахмурился.В его глазах, пустых и выцветших, мелькнула искра чего-то живого — недоумения. — Откуда ты знаешь? У меня ничего не болит. Фагот посмотрел на него, и в его серых глазах плеснулась такая бездонная, щемящая нежность, что Воланд невольно отвел взгляд. — Я просто чувствую, — тихо сказал Фагот. — Мне так спокойнее... Не болит, и на душе легче. — Он наклонился, приблизившись, и уткнулся носом в висок брюнета, делая глубокий, шумный вдох. Его губы коснулись кожи в легком, безмолвном поцелуе. — Ты пахнешь домом. Он не лгал. Он и правда чувствовал — не боль, а хрупкость. Угрозу. И его ладонь была единственным, что он мог противопоставить этой невидимой опасности. Воланд не стал спорить. Он снова закрыл глаза, позволив руке остаться на месте. Для Фагота это была победа. Маленькая, но победа. — Пойдем, я тебя искупаю, — пробормотал Фагот, притираясь к нему щекой, впитывая его запах, пытаясь своим перекрыть чужой, призрачный шлейф, который, казалось, все еще витал вокруг. Воланд ничего не говорил, не противился, отдавая себя как куклу, и это безволие резало Фагота острее любого сопротивления. Иногда, правда, он огрызался, и тогда в груди альфы теплился слабый огонек надежды — значит, где-то там, внутри, еще тлеет тот самый, колючий и живой омега. Пар стелился над поверхностью воды, запотевшее зеркало скрывало отражения. Фагот, стоя на коленях на холодном кафеле, мыл Воланда. Он не позволял ему делать это самому — боялся, что тот, оставшись наедине с собственным телом, увидит в нем не себя, а того, кто его осквернил. — Я сам, — тихо и без надежды говорил Воланд, отворачиваясь, когда мочалка касалась его спины. — Знаю, что ты у меня самостоятельный, — ровно отвечал блондин, не останавливаясь. Его руки, грубые и исцарапанные, двигались с невероятной нежностью. — Но позволь мне позаботиться о тебе. Пожалуйста. Он омывал каждую впадинку на ключицах, каждый позвонок, остро выступающий под кожей. Иногда Воланд вздрагивал и резко отталкивал его руку, если та приближалась к старому синяку или просто оказывалась слишком внезапной. Фагот безропотно отступал, давая ему пространство, вытирал пену с пола и через минуту возвращался, как ни в чем не бывало, с тем же упрямым спокойствием. Внутри же все переворачивалось. Каждое такое вздрагивание было уколом в самое сердце. Когда процедура заканчивалась, Фагот закутывал его в огромное, мягкое полотенце — в кокон, в укрытие — и отводил в спальню. Укладывал в постель, поправлял одеяло, подавал вечернюю порцию лекарств. — Спи. Я скоро, — шептал он, целуя его в лоб, и гасил свет. Его губы задерживались на коже на секунду дольше, чем нужно, впитывая тепло, пытаясь передать свое. Но путь его лежал не на кухню и не в гостиную. Он возвращался в ванную. Его лицо, только что бывшее маской безмятежности, искажалось. Он подходил к корзине для белья и, затаив дыхание, доставал оттуда то, что было на Воланде минуту назад. Он разворачивал белье, и его пальцы, эти самые пальцы, что только что были такими уверенными, начинали мелко дрожать. Он вглядывался в ткань, выискивая малейший намек, пятнышко, любой мазок. В эти секунды мир сужался до размера куска хлопка, а его сердце замирало в ледяном ужасе. Мысль «а вдруг?» была громче любого взрыва. И каждый раз, видя чистую, нетронутую ткань, он издавал сдавленный, прерывистый вздох — «Чисто. Пронесло. Еще один день. Еще один шанс», — и на мгновение закрывал глаза, чувствуя, как адреналин отступает, сменяясь слабостью, столь же всепоглощающей. Он выворачивал белье обратно и кидал его в корзину. Этот тайный, унизительный ритуал стал для него главной проверкой. Пока белье было чистым, была надежда. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь прерывистым, хриплым дыханием Воланда, что мягко ласкало кожу на ключице сквозь тонкую ткань футболки. Фагот никак не мог уснуть, в голове, как на заевшей пластинке крутился тот момент, когда он нашел разбитый телефон в траве. И тот образ жег ему мозг. Альфа мягко выпутлася из рук брюнета, пробормотал ему на ухо, что сходит в туалет и вернется, Воланд что-то мычал сквозь сон и обхватывал руками подушку, на которой только что лежал Фагот, утыкался в нее носом и снова проваливался в сон. Блондин, мягко подцепив пальцами телефон с тумбочки, пошел в ванную, сильно сжимая телефон пальцами. Он включил воду в раковине, создавая шумовой заслон, и лишь тогда, присев на корточки в углу, как преступник, набрал номер. — Фагот? — Голос Геллы был густым от сна. — Что случилось? Ты в курсе, который час? Четыре утра. Он сжал веки, пытаясь выдавить из себя слова. — Я... — Его голос сорвался на первом же звуке. Он сглотнул, попробовал снова. — Мне нужна твоя помощь. Консультация... профессиональная. — Братец, помощь в четыре утра? Это явно звоночки, говори, — Гелла мгновенно проснулась. В ее голосе не осталось и следа сна, только настороженность. — Ты в порядке? — Не мне... — Выдохнул он, и это прозвучало как признание в собственной несостоятельности. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как щетина впивается в ладонь. — Ему. На той стороне наступила пауза. — Кому «ему», Фагот? — Спросила она медленно. — Омеге моему, — просипел он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он никогда не представлял его ей так. Своим. — Чего? — В трубке послышался резкий звук — будто она резко села в кровати. — Я говорил, тебе, что мы работаем вместе... И говорил тебе про операцию... Ну и... Я подвел его. Не успел... — Погоди, — ее голос стал резким, как лезвие. — Хочешь сказать, ты позволил своему омеге участвовать в такой операции? В качестве чего? Приманки?! — Я НЕ ПОЗВОЛЯЛ! — Его собственный крик, приглушенный шумом воды, оглушил его самого. Он сжал телефон так, что корпус затрещал. — У нас все пошло по пизде с самого начала! Капитан поставил нас в пару, а он... он чертовски упрямый, с характером, ты бы его видела... Он просто не дал мне его отстранить! Гордость, долг, я не знаю... А я... я поверил, что он справится. Он... Он справился, он выжил, но... Это моя вина, что я его не защитил. Только моя. Слова вырывались наружу, обжигающие и бессвязные. Он задыхался. Повисла тягостная пауза, заполненная лишь гулом воды. — Ладно, — наконец сказала Гелла, и в ее голосе появилась осторожная, профессиональная твердость. — Отставить самобичевание. Сейчас оно никому не поможет. Как он? Говори. Это «говори», произнесенное с командной интонацией, заставило его выпрямиться. — Спит, — прошептал Фагот, и его голос снова стал шепотом, полным смертельной усталости. — Но это не сон, Гелл. Это... отключка. Бегство. Он как будто выгорел изнутри. Я делаю все, что могу... Глажу, обнимаю, трусь об него, как ебанутый кот... Я... — Голос его снова дрогнул, — ...я зализываю ту метку. Постоянно. Чужую. А он просто лежит и смотрит в потолок. И я не могу до него дотянуться. Я разбиваюсь об эту стену каждый день, каждый час. Он услышал, как она глубоко вздыхает. Шелест простыни. — Слушай, Фагот. То, что ты описываешь... Это классическая картина тяжелейшего ПТСР. Его психика построила крепость, чтобы выжить. Тебе потребуется время, чтобы ее взять. Или... ключ. — Ключ? — Он ухватился за это слово, как утопающий за соломинку. — Гелла, я хочу, чтобы ты с ним поговорила. Как специалист. Только ты. — Фагот, — ее голос стал мягче, но не менее твердым. — Он не станет говорить с сестрой своего альфы. Пойми. Он будет видеть во мне не психотерапевта, а твоего шпиона. Часть твоего мира, который он сейчас, возможно, подсознательно отвергает. Он будет закрыт. Это базовая психология. — Гелл, я бы не стал просто так тебя об этом просить! Особенно в четыре утра... — В его голосе снова прорвалась мольба. — Ты можешь найти подход к кому угодно! Он... он умный. Колючий. Ты бы видела, каким он был... Ты можешь достучаться! — Я могу, только если будет установлен контакт! А для этого нужен нейтралитет! — Она повысила голос, перекрывая его. — Если он увидит во мне твои черты... это может сработать в обе стороны. Или вызовет доверие к чему-то родному, знакомому, или — отторжение и проецирование на меня всей своей боли, всей своей ярости, связанной с тобой! Фагот сглотнул ком в горле. Его рука, сжимавшая телефон, онемела. — Связанной со мной? — Он прошептал с искренним недоумением. — Да он ничего ко мне не проявляет... — Ты его альфа, — безжалостно отрезала она. — И ты не смог защитить. Его разум, каким бы травмированным он ни был, это понимает. Или, что более вероятно, он винит себя. За то, что «опозорил» тебя, «осквернил» вашу связь. И мое присутствие будет лишь болезненным напоминанием об этом. Понимаешь? Он понимал. Он понимал слишком хорошо. Эта мысль съедала его изнутри все эти дни. Тишина, прорвавшаяся сквозь шум воды, стала давящей. — Но... — Голос Геллы снова смягчился, в нем зазвучали нотки не сестры, а врача, видящего сложный, но возможный путь. — Есть и другая сторона. Если в глубине души, под всеми этими слоями боли, он тоскует по тебе... по твоему спокойствию, по твоей силе, по тому безопасному месту, которым ты для него был... то эти черты... они могут стать тем самым якорем. Окном назад, в ту безопасность. Это риск. Высокий. Ты готов, — она сделала паузу, — к тому, что мое появление может либо качнуть маятник в сторону исцеления, либо окончательно добить его? Фагот закрыл глаза. Перед ним встало лицо Воланда — бледное, восковое, с глазами, в которых не осталось ни огня, ни жизни. Пустота. Он не мог так больше. Не мог. — Да, — выдохнул он, и в этом слове была вся его решимость. — Рискнем. Приезжай. Только... будь с ним... помягче. Осторожнее. Он... он очень хрупкий сейчас. — Фагот? — Гелла уловила невысказанное. Ее голос снова стал острым. — Что еще? Ты что-то мне не договариваешь. Я слышу это по твоему голосу. Что там? Воздух в легких застыл. Он посмотрел на дверь в спальню. — Он... — Губы Фагота едва шевельнулись. — Он в положении. И... он пока не знает. Мертвая тишина в трубке стала оглушительной. Ему показалось, он слышит, как бьется ее сердце. — Что?.. — Ее голос был беззвучным шепотом, полным неподдельного шока. — Ты... Фагот, ты в своем уме? Как ты мог ему это не сказать?! Это же его тело! Его жизнь! Его право знать, что с ним происходит! — А ЧТО Я ДОЛЖЕН БЫЛ СКАЗАТЬ, ГЕЛЛА?! — Его шепот превратился в сдавленный, яростный рык. Он вскочил на ноги, зажимая телефон обеими руками. — «Извини, что я тебя подвел, что позволил этой твари тебя изнасиловать, но, кстати, мы ждем ребенка, и из-за всего этого кошмара мы можем потерять его в любой момент, от одного неверного шага»?! ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТО ПОМОЖЕТ?! ОН И ТАК НИКАКОЙ! Эта новость добьет его окончательно! Врач сказал — любое потрясение, ЛЮБОЕ... — Его голос сорвался, перешел в хрип, — ...и все. Конец. Понимаешь? Конец. — Он все равно заметит! — Парировала она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности, а лишь отчаянная попытка достучаться. — Тело меняется, гормоны бушуют... Он не дурак. Он почувствует, что что-то не так! — А ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ЭТОГО НЕ ЗНАЮ?! — Он закричал в телефон, и тут же испуганно оглянулся на дверь, опасаясь разбудить Воланда. — Я знаю! — Просипел он, обессилено опускаясь на пол. — Но пока он не заметил... пока он не начал задавать вопросы... у нас есть время. Крошечное окно. Чтобы он хоть немного окреп. Хоть на йоту. Я не могу... — Его голос сломался, и он, взрослый, сильный альфа, разрыдался, прижав телефон к уху. — Я не могу потерять их обоих, Гелла! Ни его, ни... ни ребенка. Понимаешь? Я не могу. Пусть я и звучу как эгоистичный ублюдок... но я не могу. Из трубки доносилось лишь его прерывистое, хриплое дыхание. Молчание Геллы длилось вечность. — Ладно, — наконец, тихо и устало сказала она. — Я... понимаю твою логику. И решение врача. Это жестокий выбор. Но... — Она сделала паузу, и в ее голосе прозвучало неподдельное любопытство и боль. — Как это... вообще произошло? Как вы дошли до жизни такой? — Что? — Он не понял. — Ну... ребенок. Как твой омега оказался в положении? Вы же... работали вместе. Ловили маньяка. Фагот горько усмехнулся, вытирая лицо рукавом. — Он приперся ко мне в течку. Вломился в квартиру, запрыгнул на меня, и... все. Очнулись мы только дня через три. Бездумно. Случайно. Но... — Он сжал кулак, — ...но я не хочу терять никого из них. Ни его, ни этого ребенка, как бы он ни получился. Он... он уже часть его. Часть нас. Гелла молчала. Он слышал, как она ровно дышит в трубку, переваривая информацию. — Я поняла, — наконец сказала она, и в ее голосе прозвучала решимость. — Хорошо, Фагот. Я приеду. Созвонимся, когда я буду свободна. И буду осторожна. Со всеми... тремя вами. Фагот кивнул, словно она могла это видеть, и разорвал соединение. Телефон выпал из его ослабевших пальцев на кафель. Он остался сидеть на холодном полу, прислонившись к шкафчику, и смотрел в одну точку. Груз вины, страха и ответственности давил на него с такой нечеловеческой силой, что ему казалось — вот-вот кости треснут. Он поднялся, его ноги были ватными. Подойдя к раковине, он плеснул себе в лицо ледяной воды, пытаясь смыть следы паники. Он посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — измученное, осунувшееся лицо с безумными глазами. Спокойствие, — приказал он себе. — Твое спокойствие — его кислород. Он вытер лицо, выпрямил плечи и сделал глубокий, выравнивающий вдох. Тихо, крадучись, он вернулся в спальню. Воланд лежал в той же позе, его дыхание было ровным. Фагот осторожно лег рядом позади него, стараясь не потревожить его. Он не стал обнимать его, боясь внезапным прикосновением вызвать испуг. Вместо этого он просто придвинулся ближе, чтобы Воланд чувствовал тепло его тела, и положил руку на край его подушки, почти касаясь волос. Он лежал и слушал его дыхание, сверяя с бешеным стуком собственного сердца. И тогда случилось чудо. Небольшое, почти призрачное. Во сне, будто повинуясь древнему инстинкту, ища привычное тепло и защиту, Воланд медленно повернулся к нему лицом, врезаясь в его тело своим. Его рука, зажатая между ними, медленно скользнула по торсу альфы выше, к его груди и замерла, накрыв сердце долговязого. Фагот замер, боясь дышать. Сердце его пропустило удар, а потом забилось с новой силой — уже не от страха, а от щемящей, пронзительной надежды. Это был не осознанный жест, не прощение. Это было глубинное, животное доверие тела, которое даже в небытии сна помнило, где его безопасная гавань. Осторожно, с благоговейной нежностью, Фагот накрыл своей большой, теплой ладонью его холодные пальцы. Прижал их сильнее к своему сердцу, как бы пытаясь согреть, передать через кожу всю свою силу, всю свою любовь. И только тогда, чувствуя под своей рукой этот хрупкий знак жизни, он закрыл глаза и выдохнул. Напряжение последних дней хоть на йоту, но отступило, сменившись тихим, болезненным облегчением. — Все будет хорошо, — прошептал он в темноту, обращаясь и к спящему омеге, и к той крошечной жизни внутри него, и к самому себе. — Мы справимся. Это была не просьба и не надежда. Это была клятва, произнесенная в кромешной тьме. Клятва, которую он намерился сдержать, чего бы это ни стоило. И впервые за долгие дни эта мысль не вызывала у него паники, а наполняла тихой, железной решимостью.